Конец света

«Чтобы пережить конец света, вы должны сначала пережить друг друга».

Замкнутые пространства сводят с ума. Особенно, когда ты живёшь в грёбанной конуре с мерзкими тебе чужаками, готовыми вскрыть тебе глотку и утолить жажду твоей кровью, если не найдётся воды. Нет-нет-нет, конечно, Ева, Сэм и малыш Эдриен не такие. Они правильные, справедливые! Вот только... Они смотрят на своего строгого лидера Джоша и, разумеется, Бобби как-то иначе после смерти Мэрилин. Дико, нет, абсолютно дико, но Джош не понимает, чего бедолаги так напугались. Можно подумать, до этого никто не умирал. Не через извращённые издевательства, но умирали же? На кухне пахнет хлоркой — сегодня мыли пол. Теперь он сырой и блестящий, да и, падла, скользкий, что наглядно демонстрирует Джош, поскальзываясь на резком повороте при выходе из комнаты. Ева молча окидывает его глазами, обратившимися на оборванный вздох при внеплановом перекате на пятки, с застывшим в них раз и навсегда страхом. Взмахом рук мужчине удаётся вернуть баланс и сесть за стол, отдёрнув подол огромной майки. Угроза приложиться копчиком о бетон пошатнула чашу внутреннего спокойствия. Все до одного робко обмениваются короткими взглядами в напряжённом и одновременно успокаивающем безмолвии. Однако в взглядах заметно раздирающее презрение и в безмолвии слышится осуждение. Ева сидит на корточках с тазиком, её медленная от гнетущих будней рука подцепляет плавающие в нём форты, чтобы отсесть на шаг ближе к розетки и приняться сушить их феном. На кухне пахнет кофе — его тоже удалось выпросить из подсобки. Джош давится за малым разбавленной водой чёрной жидкостью на полстакана. Сердце дрожит от вечного волнения, будоража воспалённое сознание. Его моргала уставлены в самое дно, где, при тщательном рассмотрении, заметны кофейные крупицы. Мысли, словно заевшая кассета, стопорятся на одном: они тебя убьют, они хотят тебя убить, они, точно, тебя убьют. Шум электроприбора затихает, исчезает и причина молчать. — Говори, Эдриен, что язык в жопу засунул? — с звонким стуком Джош опускает пустую, битую у горла кружку на потресканную поверхность стола и нервно переплетает свои мозолистые и бледные пальцы в замок. В острые локти норовят въестся занозы, оживляющие среди прочей меланхолии. Покрасневшие глаза с полопавшимися капиллярами смотрят на предположительных заговорщиков, как на призраков: рассеянно и неуклюже, будто их здесь нет, будто огромные от таблеток зрачки больше ориентируются на звук. Сила — страшная штука. Нет, реально страшная, ведь, когда человек оказывается в изоляции, оторванным от доступных некогда благ, то командует тот, кто сильнее. Как там говорится? Выживает сильнейший? Вот-вот. Никто не смеет перечить, да что там... Никто не смеет отстаивать свои права, справедливость и своё мнение. Любое лишнее слово, косой зырк могут привести к чему-то ужасающему, никто не знает, чему именно, но точно знают, что ужасному. Эдриен выдыхает весь воздух из лёгких, укрощая в себе животный страх перед своим же братом. Ева для него отныне не последний человек. Чёрт возьми, она ему нравится, и Джош в курсе, больше — ему стрельнуло в голову дать дурацкое обещание не трогать её. Кто бы подумал, что его воспримут серьёзно? Эдриен давится горечью подобия кофе для храбрости, прежде чем невозмутимо — по крайней мере, так звучит в его ушах — высказать претензию: — Уборка бункера — дело каждого. Почему для того, чтобы сделать лучше всем нужно унижаться? — слёзы от жалости своего положения пропускают в слова дрожь обиды, льющей через край. В горле образуется ком, преодолев который по щекам ливанёт солёная вода. Рудяной краешек сухих и потрескавшихся губ лидера дрогает в насмехательской усмешке. Так вот в чём дело. От части братишка прав: главному даже в голову не приходило отказать в просьбе позаботиться об их жилье — не успелось. Правда, Ева единственная, кто сразу