Разделяя одиночество

— Мерлин… — тихий голос раздался с балкона, нарушая тяжелую, давящую тишину комнаты. Мерлин вздрогнул, но не ответил. Он лежал, свернувшись в кресле, и лениво поправлял подушки, словно кот, готовящий себе место для ночлега. Веки тяжело опускались, мысли плотно спутались, и даже воздух казался густым, вязким, тянущим его в бездну забвения. Он не хотел выходить. Не мог. За окном полыхала красная луна, заливая мир тревожным алым светом, в котором исчезали все другие оттенки. Цвета становились блёклыми, размытыми, безжизненными. Комната казалась затопленной кровавым сиянием, как место древнего жертвоприношения. И хуже всего было то, что эта луна словно сжимала его в своих когтях. Мерлин не просто ощущал её — он слышал её. Вибрации боли распространялись по его телу, будто невидимые нити пронизывали его каждый нерв, натягивая их до болезненного звона, а затем с лёгким щелчком отпускали, давая секунду передышки, только чтобы тут же повторить всё сначала. Это была пытка. Тщательно выверенная, многовековая пытка, укоренившаяся в его существе. Он зажмурился, чувствуя, как в уголках глаз собираются слёзы, горячие и бесполезные. Даже неживое существо может чувствовать боль. Как и отчаяние. Ему было жаль потомков Авраама, тех, кто ещё оставался в этом мире. Они, в отличие от него, не могли отключиться, не могли сбежать в спасительное небытие, как делает автомат, ставший просто вещью. Они вынуждены были оставаться в своих телах, каждое полнолуние встречая её — красную луну, личное проклятье их рода. Но хуже всего было то, что ему тоже не дали этой возможности. Леонард резко потребовал его присутствия — именно в этот момент, когда он чувствовал себя хуже всего. В тот единственный миг, когда он мечтал исчезнуть, раствориться, стать просто механизмом, двигающимся по заранее заданной программе. Он даже не был прежним собой… Или, вернее, именно в этот момент он им становился. Личность, которую демонстрировал артефакт, была для него проклятьем. Она была выученной, натянутой маской, заложенной в него так глубоко, что стала частью его существа. Когда-то давно он был человеком. Когда-то давно он жил… А потом его сломали. Он стал инструментом, вещью, тем, чем его сделали. Маленькая машинка желаний, механический идол, созданный для исполнения воли своего владельца. И плата за желания… Мерлин крепко стиснул зубы, ненавидя себя за это. Будучи древним ангелом, когда-то великим и могущественным, он превратился в жалкую игрушку, в нечто униженное, лишённое свободы воли. Шутовской слуга в золотой клетке. “Из князи в грязи.” Смешно. Если бы это было не так больно. Но самое мерзкое заключалось в том, что в моменты красной луны он слишком остро осознавал всю плачевность своей ситуации. Эти ночи возвращали его к его прошлому “я” — не к тому, кем он хотел быть, а к тому, кем он стал, когда его вытолкнули обратно в этот мир пинком Бетеля. — Мерлин, подойди, пожалуйста. Голос Леонарда прозвучал с балкона, на этот раз настойчивее. Мерлин медленно поднял голову, уставившись на открытую дверь. Капитан не звал его по пустякам. Никогда. Если он что-то просил — значит, у него была причина. А если уж он повторил свою просьбу… Мерлин судорожно вдохнул, почувствовав, как внутри него борются две силы. Одна кричала, умоляла его остаться, запереться, закрыться. Другая… Другая была голосом хозяина. И Мерлин всегда слушался хозяина. Его пальцы дрожали, когда он откинул одеяло и опустил ноги на холодный пол. Каждое движение отдавалось в теле ноющей болью, прямо как скрип деревянных досок под его ногами. Он сделал шаг. И ещё один. Всё внутри сопротивлялось, но он всё равно двигался, пока не оказался у двери, ведущей на балкон. Окинув взглядом комнату, как будто он в последний раз покидал её без шанса вернуться, он провернул холодную металлическую ручку с резными узорами и вышел. Ему было тяжело