Поцелуй меня

      — Поцелуй меня.              Лу Гуан так и замирает с губкой в руке. Чэн Сяоши как ни в чем не бывало болтает ногами, сидя на школьной парте. Из его рта торчит палочка от мороженого. К Лу Гуану наконец возвращается голос.              — Что, прости?              — Поцелуй.              — Я и с первого раза расслышал.              Но наивно понадеялся, что послышалось.              Лу Гуан откладывает губку в сторону — немного нервно получается, — когда весь маркер с доски стерт, и та вновь девственно белая.              — Чэн Сяоши, ты на солнце перегрелся?              Сяоши вздыхает так горестно, что Лу Гуан тут же понимает: сейчас начнется парад абсурда.              — Ся Фей говорит, я не смогу поцеловать парня.              Что ж, Лу Гуан не ошибся.              Так вот откуда ноги растут. Он даже не удивляется. Лу Гуан даже думает, что конец его терпению несколько ближе, чем он предполагал, а у Ся Фея — единственного открытого гея школы — несколько лишних зубов.              — Тебя взяли на слабо, — сухо констатирует он и идет к выходу из аудитории. Он в этом идиотизме участвовать не будет. Серьезно, ни за какие коврижки.              Сяоши делает еще один многострадальный вздох, соскальзывает с парты и шуршит следом, догоняя Лу Гуана уже на выходе.              — Так что?              — Что «что»?              — Поцелу-у-уй.              — Нет.              — Пожалуйста.              — Нет.              — Ну Лу Гуа-а-ан. Да брось, ну тебе сложно что ли?              — Что ли.              … Когда на следующий день Сяоши на глазах у всей школы (боже, дай мне пережить этого идиота), лезет своим языком в рот того самого Ся Фея, Лу Гуан даже не подозревает, что этот день уже стал точкой отчета в крахе его личности.              ;;;              Влюбиться — вообще не про бабочек.              Лу Гуан и не уверен, что было это чувство хоть когда-то, столько лет прошло, господи.              Влюбиться — про расквашенный нос на заднем дворе школы. А нечего было слухи мерзкие распускать.              И учителя потом руками развели:              — Лу Гуан у нас мальчик воспитанный, вы не подумайте…              — У него переходный возраст, сами ведь понимаете…              — Лу Гуан, тебя Сяоши надоумил, да?              А Сяоши потом сидел рядом, пока кровь фонтанировать не прекратила.              Влюбиться — про прогулы совместные. Зайти перед школой, увидеть его, босого, сонного, растрепанного… Трогательный залом от подушки на щеке и солнце, запутавшееся в волосах. Почувствовать, как сердце ухает куда-то в пятки. И не пойти никуда, наплевав и на уроки, и на проверочную работу, которую потом после уроков придется писать. Рухнуть спать вместе и щекой к плечу прижаться. Случайно. Просто кровать тесная, а они уже почти взрослые.              Влюбиться — про прикосновения украденные, ненавязчивые. Те, от которых ни у кого и мысли не возникнет… Просто капюшон вывернувшийся заправить, и по голому кусочку шеи кончиками пальцев мазнуть. За рукав к себе потянуть — резко, чтоб спиной в грудь впечатался. Потому что в телефон смотрит, бестолочь, а надо на дорогу.              И, может быть, совсем-совсем изредка, когда от жажды горло пересыхает и совсем невмоготу становится — проснуться посреди ночи, наткнуться взглядом на оголенные ключицы и грудь, мерно вздымающуюся, и потерять разом сон. Ошпариться о горячую кожу ладонью. Всего один раз.              Или, может, тысячу…              Влюбиться — про одежду одну на двоих; про сериалы до полуночи, пока не вырубит; про домашку по алгебре, в школьном туалете списанную; про одеяло, на плечи накинутое.              Всю радость — напополам, переживания — тоже.              …Влюбиться — про ревность удушливую. Она, как дыры от пуль — прямо в сердце, насквозь.              В параллели новенькая. Хорошенькая, да?              Бах!              Ты видел нового капитана сборной по баскетболу? Черт, я, кажется, би.              Бах!              Скажешь маме, что я у тебя? Я у Ся Фея ночую сегодня.              БАХ! БАХ! БАХ!              Дыры от пуль убивают. Ревность — тоже.              От пуль дышать перестают, от ревности — нет, к сожалению.              Какие там к черту бабочки?              ;;;              Чэн Сяоши с себя футболку через голову стягивает, а затем и брюки школьные. Лу Гуан тут же в сторону взгляд отводит, надеясь, что в полумраке раздевалки его щек, окрашенных в алый, не заметно.              Чего он там не видел?              В том и беда: все видел.              Не видел бы — может, легче жилось бы. А так — знакомы тысячу лет, но Сяоши за какое-то ничтожное лето раздался ввысь и вширь, Лу Гуана даже обогнать умудрился.              И там тоже обогнал.              Черт…              — … короче пусть идет лесом, сил нет терпеть эти загоны.              Лу Гуан только сейчас понимает, что не слышал ничего. Пальцы в дверцу шкафчика вцепились намертво, аж запястье онемело.              — Лу Гуан? Ты чего там завис? Переодеваться не собираешься?              