полагаюсь больше на инстинкты мужчины, чем на правильность его соображений. Там уж заинтриговала красавица. Ей пришлось переступить свою гордость и отдаться мерзким рукам властвующего ублюдка. Джош поспешно кивает, переваривая лихорадочно бившие в мозгах мысли вместе с наездом. На деле, его заносит не туда: паника слишком настойчиво твердит об его одиночестве среди большинства, что явно настроено против него. Существование становится невозможным, когда ты один против всех, когда тебе не с кем просто разговаривать без фальши. Эдриен ударяет по столу в припадке, всё время терзаясь отсутствием ответа, ответа за свои действия. Огромные болты устремляются на него, подмечая подтрясывание от безнадёжной злости сводящейся к тревоге и старому-доброму страху. Джош приближается немного ближе, сильнее налегая на хлипкий стол и нависая над ним. — Она всего лишь попросила разрешения, прекрати жевать сопли, слабак, — в звуках, которые называются человеческой речью, не было ни жизни, ни сожаления. Она полностью потускнела, превратившись в злой, пугающий рокот. От вида, как на жидкости появляются круги от дрожи, окутывающей Эдриена, Джош получает мутный оттенок злосчастного удовольствия. Во рту осушающий привкус едкого кофе. Он облизывается впредь не отвлекаясь от занимательного зрелище: попытки противостоять. Занимательно до выпуска адреналина в бурлящую кровь. — Ты принудил её — это не похоже на просьбу, — отчаянно стоит на своём младший братец, чувствуя, как каждый, хоть и слабенький, ударчик выводит обидчика из опьянённого всякой дрянью сознания. Так недолго и нарваться, но надо держаться за что-то, например, благородство. Если не будет чего-то устойчивого, скажем, света маяка, на который всегда можно идти, то безумие сожрёт все внутренние стержни и принципы, удерживающие в себе, до чиста. Джош поддерживает ладонью потяжелевшую головёшку за подбородок. Слушать бедных и пушистых несказанно утомляет. Всем давно известно, что многие черты уже переступлены. Он перешёл Рубикон, и теперь нет пути назад. «Ты плохой, а мы хорошие, бе-бе-бе» — звучит оно так. Вот они, праведники и борцы за мир во всём мире. Гляньте с другой стороны, жестокой и, пожалуй, такой, какой есть сама жизнь. До лысого вождя, не додающего необходимых ресурсов, до коих людишки жадны, был другой вождь — Микки. Кто из них справляется лучше неясно. Разумеется, в мнительных и обеспокоенных дальнейшим разумах всплывает добрая ностальгия по скупому старику, да вот воды много с тех пор утекло, жизней, к слову, тоже. — Послушай меня... — веки Джоша прикрываются, силясь потушить воспламеняющийся внутри огонь, но тот только вспыхивает, отчего мужчина хватает оппонента за воротник и кричит до выступающей на виске вены, прямо в лицо, — Я трахнул твою бабу, потому что ты сам баба! Ты грёбанная киска! Жалкое ссыкло! В рожу разозлённого лидера прилетают влажные шорты, пахнувшие хозяйственным мылом, ванилью и отдалёнными нотками прежней затхлости. Хлёсткое соприкосновение с тряпкой спасают Эдриена, ведь, пока избавляется Джош от блокировки зрения вещицей, ему удаётся спасти свою шкуру и отодвинуть стул с мерзким визжанием ножек по плитке. —... Отнеси Бобби... — еле слышно просит Ева, вроде не вмешиваясь и предотвращая сцепку. По правде матке, ей гораздо обиднее за себя, чем за своего защитника. Всё возвращается к привычной тяжести в воздухе, но не более. Охота возразить, но нечего, поэтому Джош хмурится и чутка морщит нос с сердитостью уставляясь на женщину. Бестолочь. Он медленно поднимается, показательно никуда не торопясь, и шлёпает до комнаты, где всё это время, насыщенное перепалками, ожидал Бобби. Подошва присасывается к мытому полу, вынуждая приложить усилие, дабы оторвать ногу с неприятным звуком. Псих уже тянет клешню сквозь щёлочку, услышав про постиранную шмотку. Зная его, хереешь с мысли о том, что нагота удерживает его от разгуливания