даже поднять взгляд на Леонарда, не то что уж стоять на ногах, а потому, пошатнувшись, он рухнул в кресло, и, попытавшись сделать вид, что всё так и должно быть, закинул ногу на ногу и откинулся на спинку, что стоило ему огромных усилий. Единственное, что сейчас хотелось ему — это сжаться в маленький комочек, но пришлось поднять голову, чтобы увидеть перед собой изумрудные и немного обеспокоенные глаза, уставившиеся на него с таким изумлением, будто он впервые увидел Мерлина. — Да ты сегодня сам на себя не похож… — тихо пробормотал он, даже не заметив, как его рука сама потянулась ко лбу, чтобы сверить температуру Мерлина. — Вроде здоровый. Мерлин ошарашено глянул на него, потом выдавил из себя короткую усмешку, чувствуя, как от давления у него могут лопнуть перепонки в ушах. — У артефакта не может подняться температура, хозяин. Сложив руки на груди и покачав головой, Леонард поджал губы, всё ещё внимательно изучая существо перед ним. В его руках был бокал вина, который тот очевидно хранил для лучшего момента, но этим лучшим моментом стало кровавое полнолуние. Однако, как только Мерлин рухнул в кресло, бокал тут же переместился на маленький деревянный столик, освобождая руки, чтобы поймать несчастного. — У артефакта много чего не должно подниматься, но тебе это не мешает, — буркнул Леонард. Мерлин закатил глаза и отвёл взгляд. У него не было сил даже отвечать на усмешку, тем более, что сейчас ему было вполне совестно за всё то, что он вытворял. — Ладно, что-то тебе совсем плохо. Думал спросить, что ты сделал с Паллезом и почему старик молчит, но вижу, что у тебя нет ни сил, ни возможности ответить, — он тяжело вздохнул и, почесав голову, опустился на одно колено перед Мерлином, заглядывая в глаза. Его руки расположились на коленках артефакта. С тех пор как он купил ему этот костюм, Мерлин сдержал своё обещание и носил его. Даже казалось, что покупкой он был вполне доволен. — Что случилось? Красная луна? Я могу чем-то помочь? Слышал, что в мистицизме это вызывает подъём и извержение негативных эмоций, что может плохо сказываться на потусторонних, но не думал, что это также влияет на артефакты. На его губах красовалась тёплая улыбка. Столь нежная, что от этого артефакту стало ещё больше не по себе. Чаще всего он видел лишь раздражённое лицо. Порой просто уставшее. Но глаза, заполненные заботой и переживанием? Такое он видел впервые. И если честно… ему хотелось ими любоваться. — Можешь налить мне чая, пожалуйста? — это был первый раз, когда он как артефакт что-то просил у своего хозяина, не связанного с оплатой. Это также был первый раз, когда он обратился на «ты», как будто всё это притворство с «Вы» и «Хозяин» было лишь издевательской игрой. Леонард настолько опешил от просьбы, что даже не сразу сообразил, о чём именно его просили. — Чай? — Да, пожалуйста. И можешь положить туда две чайные ложки сахара… — Конечно… Через пару минут с кухни вернулся Леонард, держа в руках маленькую фарфоровую кружечку, от которой струилась тонкая дымка. Он подал её Мерлину, всё ещё аккуратно, боясь, что мужчина вновь содрогнётся от боли в один момент и это приведёт к новым травмам. Мерлин обхватил кружку тонкими, слегка дрожащими пальцами, как будто в ней было что-то бесконечно ценное. Он не пил сразу, просто держал, наблюдая, как по поверхности тёмного напитка стелется легкий пар, подрагивающий при каждом его вздохе. Тепло проникало в его ладони, и это ощущение было странно… правильным. — Почему именно чай? — Леонард склонил голову набок, наблюдая за ним с любопытством. Мерлин тихо усмехнулся, медленно поднеся чашку к губам, но не спеша делать глоток. Он вглядывался в бурый, тёмный напиток, в его глубину, словно надеясь найти там что-то забытое, что-то важное. Что-то, что он потерял так давно, что уже не мог вспомнить. — Я вспоминаю, кто я есть. Или кем я когда-то являлся, — прошептал