Собирается. Сейчас только в штанах все к базовым настройкам вернется, чтоб не тянуло аж до искр из глаз, и сразу переоденется.              — Оу.              Да что ж тебе на месте не сидится…              Сяоши уже рядом с ним стоит. Все еще в одних боксерах. И все-все через эти боксеры видно.              С-сука…              — Понима-аю, у меня последнее время постоянно так, — Сяоши смеется. — Я на той неделе думал, шорты мои порвутся к чертовой матери. Хочется трахать все, что движется.              — Можно подумать, ты себе в этом отказываешь, — сквозь зубы цедит Лу Гуан, а мысленно молится о том, чтоб Сяоши оказался как можно быстрее и как можно дальше от него и его натягивающей ткань брюк эрекции.              — Сходи в туалет, я тренеру скажу, что у тебя живот прихватило, — и хлопает Лу Гуана по плечу. Лу Гуана этим коротким прикосновением вдоль позвоночника до самого копчика прошивает.              … Когда он выходит на площадку спустя десять минут, проведенных в запертой кабинке, Сяоши при виде него заговорщически ухмыляется и пропускает мяч в свое кольцо.              — Десять штрафных кругов, — кричит Лу Гуану тренер. — Чэн, будешь отвлекаться, побежишь рядом!              ;;;              — Поцелуй меня.              Кажется, Лу Гуан это уже где-то слышал.              Кажется, это было еще в школе. Сегодня — они студенты третьего курса. Универ один, факультеты разные. Они когда документы подали, никто даже не удивился.              — Эти палочки твикс в один уник пошли? Можно подумать, кто-то другого ожидал.              И впрямь, Лу Гуан другого и не ожидал. Как-то само собой получилось — всегда ж все вместе делали.              Все, кроме…              — Ну же, один поцелуй.              Сяоши даже сфокусироваться на нем не может, как следует. В глазах пьяные искры веселья плещутся.              Они всем курсом ночь напролет сессию закрытую отмечали. Хорошо отметили — вон, половина уже пала смертью храбрых, разместившись на всех горизонтальных поверхностях.              Вторая половина разбрелась по коттеджу — кто курить, кто сплетничать.              А Сяоши все неймется, будь он неладен. Нарезался на все годы вперед, а сном до сих пор не срубило. Чэн Сяоши полон талантов, прямо-таки загадка природы.              И талант не замечать очевидного у него тоже имеется.              — Спи иди, — Лу Гуан его лениво от себя отпихивает и с дивана встает. Сейчас бы голову стылым воздухом освежить, а не в душной комнате с пьяным Сяоши мариноваться.              На улице очень хорошо.              Лу Гуан особо и не пил, но прохладный воздух и те ничтожные промили в крови нейтрализует.              — Гуан-Гуан…              Лу Гуан не оборачивается даже. Знал, что следом выйдет. Всегда ведь за ним таскается, сатана лохматая.              Лу Гуан ведь как думает? Сяоши по чужим постелям шатается, но ни в одной больше разу не бывает. Ладно, в школе был Ся Фей, с которым, вроде как…              Это исключение.              О-о-о, Лу Гуан рад бы не знать этих подробностей, но знает.              Знает, что у Сяоши есть специальный парфюм — на тот самый случай. (Лу Гуана от этого запаха тошнит). Знает, что презервативы во внутреннем кармане бумажника лежат. (Лу Гуан их еще в старшей школе однажды нашел). Знает, что Сяоши, где бы он ни был час назад, всегда вернется до полуночи. Золушка, блядь, китайская.              И Лу Гуану думается — ну, спит он со всем, что движется, и что теперь? Это все временное. Несерьезное. Просто удовлетворение физических потребностей, как в ванной подрочить, нет?              Зато Лу Гуан — постоянное.              Ведь все всегда напополам, и жизнь напополам, и счастье, и разочарования. Все на двоих, кроме…              — Гуан-Гуан…              И твердая грудь к спине прижимается, руки вокруг торса оборачиваются.              … кроме чувств, Лу Гуана душащих.              ;;;              А через несколько дней Лу Гуан перестает быть постоянным.              Вот так внезапно и без предупреждающего выстрела в небо.              Чэн Сяоши съезжает с их с Лу Гуаном квартиры. У них с новым парнем, кажется, серьезно. Кажется, впервые за жизнь.              Кажется, его зовут Вейн.              Лу Гуан не слышит ничего. Только отмечает про себя — Сяоши не рассказал. Ни где познакомились, ни как давно. Просто в один вечер Лу Гуан застает его, вещи собирающего.              Извиняется, смеется неловко, шутит невпопад. Сам на себя не похож, а Лу Гуан, кажется, умирает медленно.              Костяшки пальцев распухают к утру.              Сердце, наоборот, сжимается в груди, словно усыхает.              ;;;              Голос у Сяоши дребезжащий. Лу Гуан в трубку телефона мертвой хваткой вцепляется.              Ничего необычного — просто Сяоши позвонил, спросил, как дела.              Ничего необычного — просто Сяоши никогда ему раньше не звонил. А зачем звонить тому, с кем видишься каждый день несколько лет подряд?              Теперь вот они в тех отношениях, где позвонить проще, чем увидеться. Так бывает — с университетом водоворот новых событий разносит людей друг от друга, и Лу Гуан ожидал этого.              