посреди кухоньки, а не солевой круг. Причём, любой из двух возможных. — Сука, — Джош отвлекается на знакомую ему лужу, почти попавшись второй раз, если бы пальцы дружбана не хватали беспорядочно его руку, не зная с какой стороны зайти, чтобы шорты, зажатые в кулак, отдали ему. — Да, держи-держи, — бросает нужное навстречу цепкой лапе и захлопывает дверь за ним. Удручает возвращаться за стол, осадок от потухшей злости в виде пепла оседает на душе. Лучше не возвращаться, второй раз соскочить с темы не удастся. Бобби вываливается из своего заточения и тут же дрёпается на плоскую задницу, отскакивая, как намочивший хвост кот. — Блядь, ты видел? — возмущается главный суетолог коллектива, вытягивая морду и вздёргивая бровью, словно не до конца соображая, как же так произошло. Глупо что-либо отвечать, все всё видят, следят друг за другом, как звери. Естественно, тройка «хороших ребят» больше походит на овечек, миленьких таких, чего не скажешь о двух серых волках с пеной у рта и кровавым оскалом, поджидающих тихой и тёмной ночи. В ответ — тишина, выражающая омерзение и не желание иметь больше общего, чем вынужденная мера жить в тесном подвальчике. Бобби зачем-то вытирает руки об ушибленное место и обходит мимо кухонных шкафчиков в неизвестных никому поисках. Для остальных выплыла вторая акула, мешающая вяло протестовать или просто только пробовать в зубастую морду первой. Эту деталь сложно не заметить и Джошу, кой прижимается спиной о каменную стену, пронизывающую своей стылостью до самых костей. Так ли он одинок, пока с ним его брат? Нет, речь не про Эдриена, а про его лысого психа, от скуки роющегося в захламлённых никому не нужным мусором полках. Они одинаковы, едины. Дебилизм завоёвывает с каждой секундой всё больше и больше извилин мозгов Бобби, что давно пустил свои пугающие изменения на самотёк. Он выделяется из унылых выживших своей лёгкостью, которую ему обеспечивает ранее упомянутое скудоумие. Высокая и худощавая фигура, щеголяющая в одних фисташковых шортах по костлявые колени, горбится, как дикий зверёк расцарапывая себе дорогу к драгоценной или не очень находке. — О да, детка, — выбивает из клеи угрюмой тиши самодовольное бормотание сыщика. Что же там? Можно почку ставить, что какая-то безделушка. Джош поворачивает голову в сторону своего почти что близнеца, не реагируя на вытворяемые им проделки. Ему легче имитировать одобрение, дабы поддерживать их крепкую связь. Горло сковывает сухой кашель, сгибаемый книжкой и составляющий капли крови на ладони. Три пары заинтересованных глаз перескакивают на дерущий, глухой звук. В них параноик видит желание поиграться с его мёртвым телом, что толкает его во свояси. Нельзя доставлять им удовольствием от собственной слабости, от её одного только вида. Они растерзают его, как звери, сдерживающая расправу разница постепенно тает. Хотя, уходя глубже в думы воспалённой черепной коробки, существует ли она, эта чёртова разница? Ладонь ударяется о дверной косяк, когда Джош ломится к ящику, в котором спрятаны от чужаков таблетки. Все в замешательстве. Все, кроме Бобби, что точно знает, зачем и куда движется отпетый злодей, потому даже не провожает его взглядом, будто ничего не происходит, сбивая с толку ещё сильнее и делая реальность менее реальной. ... Они придут за ним сегодня или позже. В ближайшее время. Мысль о неизбежном вяжет на натянутых нервах узлы, обостряя ситуацию. Загвоздка в том, что опасения провоцируют без пяти минут сверженного лидера предпринять что-то первым, а если все опасения это плод поехавшей крыши? Может, ничего ему и не угрожает. Поторопись он, пути назад не будет. Однако и верить, что расправы не будет, слишком наивно. Это случится рано или поздно. Джош давится таблетками, глотая сразу горсть, его спасает неосторожность, из-за которой добрая часть вываливается на пол. Никогда не знаешь во скольких таких таится