он почти себе под нос, но в этом голосе звучало нечто такое, от чего Леонард на мгновение затаил дыхание. — Просто волшебник и его друг, гуляющие по лунным лужам… Леонард нахмурился, но не стал торопить его с объяснениями. Лунные лужи… почему-то это звучало не как случайный образ, а как нечто очень личное, даже сокровенное. Он взял бокал с вином, вертя его в пальцах, наблюдая, как жидкость оставляет тонкий рубиновый след на стекле. В воздухе между ними повисла короткая, но наполненная чем-то невидимым пауза. — Знаешь, почему я решил собрать её? — наконец заговорил Мерлин, глядя в чашку. Леонард медленно перевёл взгляд на него, чуть прищурившись. — Её? — Да. Машину, что может исполнять желания людей. Простых, бедных детей с улицы или погрузившихся в пучину отчаяния вдов… В голосе не было ни горечи, ни грусти. Просто констатация факта. Леонард сжал бокал в пальцах, ожидая продолжения. — Когда-то… я надеялся, что если вдруг умру, то стану артефактом наподобие этой машины. Чтобы исполнять желания… и видеть счастье, эмоции на лицах людей… Леонард не ответил сразу. Он просто смотрел на него, но в этом взгляде было слишком много всего, чтобы можно было разобрать сразу. Наконец, он сделал небольшой глоток вина, позволяя терпкому вкусу разлиться по языку. — Иронично, не находишь? — голос Мерлина был тихим, почти сонным, но в этой сонливости таилась усталость, не телесная, а какая-то гораздо более глубокая. — Развращённый желаниями не может исполнять чужие. Он сделал короткую паузу, а затем с едва заметной улыбкой — больше похожей на тень улыбки — добавил: — Можно ли считать мою последнюю просьбу этому миру исполненной? Леонард опустил бокал на столик рядом и наклонился вперёд, сцепив пальцы в замок. Лунный свет очерчивал его профиль, делая тени глубже, а глаза — ярче. — Ты ведь не просто о машине, да? Мерлин чуть приподнял уголки губ, но ответил не сразу. Вместо этого он наконец сделал небольшой глоток чая. Горячий, сладкий, он согрел не только ладони, но и что-то внутри. Хотя, возможно, это было лишь самообманом. — Что ты хочешь сказать? — Леонард продолжал смотреть на него. — Я хочу сказать… что быть артефактом гораздо сложнее, чем люди думают. Особенно если ты не забыл, каково это — быть человеком. Леонард молчал. Просто слушал. — Когда ты вещь… у тебя нет прав, нет свободы. Ты можешь лишь исполнять то, что заложено в твою природу, а иначе… ты перестаёшь быть собой. — Мерлин поставил чашку на колени, обхватив её пальцами. — Но знаешь… хуже всего даже не это. — А что? — тихо спросил Леонард. — Ты всегда остаёшься собой. Даже если хочешь забыть. — Тогда позволь в этот раз я исполню твоё желание! — существо перед ним выглядело столь разбитым. Он улыбался, хотя в глазах его точно блестели слёзы. Мерлин не потерял человечность. Не полностью. Скорее, он мечтал её потерять, чтобы никогда больше не испытывать такой боли, что мучала его каждый день. И именно это заставило мужчину перед ним взглянуть на артефакт иначе. — Я сделаю для тебя всё. Я могу постараться найти способ избавиться от загрязнения. Я... я. Леонард говорил быстро, сбиваясь, словно боялся, что не успеет сказать всего, что хотел, что этот разговор вот-вот оборвётся, рассыплется, как слишком тонкое стекло в пальцах. Его голос дрожал, но не от страха, а от какого-то отчаянного, яростного стремления помочь, исправить, сделать хоть что-то, чтобы этот человек перед ним перестал выглядеть так, словно мир вокруг него уже давно обратился в прах. — Домой. — ...? — Я так хотел вернуться домой. Голос Мерлина звучал странно. Глухо. Так, словно он говорил не здесь и не сейчас, а где-то там, сквозь время и пространство, сквозь века, через воспоминания, которые никто, кроме него, уже не мог вспомнить. Почему? Где был его дом? Если он действительно хотел туда вернуться, то почему внутри него царила пустота? Никто его там не ждал. Никто