Но ожидать — не значит быть готовым.              А у Лу Гуана рой вопросов на языке, и все они друг о дружку запинаются.              Где ты? С кем ты? Счастлив ли?              ;;;              Наверно, тупо это — ждать.              Каждый день просыпаться и надеяться, что все вернется, будет, как раньше.              Лу Гуан невидящим взглядом персонажа по карте гоняет, на кнопки геймпада давит бездумно и все не может ответа найти: почему не признался?              Почему промолчал, когда Сяоши был рядом, был с ним?              Наверное, боялся стать таким же — временным отвлечением, способом юношеские потребности удовлетворить.              У Сяоши всегда все просто было — захотел рядом с собой тепла физического, встал, пошел и взял. Завтра еще раз. И послезавтра.              Сегодня — симпатичную девчонку — студентку, — соврав, что учится в университете и пару-тройку лет в паспорте себе накинув.              Завтра — с тем самым барменом из той забегаловки, помнишь? Смазливый такой, смазливее тебя.              Но в какой-то день Сяоши перестал Лу Гуану о своих похождениях рассказывать. Может, почувствовал что-то. Может, совесть, наконец, проснулась. Хотя как может проснуться то, чего сроду не было?              И началось: парфюм этот, на тот самый случай. Душащий приторный запах, кому он, блядь, вообще нравится?              Красноречивый квадратик в бумажнике. «Достань карту, рассчитайся, у меня руки в соусе».              А потом Сяоши приходил к Лу Гуану домой, первые час-два глаза упорно отводил в сторону, и пахло от него фруктовым гелем для душа.              ;;;              Лу Гуану двадцать пять.              Время — клейстер неприглядный, тянется-тянется, как вечность, и Лу Гуан учится жить дальше. Почти с чистого листа.              Жаль, кнопки reset жизнью не предусмотрено. До заводских настроек не сброситься.              Только тащить за собой все системные ошибки и каждый день начинать не с желания жить, а с мысли — как проклятого Сяоши из головы выбросить? Из сердца тоже было бы славно.              Лу Гуан тащит с собой все свои воспоминания, ответов не находит, только сожаления, сожаления…              Ему и гарантий никто не давал, обещаний тоже, а все равно надломилось что-то безвозвратно, ни скотчем замотать, ни клеем залить. Просто Сяоши был, и Лу Гуану этого было достаточно всегда.              Просто рядом. Пусть с кем хочет спит, но возвращается.              А теперь — вещи собраны, квартира опустела, кепка с дурацкими ушами на шкафу пылью покрылась.              ;;;              — Ты мне своим видом всю клиентуру распугаешь, — бариста — Лу Гуан имени не помнит, — в руки сует стакан с кофе.              — Было бы кого распугивать.              Лу Гуан недалек от правды — кофейня эта богом забыта, Лу Гуан почти никого здесь не видит, когда перед работой заходит. Маленькие точки, вроде этой, обречены, когда в мире есть «Старбакс».              Он задумчиво трет подбородок рукой и ладонь корябает — побриться забыл. Снова.              Когда Лу Гуан со своим холодным американо к студии подходит, телефон в его кармане вибрирует. Номер незнакомый.              И едва он берет трубку, как застывает на месте. Стакан из пальцев выскальзывает. Коричневая жижа по асфальту растекается.              — Я в городе. Увидимся?              А сердце, кажется, биться начинает.              Живое, оказывается, не сдохло.              ;;;              — Слушай… Ты бы был с ним поосторожнее. Не то чтобы это мое дело, но… Ходят про него слухи всякие.               И Лу Гуану хочется рассмеяться. Расхохотаться припадочно, и наверное, получилось бы, не будь так тревожно-кисло в желудке.              Серьезно? Они каких-то пару лет не виделись, а Сяоши уже хвост из слухов до самого Нанкина отрастил? Тала-а-антище.              — В общем, он не к тебе одному резко яйца подкатывать начал.              И Лу Гуана это словно пощечиной по лицу бьет.              Он сам в отношениях за это время был дважды.              Аж дважды.              Всего дважды…              А сколько раз он просыпался с именем Сяоши на губах, болезненно-возбужденный, в простынях, пропитавшихся потом? Не сосчитать.              ;;;              — Ничего, если я с другом буду? Мы в маге вместе учились. Еще Цяо Лин хотела увидеться, помнишь ее?              Конечно, ничего.              Конечно, помнит.              ;;;              И вот он стоит напротив. Думает с минуту, словно сомневается: «какое расстояние теперь между нами приемлемо?». И, наконец, ладонь протягивает.              Теплую.              И Лу Гуана этим теплом топит.              И словно всех этих лет и не было никогда.              Чэн Сяоши другой. Но тот же. Вот такой парадокс. В звуке его голоса нет ничего от тех разбитых истеричных ноток в трубке посреди ночи несколько лет назад.              Но он словно вернулся к старой версии себя. Той самой, где алгебру в туалете списывали и уроки прогуливали.              Повзрослел. Плечи распрямил, не сутулится больше.              