его смерть. Паранойя уходит в спящий режим, даёт часа два на отдохнуть, чтобы вернуться и ударить с новой ебейшей силой. Авось там-то частички адекватности разобьются в щепки. На кухне пахнет сыростью — всё же помещение подвальное. Никто не признаёт, но уже все знают, что что-то в Сэме переменилось. Причём раз и навсегда. Он сидит на стульчике и время от времени одаряет всех вежливой и в силу всех обстоятельств — пожирающего его сумасшествия —искренней улыбкой. Ядерная атака уничтожила землю, загнала в ловушку, чтобы медленно уничтожать тех, кто осмелился выжить. Безысходность на грани безумия. Самая забавная и страшная картина из всех существующих: видеть, как мозг уступает животным инстинктам. И вот... Сэм неестественно дёргается после удара пластиковой коробочкой из-под фильма. Его реакция слегка заторможена и слишком терпима, ведь дурацкая не обнадёживающая улыбка вновь растягивается на его лице. Бобби закидывает руку через его плечо, нависая позади и водя грязным от пыли пальцем по надписям. Создаётся впечатление, что ему сложно читать или это специально так выставлено от скуки. — Боевик, для взрослых, в главных ролях.... — зачитывает вслух лысый кретин, открывая рот от фальшивого изумления и сильнее тиская в недообнимании удивительно приятно пахнувшую копну волос. — Я понял-понял, — неловко смеётся ботан, не вникая в суть текста перед лицом и отпихивая пристающего с каждой секундой всё настырнее мужчину позади. Какого-то хрена никто ничем не помогает. Вот и вся ценность объединения добряков. Сэм перестаёт восприниматься в их числе всё сильнее и сильнее с течением грёбанных дней. Внутри Эдриена захлёстывает жгучее ощущение неправильности и отвратительности от разворочавшейся картины. — Сходи к Джошу, вы же любите вместе смотреть фильмы, а нам нужно продолжать уборку... — ждёт во имя спасения собственных глаз, а никак не друга-соперника. Благородство успевает искривиться и оставить перемену незамеченной. Слова не радуют. Почему-то не радуют. Парочка успела друг другу наскучить или же всё дело в Сэме? Бобби выпрямляется, представая во весь свой внушительный рост, и дует обиженно тонкие губы, демонстративно продолжая читать описание фильма уже про себя. — Из-за доброты предложил... — врёт в ответ на враньё. Только что вышедший Джош невольно становится свидетелем того, что становится причиной резкого сжатия сердца. От него отдаляется единственный человек, к чьей близости он привык. Вероятно, это реально исключительно привычка, но на деле её сила гораздо страшнее. Вместе него теперь придурок Сэм. Что Бобби в нём так нравится? Как всегда более глубокие мотивы тяжелы для принятия, потому покоятся на дне, на поверхности мелкие обидки, как на зло срывающиеся с языка и создающие балаган. И вот одна из них: почему высокий тупица не предлагает попялить в телек своему другу? Необоснованная ревность, несуществующая ранее и не имеющая право на своё существование, ёкает в сердце, кое просто кровью обливается от вида знаков внимания в адрес зашуганного Сэма. — Я посмотрю, как называется та хренотень, что у тебя в руке? — обнажает ряд верхних зубов, моргая от принятой дозы, туманящей разум, и беспокойных нервишек. Ева чувствует всеми фибрами души: не к добру оно. Она берёт в руки таз с заметно потемневшей от грязи водой и норовит унестись в полутьму коридора, как её окликивает знакомый, раздражённый голос, с обладателем которого не хочется иметь недомолвок и чего серьёзнее: — Эй, если из вас, вонючих блядей, кто-то посмеет тронуть датчик, то я лично выдавлю вам ваши болты, — предупреждает Джош, как будто всё насчёт фильма решено и то уже не обсуждается. Девушка не удосуживается хотя бы кивнуть и уходит с концами. Бобби касается пальцами виска и, не глядучи, взмахивает той же рукой на прощание, игнорируя до боли натяжные отношения с молчаливой Евой, за коей тут же вдогонку следует Эдриен. От