Красивый.              Боже, какой же он красивый.              ;;;              — Кому надо, те из-под земли достанут. У меня подруга есть — всю жизнь в друга влюблена была, так добилась своего! Потому что по-настоящему любит. Вот так вот.              У Лу Гуана руки на бокале сжимаются так, что не ровен час — стекло лопнет.              Языкастый «друг» Сяоши — с ним Лу Гуан знаком часа два от силы, — уже успел выбесить так, как никто и никогда в жизни.              По-настоящему, значит?              А у него, блядь, не по-настоящему было, раз Сяоши из его жизни свалил на несколько лет?              А потом вспоминает: а когда он, собственно, Сяоши добивался? А теперь уже о чем тут говорить — столько воды утекло.              Лу Гуану только взгляда хватает, чтоб понять — особенный он для Сяоши, «друг» этот. Ничего неуместного или непристойного — вот только Сяоши его в плечо толкает и картофель фри в рот заталкивает, мол, захлопнись, чучело мое красноречивое.              И тот послушно замолкает.              Лу Гуан руки побелевшие от бокала отдирает и капли конденсата салфетками вытирает. Комкает зло, на стол бросает. А те на пол с кромки скатываются. Лу Гуан нагибается, чтоб поднять с пола — негоже ведь мусорить…              … Они под столом, оказывается, за руки держатся.              Друг, значит, да?              — Я курить, — Лу Гуан едва не вскакивает. Цяо Лин взгляд обеспокоенный вслед бросает.              Черт… Лишь бы за ним не увязалась, не хватало еще душу перед ней выворачивать.              На улице ресницы инеем покрываются. Лу Гуан ладони трясущиеся в рукава прячет, ежится зябко.              Сяоши, гребаный ты… Лу Гуан даже обозвать его не может.              Мы ведь несколько лет не виделись. Скучал, чуть не свихнулся.              А ты скучал? Да? Точно?              А какого хрена тогда тебе обязательно свои руки бесстыдные совать куда ни попадя? Проклятая тактильность Сяоши — лапает все, что движется.              И Цяо Лин, бедная, весь вечер, как на пороховой бочке — взгляд обеспокоенный с Сяоши на Лу Гуана переводит. Плохая была идея — вчетвером встречаться. Надо было с Сяоши один на один пересечься и расставить все точки над i. Выбросить, вырвать из груди это все, потому что всему есть предел.              — Не знал, что ты куришь, — Лу Гуана от этого голоса до самых пят прошивает. Пробирает холодами Арктики. Ну вот за каким чертом ты следом притащился, а…              Лу Гуан не отвечает. Взгляд короткий на Сяоши бросает и снова отворачивается.               Говорят, овчарки — самая дрессируемая порода в мире. Брехня. Лу Гуан на Сяоши надрессирован так, что ни одной овчарке не снилось. Тот рядом встает, а Лу Гуану и смотреть не надо — он чувствует. По запаху.              Теплый, родной.              И ни намека на тот дурацкий парфюм. Интересно, он им все еще пользуется?              Лу Гуан на Сяоши натаскан годами, видимо, чувствовать, вынюхивать его везде.               И Сяоши достаточно слово сказать, и все.              Позвонил с пару дней назад, это свое «увидимся?» весело в трубку бросил.               Словно бы не пропал на два, блядь, года с радаров. Словно бы не закрыл за собой дверь, оставив Лу Гуана стоять посреди развалин. Собственное сердце у ног валялось, билось в предсмертной агонии.               Посмешище.               — Я и не курю, — Лу Гуан плечами пожимает. — Просто душно стало.               Сяоши хмыкает. И Лу Гуана обходит, чтобы напротив встать. В глаза заглядывает из-под волос смольных. И смотрит выжидающе, словно что-то сделать собирается.              Нет, пожалуйста…              Лу Гуан и рад бы не смотреть в ответ, а теперь уже не получается. Теперь Сяоши стоит совсем рядом, горячий пар с губ срывается.               Щеки с тепла раскрасневшиеся.               И он подается вперед.              И Лу Гуан медленно умирает в крепких объятиях.              — Прости за всю ту чушь, что он наговорил. Язык без костей, мы часто из-за этого ссоримся.               Мы.               И словно бы прочитав мысли Лу Гуана, Сяоши добавляет:              — Мы друзья просто. В смысле… ну было пару раз, сто лет назад, в универе еще, но…              Господи, лучше заткнись.              Чэн Сяоши, снова, будто в голову Лу Гуану залез, замолкает.              В его руках тепло. Лу Гуан плавится быстрее, чем сугроб в плюс сорок.              — Какой же ты придурок, — говорит наконец Лу Гуан. И честнее этого он никогда и ничего в своей жизни не говорил.              Не бестолочь. Не идиот. Придурок.              В это слово Лу Гуан вкладывает все.              И то, как Чэн Сяоши с фестиваля фейерверков в десятом классе сбежал, а потом через пару дней счастливый Лу Гуану признался, что у него случился первый раз.               — Это так романтично, да? Все фейерверки смотрели и напивались с одноклассниками, а мы…              И покраснел до самых корней волос. И как-то оборвал сам себя, словно бы осознав, что лишнее ляпнул. А Лу Гуану показалось, что он оглох.              И то, как они однажды с Вейном поссорились грандиозно, до разбитых телефонов и губ. И Сяоши сказал тогда, позвонив посреди ночи:              — Не понимаю — что, блядь, со мной не так?              А Лу Гуан захотел ответить:               — С тобой все так. С тобой все нормально, в сто, тысячу, миллион раз лучше, чем просто нормально. Ты просто глупый. Влюбчивый.              А вслух сказал:              — Футболка твоя в шкафу, чистая. Хочешь — приезжай.              И то, как они на третьем курсе вместе пришли в ресторан прямо в разгар смены Лу Гуана. Вейн этот — глаза лисьи — вежливую улыбку держал на лице ровно до момента, пока Сяоши в туалете не скрылся.               — Терпишь?              И вежливость вся сползла. Слезла, как кожа змеи в линьку. И клыки плотоядные обнажились.              И Лу Гуан понял — Вейн знает. Все-все знает про Лу Гуана и чувства его безнадежные, и глумится, паскуда. Догадался или…?              Лу Гуан в конце смены расшиб полный разнос фужеров, и у него их все из зарплаты вычли.              … Лу Гуан говорит это придурок почти с нежностью. Только Сяоши его нежность не уперлась.               И все же…              Не отстраняется. Тихо смеется, и смех этот в груди у Лу Гуана вибрацией отдает.               Так и держит в своих объятиях, и на один короткий миг Лу Гуан закрывает глаза.               И притворяется, что Сяоши все-все понимает.               ;;;              — Поцелуй меня.              На губах улыбка, в глазах — нет. В глазах напротив нет и искр пьяных, как в тот — последний — раз. Веселья тоже нет, только горечь полынная и тоска. — Прости, — Сяоши рукой по лицу устало ведет. — Я какую-то чушь несу, прости.              Сяоши больше не пьет. И не улыбается.              Стоит на пороге квартиры Лу Гуана. Кепка на шкафу за три года, наверное, уже с пылью срослась.              — Можно, я у тебя переночую? Я ненадолго, правда, завтра же жилье пойду искать.              Вещей у него нет от слова совсем. Словно бежал, словно гнались за ним.              Лу Гуан не задает вопросов. Сяоши все-равно все сам ему расскажет. Не сейчас, может быть, не сегодня, но когда-нибудь точно.              ;;;              — Он с другими спал все это время. Нет, ты просто прикинь, паскуда какая! Он нам квартиру снимал, а сам на два дома жил. Ты, кстати, Ся Фея из параллели помнишь?..              Сяоши смеется почти истерично, а Лу Гуану хочется злостно подумать: а нечего быть таким наивным. Заслужил.              Но не получается совсем. Вместо этого думается: никто такого не заслуживает. Боль Сяоши в его собственном сердце резонирует с такой мощью, словно его самого предали, и Лу Гуан, может, и нашел бы этого мудака, и задушил бы, не колеблясь.              Только знать он о нем толком ничего не знает — Сяоши, словно чувствуя, в подробности не вдается. Ни адресов, ни явок, ни паролей.              ;;;              Сначала звучит это:              — Я же нравлюсь тебе, да?              Затем:              — Значит, Вейн был прав.              И наконец:              — Поцелуй меня.              Впервые в жизни Лу Гуан бьет своего лучшего друга.              ;;;              Злость на утро на нет сходит. Не надо было бить его. Просто дурацкая школьная шутка с поцелуем этим, а Лу Гуана словно кипятком ошпарило. Весь гнев, вся боль, годами накопленные, выплеснулись.              Но зато становится понятно — Сяоши знать не знал ничего, и если бы не Вейн…              ;;;              — Прости меня.              Лу Гуан молчит. У Сяоши губа рассечена, скула лиловая. Лу Гуана иглой вины в самое сердце бьет.              — Правда, я… Мы с Вейном постоянно срались из-за этого, он мне все тебя припоминал, ультиматумы ставил. Господи, какой я дебил. Я… я не знал, что ты…              Сяоши словами захлебывается, и Лу Гуан видит: болит.              У Сяоши правда болит все, он на Лу Гуана затравленно смотрит глазами, полными вины и отчаяния. Едва не плачет.              Лу Гуан вздыхает. Разворачивается и вглубь квартиры идет.              — Футболку дать?              ;;;              И тогда…              Все, кажется, налаживается. С «другом» этим, Лю Сяо, оказывается сошлись на почве схожих ран сердечных, переспали пару раз по глупости, и на этом все закончилось.              Дружба только не закончилась.              Бесить он Лу Гуана меньше, конечно, не стал, но в состояние, близкое к приемлемому, перешел.              … Они с Сяоши больше не школьники, не студенты даже.              Постель они не делят, в баскетбол вместе не играют и толстовки с капюшонами, которые выворачиваются постоянно, не носят.              Как Сяоши и обещал — он у Лу Гуана надолго не задерживается, квартиру быстро находит и потихоньку там обустраивается.              Она у него уютная — Лу Гуану нравится. Спальня прямо под крышей, потолок скошен. Наверное, здорово засыпать, глядя на небо ночное через небольшое окно мансарды.              ;;;              А еще…              Чэн Сяоши с Лу Гуаном себя ведет осторожно.              