чего он постоянно её успокаивает? Знает только, если и существующий, то до края насмешливый, Бог. Двое мужчин с оголённым скальпом перебрасываются взглядами сощуренными от ехидства глаз. Длинный даже сдавленно и не продолжительно хихикает. У злыдней друг с другом всё в порядке, главное не разделять, тогда лодка в тихой гавани начинает раскачиваться. И тут происходит страшное... Лодочку нахрен взрывают. — Надо же... Она была моей любимой актрисой... — Сэм тыкает меж пальцев кинолюбителя, ненароком разглядев известное имя. Шутка заходит слишком далеко. О том смекает даже Бобби с опаской озираясь на невольного свидетеля, сминая губы в тонкую линию в попытке удержаться от радостных лыб. Сэм готов ради доброй нотки ностальгии остаться наедине с извращенцем на два часа. Прошлое не вернуть, а с будущим ещё предстоит мириться. Стоит ли оно того? Для кого как. Джош напрягает скулы до отрезвляющих неприятных ощущений. Лучшее в отрезе от мира, правил — полное познание себя. Тебе не нужно утруждаться строить паиньку, твой внутренний монстр вылезает из подкорок души и становится истинным лицом. Не нужно врать себе, отказывать в желаемом — не для кого так стараться, тем более после всех ошибок и потерпевший неудачу проб жить мирно. Джош остро нуждается в придурки Бобби, вечно находящемуся в себе и далеко не в себе одновременно. Делить его, никому ну ненужного, было просто ударом по гордости. — Ты меня не слышал, брат? — сипло от подавления напрягшихся связок, грозящих сорваться на крик из-за подкатившей агрессии, переспрашивает Джош, милосердно давая шанс выправить печальное положение. Виновник сложившейся несуразицы вновь чешет затылок, напоминая глупое ходящее в народе замечание, якобы жест присущ слабоумным долбаёбам. Вероятно, истина в сём наблюдении на каком-то уровне и присутствует. Сэм резкими, почти не связанными и непредсказуемыми движениями вертит головой. Ему плевать в силу кого произойдёт выбор: с ним фильм не посмотрят при любом раскладе, либо они медленно свалят к себе, либо будет драка, скандал. Парнише некуда идти. Из-за удручающих и муторно одинаковых будней яркая сцена не считается плохим развлечением на ночь глядя. Показывать наслаждение от схлёстки категорически нельзя. Небольшое правило, позволяющее остаться крайним. Всё идёт по избитому временем сценария, как рассудок Джоша съезжает, возникают навязчивые мысли на подобии предательств, желания чей-то смерти: лидер неспешно приближается к Бобби, который незамедлительно прибегает к тактике «ничего не вижу», упулившись в чёртову коробочку с диском. Вера в действенность методики слепа и непоколебима. Какого чёрта его глупость смешит? Джоша отпускает. Настроение меняется с скоростью смены кадров в киноплёнке. Его большие стеклянные глаза поглядывают на третьего лишнего, не много смутившись своих перепадов, ведь нельзя только грозиться, порой следует и преподать урок. Сегодня явно не день из числа воспитательных. — Съеби уже, — возвращается стрекочущий рокот, ползущий по стенкам и доходящих до нужных ушей с лёгким отставанием из-за не быстрого восприятия и отпечатывания прямой команды в башке. А юмористу всё смешно. Его конкретно так ломает от невозможности выплеснуть свою гордость и веселье, от того ловкач при выдохе, маскированной усмешке, дёргает невзначай плечами. Описание боевика почти заучено наизусть. Сэм не уверен в точности расслышанного и всё же встаёт на ноги. Две болезни, смертоносные болезни, изживают всех, будь то маленькая небрежная кухонька или просто. Постепенно. Однако весело. Бобби прыскает с долго сдерживаемого смеха, когда силы терпеть стремительно равняются с нулём, и указывает прямой ладонью в сторону удаляющихся шагов: — Бля, вот мерзкий ты. Он хороший парень, — нисколечко не правдоподобно заступается мерзавец, только и ждавший секунды поугарать с уничтожающего быта их коллектива. Бобби вертит головой, как