Не боязливо, но словно бы с особой аккуратностью. Они теперь обедают вместе почти каждый день, — и однажды Сяоши под столом его ступней касается. Совсем ненавязчиво, случайно даже, и Сяоши застывает. Лу Гуан перестает жевать. Сяоши краской заливается и на стуле ерзает, уходя от касания.              Слишком много в этом касании того, что им недоступно больше.              — Слушай, — Лу Гуан палочки в сторону откладывает. — Не надо со мной, как с вазой обращаться, я давно уже переболел.              Потуги Чэн Сяоши его не задеть ненароком равносильны пытке. Он ведь не был таким никогда. На шее повиснуть? Регулярно при каждой встрече. Переодеться прямо перед Лу Гуаном? Естественнее этого действа на всем свете нет. А теперь сидит, смущается, едой давится.              И уж ноги-то под столом Лу Гуан в состоянии вытерпеть. Он не мальчик в пубертате в конце концов.              — Переболел? — тупо переспрашивает Сяоши каким-то отстраненным голосом, и Лу Гуан кивает. Кивает, правда, не самому Сяоши, а лапше в своей тарелке.              Иначе Сяоши точно увидит — врет.              ;;;              Иногда Сяоши в фотостудию Лу Гуана заходит, и пока тот с работой заканчивает, тихо рядом садится, и голову на чужое плечо роняет. Лу Гуану кажется, что кислород весь из комнаты выкачали. С работой он в такие дни совсем поздно заканчивает.              Лу Гуан к этим маленьким жестам, да и к возвращению Сяоши в его жизнь привыкать боится. Хочет, конечно, чтоб надолго, чтоб навсегда, но боится.              Все словно бы, как было раньше и совсем по-другому.              Лю Сяо Лу Гуана бесить меньше не стал, но, может, прав он был тогда? Может, у него, Лу Гуана, с Сяоши все же по-настоящему, раз до сих пор выламывает?              ;;;              — Фото на память!              Сяоши с камерой к Лу Гуану подскакивает, руку на шею закидывает. — Ну-у же, давай, у нас последние совместные фотки с первого курса универа.              «Кто тебе в этом виноват», — Лу Гуану горько думается. Но руке на шее радуется — все на круги своя, значит, возвращается.              Сяоши ни о чем, видимо не думается, он к Лу Гуану чуть ли не всем телом прижимается, камеру на них наводит и знак мира выставляет. Щелкает несколько раз и, руки с шеи Лу Гуана не убирая, принимается полученные кадры листать в галерее.              — О, эта ничего, да? — фото улетает в избранное. Сяоши листает следующую и хохотом взрывается. — Смотри, у тебя тут лицо так скукурузило…              Последний слог вместе со смехом в воздухе повисает. Взгляд Сяоши с глаз Лу Гуана вниз соскальзывает и так же стремительно снова назад возвращается.              Он вдруг осознает их положение — стоят, тесно друг к другу прижавшись. Так, как не делали тысячу-другую лет, кажется.              Лу Гуан забывает, что когда-то умел дышать.              Ты же всю жизнь об этом мечтал, и что теперь?              Теперь его паника сметает лавиной.              Его просто размажет, сотрет в ничто, если это будет не то, что он думает, не то, на что так горячо надеется. Он больше себя собрать не сможет.              Поэтому он отворачивается первым.              Руку Сяоши с себя стряхивает.              — Пошли уже, есть хочу.              Лу Гуан давно уже ни на что не надеется — разучился.              ;;;              Так часть их рутины снова становится совместной. Поужинать на неделе, сходить в выходные на фильм, съездить с соседнюю провинцию к Цяо Лин в гости.              Иногда к их рутине подмазывается Лю Сяо. Многозначительные взгляды на Лу Гуана бросает, ухмыляется — беззлобно, ребячески даже, — но молчит.              И за руки их держащимися Лу Гуан больше ни разу не видит.              ;;;              — Ты мне умным сначала показался, а теперь смотрю на тебя — дурак дураком.              — Прости?              Лю Сяо стоит на пороге его студии, и это удивительно. Сяоши с ним нет, что удивительно вдвойне.              — Придет минут через двадцать, я специально пораньше, — отвечает он на невысказанный вопрос. — Он очень старается, — говорит с упреком.              Лу Гуан хочет спросить: ты о чем, блядь, вообще?              Хочет вскинуться раздраженно: а как именно старается? Я тупой, я не заметил, можно поподробнее?              Но вместо этого:              — Не говори так, словно что-то знаешь.              И тут же понимает: а ведь знает. Все-все знает, от начала и до конца. И понимает. И именно поэтому крутится неподалеку, чтобы в случае чего Сяоши поддержать, поймать, если оттолкнут. Если Лу Гуан оттолкнет. Как будто бы Лу Гуан на это способен.              — Нет, ну точно дурак, — Лю Сяо по студии, как кот в собственном доме, передвигается. Все с любопытством осматривает, трогает. — Я вот смотрю на тебя, — он оборачивается, — и понять не могу — что он нашел в тебе?              Лу Гуан дышать перестает.              Судя по всему, Лю Сяо знает гораздо, гораздо больше.              Лю Сяо выжидает драматичную минуту.              — Так и думал, что ты ничерта не понял.              Лу Гуану кажется, что у него почва из-под ног уходит. Что за чушь ему тут Лю Сяо…              — Слушай. Это не мое дело. Честно. Мне плевать на тебя, но мне не плевать на него. Я пока тебя не встретил — думал, что он, как в типичной дораме, в друга своего влюблен. Без-от-вет-но. И если б ты знал, как я ненавидел тебя, ты б заплакал, — Лю Сяо сухо смеется. — Ты же знаешь, что мы спали? Угадаешь, когда я твое имя первый раз услышал?              Лу Гуан словно бы в пол корнями врастает. Все его тело отказывается двигаться — так и моргает молча на этот поток откровений.              — А потом он мне плакался на своего друга, который его отталкивает постоянно. А потом он встретил Вейна. Ага-а-а. Даже не знаю, кто из вас больший идиот, если честно.              — Я не…              Лу Гуан словами давится.              — Нет уж, дослушай до конца, раз мы тут собрались таким дивным дуэтом. Он таскался за тобой всю старшую школу, уверенный, что ты не смотришь на него так, как он на тебя. Боялся даже подумать о чем-то в контексте горизонтальной плоскости и тебя. Знаешь, что самое уморительное? — лицо Лю Сяо вопреки сказанному не выражает ни намека на юмор. — «Он совсем не такой, ему такое не интересно». Вот что он про тебя говорил. Серьезно, я тебя увидел, и подумал, что он слепой был все это время, и как-то это от меня скрыл.              Между ними провисает тишина. Лу Гуан, кажется, забывает, как нужно разговаривать. Рот, язык, артикуляция — вот это все.              — И он тебя не тащил во всю ту грязь с Вейном, не хотел марать. А угадай, на кого он это выливал, не думая? О чьих чувствах не заботился? Кому нылся несколько лет подряд, что в отношения не умеет? А все почему? Потому что вы, два дебила, блядь, поговорить нормально не могли за столько лет!              Лю Сяо в ответ на сложное лицо Лу Гуана только брови скептически вскидывает. И, видимо, решает добить этот парад честности финальным аккордом.              — Историю мою помнишь? Про подругу?              Лу Гуан кивает.              — Я не дружу с девчонками. И не дружил ни-ког-да.              ;;;              Лу Гуан за Сяоши весь вечер наблюдает. И теперь он все, наконец, видит. Как Сяоши старательно взгляд отводит. Как пустыми глазами в экран смотрит. Как на вопросы Лу Гуана рассеянно отвечает.              К концу фильма, наверное, даже сказать не сможет, что за фильм они смотрели, как главного героя звали, и чем вообще все закончилось.              Пальцы по-дурацки в ведре попкорна сталкиваются, и Сяоши, словно школьник, руку выдергивает. Словно обжегся. Скулы румянцем заливает.              Лу Гуан улыбку прячет в плече, отворачиваясь. Тоже — словно школьник.              ;;;              Они это уже проходили.              Дежавю вышибает из легких Лу Гуана весь воздух. Чэн Сяоши уже говорил ему это. Неоднократно.              И Лу Гуану каждый раз приходилось сгребать остатки своего достоинства. Приходилось затыкать свое рвущееся наружу желание, свою жажду, потребность, заталкивать ее назад, откуда она вылезла.               И отказывать.              А Чэн Сяоши, не считая первого раза, не настаивал. И, блядский боже, как же Лу Гуан теперь был ему за это благодарен, потому что он бы абсолютно точно не выдержал и согласился, если бы Сяоши был капельку настойчивее.              И скорее всего, они бы наворотили глупостей и разошлись бы уже тысячу раз, спалив все вокруг дотла. Впрочем, откуда им теперь узнать…              Лу Гуан сбивал себе костяшки в кровь каждый раз, но зато оставлял сердце... не целым, но хотя бы в приемлемом состоянии.              … И вот они снова здесь.              — Поцелуй меня, — просит Лу Гуан.              И его сердце барахлит. Предательски сбоит, бьется истеричными толчками о грудную клетку, потому что Сяоши смотрит на него огромными глазами. Ясными, чистыми. И с каким-то трепетом Лу Гуан понимает: волнуется. Пальцами рукава нервно теребит. Привычка старая, как мир.              Лу Гуан просит об этом кого-то впервые в жизни. Почти робко. Почти так, словно им по пятнадцать и у обоих ноль какого-либо интимного опыта, и они стоят в темноте школьной раздевалки или под раскидистым деревом на краю баскетбольной площадки после второй смены, и скоро охранник начнет обходить школу и обязательно их застанет…              Сладкая фантазия рассеивается реальностью.              Реальность не такая сладкая, но зато — настоящая.              Чэн Сяоши все еще смотрит на него. Что-то обдумывает. В кой-то веки не делает импульсивных поступков, а ждет. Терпит. Возраст делает людей терпеливыми. Возраст учит людей ждать. О, Лу Гуан владеет этим навыком виртуозно.              Твою мать, Сяоши, десять лет.              Что нам мешало разглядеть друг друга целых десять блядских лет?              Но ведь лучше поздно, чем…               И Лу Гуана рывком тащит вперед, когда Сяоши просто кивает.              И улыбка у Сяоши мягкая, сухая.              И пахнет от него так… не парфюмом тем дешевым, а Сяоши. Так, как пахнет только от Сяоши.              