некогда игрушка у него в тачке. Голубые бездушные глаза при новых поворотах всё чаще и чаще стопорятся в подозрительно приоткрытых губах. Джош прикрывает незначительно веки, делая глаза визуально уже. Победа? Можно и так сказать. Чувство победы не забываемо, ничего прекраснее нет на белом свете, пусть она и до тошноты мелочная. Потрескавшиеся губы магнитит к тем, что напротив, вынуждая соприкоснуться в чём-то для них неприлично мягком и невесомом. Если приматываться к деталям, то ранки на коже дают о себе знать, принося болезненные ощущения. Если не последний, то предпоследний шаг в сторону саморазрушения преодолён. Не таблетки, не кровь на бледных руках, не ненависть преследующая его средь тёмных поворотов бункера, ударяющая затылок каждым потупленным взглядом трусов. Его разрушение — слиться воедино с безмозглым идиотом, не думающим о завтрашнем дне, не думающем вообще. Выдающие мразотную натуру, хитро сощуренные глаза цвета забытого неба. Неба, с которого в один миг на землю посыпались ракеты. Непредсказуемая глубина непостижимого. Бобби волнует только смех и секс. Катастрофа, что порой пачкает неумело веки чёрными тенями, хрен знает зачем. Джош не спрашивает. Никогда и не о чём. Просто молча смотрит, въёбывая в мозги тупорылую рожу шутника, чья гибель часто завершает его сны. Сны, не заслуживающие именоваться кошмарами. Они правдивы. Они дают время смириться. Ёбанный кашель. Джош хватается за сухие, бесконечные руки, не получая никаких ответных прикосновений, пальцы переходят на просторные шорты, длинные, костлявые ноги и бессильно сжимают их в тщетной попытке почувствовать поддержку, позволяющую устоять на своих двух. Так до самого пола, до удара об него коленями. Бобби неловко выпутывается из объятий, сдерживающих его конечности, придерживая б за гладко бритую макушку, и ушлёпывает невесть куда. Он здесь, с ним, и не здесь, совершенно далеко. Бобби можно предугадать, но не понять. Его ход мыслей давно превратился в чехарду между остроумием и недалёкости. Какой же мерзавец противоречивый. В этом весь он. Джош всё кашляет. Кашляет ложась грудью на колени посреди залитого хлоркой пола, кашляет пока шатается из стороны в сторону по пути к матрасу, кашляет, сутуля плечи с старанием согреть замерзающее от озноба тело. А вот теперь страшно ему. Причём впервые за невообразимо долго тянущееся время. Кто знает, что становится причиной ухудшения состояния мужчины? Последствия от превращения город в прах или просто простудился. Пальцы пихают в щель между камнем и самим матрасом лезвие бритвы. Авось долгожданный день стукнет сегодня или рано утром, там не подгадаешь. Иногда, как только веки тяжело опускаются, ему представляется, будто его лицо накрывают подушкой, которую бесполезно отталкивать, он всё равно задыхается. Ты борешься, хватаешься за запястья своего убийцы, дрыгая ногами... и в конце концов умираешь. Поверьте,  нет чего-то хуже, чем бессилие. Особенно, когда над тобой одерживают вверх недостойные слабаки, которые не знаю зачем убирают людей на своём туманном пути. Мешают? Рано или поздно тесно станет даже двум. Отчаянные попытки выбраться из болота сильнее влекут на дно, чем бездействие. Весьма иронично. Шершавые пальцы сжимают прохладную, тонкую кожу на шее Джоша, отрывая от подушки, вынуждая распахнуть глаза. Взгляд нисколько не туманный: настороженный и чёткий. Когда же сон перестанет являться для него мучением, едва уступающим самому существованию? Карие глаза смягчаются, искра жестокости потухает. Он ведёт рукой по такому же, как и у него самого, лысому затылку. Бобби здесь, снова рядом. Из груди вырывается рвущий её на части кашель, позволяющий ощутить каждое ребро грудной клетки. Мужчина перекатывается на бок, корчась от болезненности своего недуга. — Я тут подыхаю, а ты дымишь мне в лицо? — хмурит тёмные брови Джош, недовольно оборачиваясь на друга с немного потерявшей крепость от условий хранения сигаретой в зубах. Тот ржёт, тихо, и, тем не менее, это единственное, что слышно в комнате, кроме... Шуршания ящика. Фильм ещё в силе? Такой расклад радует Джоша. Непризнанная победа получает своё признание. Он вновь ложится на лопатки, подкладывая руки под голову и с не читаемостью разглядывает процесс тыканья кнопок телевизора. Мужчина, стоявший ранее на коленях, опускает зад и располагается на чужих ногах. — Не кипишуй, Санчо, — невнятно шуршит шёпот, полностью погружаясь в разборки с настройками. Кажется, дебилизма хватает (его больше, чем мозгов), чтобы борьба затянулась, но длинный отбрасывает пульт и ударяется ладонями о чёрствый матрас. Проклятый дым закрадывается в лёгкие, беспокоя. Джош морщит нос, медля со словами. — Потуши ёбанную сигарету! — шипит, как дикое животное, страдающее от бешенства. В какой-то мере, так и было. У мужчины часто так: первый раз предупредит спокойно, а во второй — сорвётся на безутешный крик, отражающий его негодование от необходимости повторять. Если и была у него  терпимость прежде, то сейчас об ней не вспомнишь уже. Бобби спешит затушить сигарету в пепельнице, находящейся неподалёку. — Не ворчи. Дай тогда прикурить сырую сигаретку, — поганца распирает на хохот, что им самим же и подавляется с целью не разбешивать. Теперь он звучит, как не заводящийся мотор. Джошу не до улыбок. Однако мерзопакостность шутки не дают задремать без опаски. Он, касаясь немного выглядывающих в идиотической улыбки зубов, закрывает рукой рот, из которого рождались пошлости, как делать нехрен. Навстречу ладони высовывается влажный язык, скользящий по указательному пальцу. «Блядь» — ругается Джош, прекращая сопротивления и сипло усмехаясь. И это спокойствие Джоша? Оно противоречит своему названию, как и Бобби сам себе. Оно не попадает не под один из принятых для него смыслах. Их «спокойствие» не включает в себя уравновешенность, отсутствие движений и шума, сомнений и тревоги. «Спокойствие» — съезжающая крыша Джоша, его вечная паранойя и кровь на руках и уже съехавшая крыша Бобби, звонкий, мерзкий смех, вульгарный юмор и агрессия. Что ещё остаётся, когда у тебя нет ничего другого? А стабильность только такая...на грани исчезновения. — Пф, исчезни, придурок, — фыркает уставший от интриг дня лидер, не находя энергии на огрызания. Стёсанные в кровь пальцы накрывают лопатки, согревая и создавая ощущение уязвимости. Брови едут к переносице, глаза крепко жмурятся, а колени тянутся к груди, когда Бобби мокро и страстно покусывает и целует его торс в мягкой игре. Да он рехнулся. Сложно сдержать смех и кулака, готового заехать ему по башке. Джош сам дал ему почву для подобного поведения. Что теперь жаловаться? Он так и хотел. — Всё-всё, харош, — вытягивает ноги, чтобы при следующем их сгибе сползти ниже и поравнять их лица. Псих постукивают мелодично пальцами по простыне, никак не мешая тому, терпеливо дожидаясь. Его шею обвивают сильные руки, поблёкшая острота взгляда переменяется в что-то дикое, но заинтересованное. Обычно Джош не думает перед тем, как взять желаемое, а тут тормозит. К сожалению момент полный искр и приятного томления прерывает шило в заднице Бобби, кой не привык к терпению от слова «совсем». Он наваливается сверху и смыкает их сухие, загрубевшие губы так, будто пробует и жалко провоцирует  поскорее засунуть язык ему а глотку. Джоша просить о том нет нужды. Ответ не заставляет долго ждать. Мужчина без всякой нежности тянет за уши своего близнеца, вылизывая верхний ряд зубов в грязной и небрежной ласке. Вряд ли его сегодня убьют... под играющий телевизор с убойно громкими взрывами боевика и бесстыдные стоны. Ребята давно сочли их за секс-маньяков и, от части, они были правы. На утро, наверняка, слушателей найдут с застывшей около уха чёрной ветвистой паутинкой засохшей крови. Замкнутые пространства ого-го, как сводят с ума.