Это похоже на падение с тарзанки. Лу Гуан никогда не прыгал, но уверен — примерно так это и ощущалось бы. Когда сердце норовит пробить ребра и все внутри замирает от восторга и ужаса.              Пальцы Сяоши в его волосах.              Тихий низкий стон на его языке.              ;;;              Им было пятнадцать. Лу Гуан очень, очень хорошо это помнит. Просто кто-то в классе неудачно пошутил. Просто открыл свой грязный рот и сказал громко:              — А может, вы двое — педики? Таскаетесь вечно, прилипнув друг к другу. Спите, поди, тоже вместе?              Сяоши какой-то шуткой отмахнулся, все посмеялись и забыли.              Лу Гуан забывать не собирался.              Лу Гуан, кажется, тогда впервые столкнулся с таким разрушительным чувством бессильной ярости.              Впрочем, не совсем уж бессильной. Силы в нем было — хоть отбавляй, и сила эта на волю рвалась. И Лу Гуан решил, что не станет себя сдерживать. Он вцепился в лацканы школьного пиджака одноклассника на заднем дворе школы, не думая даже, что он один, а их четверо. Чэн Сяоши остался на отработке пропуска, и Лу Гуан, честно говоря, был даже рад, что его рядом не было. Ни к чему ему такое видеть.              Лу Гуан никогда в жизни не дрался так отчаянно.              А уже после, сидя дома у Сяоши, который его, изрядно потрепанного, с каплями крови на белом воротнике, у ворот школы догнал, Лу Гуан смотрел на Сяоши, ощущая невероятную усталость.              А еще — чувствуя себя виноватым.              Потому что как еще себя чувствовать, если накинулся с кулаками на того, кто, по сути, не то чтобы что-то далекое от истины сказал?              Толку-то было драться, если Лу Гуан теперь искал в себе хотя бы намек на отторжение при мысли о Сяоши в том самом контексте и не находил?              Он никогда не думал об ориентации даже — просто у него был Сяоши, а у Сяоши — он, Лу Гуан, и на этом все вопросы заканчивались.              — Что на тебя нашло? — спросил Сяоши, когда кровь из носа Лу Гуана, наконец перестала фонтанировать. — У него же язык без костей, вечно чушь несет.              — Вот именно. Чушь, — буркнул Лу Гуан. — Грязь всякую…              — Грязь?              — Про то, что мы… спим.              Сяоши помолчал многозначительно. Кровавую тряпку в руках потеребил, ладони пачкая.              — Тебя это задело? Что кто-то так думает? — тихо спросил он, взгляд от Лу Гуана пряча.              А Лу Гуан в ответ промолчал.              ;;;              — Послушай, если у тебя давно никого не было, и тебе просто хочется… — Лу Гуан сглатывает. Он и сам не знает, почему это говорит. Слова сами лезут из него, словно говорит не он вовсе, а его бесконечные сомнения.              Сяоши смотрит на него с непониманием.              Глаза осоловелые, волосы растрепанные. Он сидит у Лу Гуана на коленях — теплый, как солнце, разморенный возбуждением и лаской.              — Если тебе просто нужно как-то… сбросить напряжение, это ничего, — Лу Гуан прядь за ухо заправляет. — Я пойму, если это так.              И с каким-то усталым отчаянием Лу Гуан осознает: ведь правда поймет.               Не скажет ни слова, если сейчас они дойдут до точки невозврата, перейдут ту черту, за которой нет ничего больше (для Лу Гуана точно), и Сяоши просто исчезнет, передумав, — даже при таком раскладе Лу Гуан не скажет ни слова. Покорно сделает все, о чем бы Сяоши не попросил.              И наконец до Сяоши доходит. И глаза его округляются, пальцы в ворот Лу Гуана мертвой хваткой вцепляются.              — Ты думал… Думаешь, я с тобой просто сбросить напряжение хочу? Ты правда так думаешь?              И в его глазах такое количество обиды напополам с виной… Лу Гуан снова падает.              А Сяоши его ловит.              Он лбом в его плечо утыкается. Трется о него, как пес нашкодивший.              — Я бы никогда, ни-ког-да не сделал этого с тобой только, чтобы… сбросить напряжение. Слышишь меня?              И оставляет влажный поцелуй на шее.              Кажется, у Лу Гуана какой-то непомерно тяжелый груз с плеч падает.              Все-таки, он — постоянное.              … Сяоши, оказывается, именно такой, каким Лу Гуан себе множество раз представлял, лежа в темноте своей спальни. Когда вся кровь устремлялась на юг и мысли из головы выветривались, и оставалась только жгущая веки фантазия.              Податливый.              Чувствительный.              Чувственный.              Пальцами жадными в бедра Лу Гуана вцепляется, когда тот рвет упаковку презерватива. Одной рукой вниз тянется, чтобы направить, чтобы помочь опуститься на себя, и глаз не спускает.              Глаза не отводит всю ночь.              Тянет на себя, стон хриплый губами ловит, целует глубоко и в перерыве снова в глаза: я так долго этого ждал.              Толкается еще глубже, сильнее, срывается на стон и снова в глаза смотрит: прости меня.              Простипростипрости.              Я люблю тебя.              Они не отпускают друг друга до самого утра. Просто потому, что могут. Потому, что нуждаются. Потому, что точно знают: нужны.              А на небо ночное через небольшое окно мансарды и впрямь смотреть здорово.