не помнил его имя. И даже если бы он смог ступить на ту землю, осталась бы она всё той же, что жила в его памяти? Или это чувство безопасности, что вспыхивало каждый раз, когда он думал о «доме», было ложным, эфемерным, сотканным лишь из его желания забыть правду? Пожалуйста. Я просто хочу домой. Леонард, который ещё мгновение назад так рвался действовать, вдруг замолчал. Казалось, он в первый раз осознал истинный смысл слов Мерлина, проникся ими. Его зелёные глаза потемнели, и во взгляде мелькнуло что-то странное — глубокое, почти интуитивное понимание. — Ты не можешь вернуться? Я мог бы помочь тебе добраться. — Его голос звучал мягче, чем обычно, без той лёгкой насмешки, что всегда скрывалась в его интонации. В этот миг он, похоже, полностью забыл, каким раздражающим и невыносимым мог быть Мерлин, забыл об их лёгкой вражде, забыл о том, что всегда было между ними — игра, поддразнивания, вечное перетягивание каната. Мерлин долго молчал. Потом поднял взгляд, усталый, полный какой-то выцветшей, смытой дождями грусти. — Мой дом был уничтожен. Леонард сжал кулаки. Внутри него что-то болезненно сжалось. Это было. Слишком знакомо. Потеря. Ощущение, что тебя вырвали с корнями и бросили в пустоту, где не за что зацепиться, не за что держать. — Возможно, кто-то выжил? Может быть, что-то или кто-то, связанный с твоим домом. Мерлин чуть заметно улыбнулся. Улыбкой человека, который знал слишком много и оттого разучился надеяться. — Континент. — Что? — Леонард нахмурился. Вопрос застрял на языке, но что-то в тоне Мерлина заставило его замереть. — Они уничтожили континент. — Голос Мерлина звучал ровно, без эмоций, но внутри этой пустоты пряталось нечто гораздо более страшное, чем ярость или боль. Это было знание. Факт. Истина, с которой он жил так давно, что она стала частью его самого. — Это произошло в Первую Эпоху. Ничего больше не осталось. Тишина. Густая, вязкая, словно ночь без единого проблеска звёзд. Леонард вдруг осознал, что не знает, что сказать. Ведь что можно сказать человеку, чей дом не просто сгорел или был стёрт с карты — а исчез так, словно его никогда не было? Что можно сказать человеку, который потерял не только место, но и само время, в котором он жил? Впервые за всё время он не смог найти нужных слов. А Мерлин просто сидел, держа в руках остывающий чай, и смотрел в пустоту, где когда-то был его дом. — Не волнуйся… Мне осталось совсем немного, и я смогу запросить ритуал для продвижения к третьей последовательности. Это несложно, мне хватит пары лет. Просто подожди, ты же не уйдёшь?.. Я могу найти способ вернуть тебе это место хотя бы… на пару мгновений. Создать иллюзию. Сон. Пускай это не заменит реальный дом, но… Леонард говорил быстро, почти запинаясь, будто боялся, что Мерлин исчезнет прежде, чем услышит каждое слово. Но тот лишь улыбнулся — устало, мягко, словно откуда-то из прошлого, где еще существовали мечты и надежда. — Леонард… Ле-о-нард… — он растягивал слоги, словно пробовал их на вкус, смакуя, запоминая. — У тебя такое красивое имя… Такие псевдонимы когда-то себе брали поэты. Романтично и нежно. Так, пожалуйста, исполни моё последнее желание… Оставайся тем самым счастливым, не умеющим писать стихи и постоянно избегающим неловких ситуаций человеком. Не погружайся в это меланхоличное безумие. Я утонул в нём, но не забывай: самое великое чудо — избежать смерти. Мой дорогой поэт, пожалуйста… Пожалуйста, всегда оставайся собой. Его пальцы, теплые и чуть дрожащие, сомкнулись на плечах Леонарда, обнимая, удерживая, прощаясь. В груди сгустился комок — тяжёлый, давящий, не дающий выдохнуть. Слова отрицания застыли где-то в горле, заставляя его на секунду задохнуться. Что-то случилось. Секунда — и вдруг исчезло что-то важное, невидимое, но невыразимо значимое. Как будто воздух потерял вкус. Как будто снова забыл сдать отчёты. — Мерлин, почему ты опять?.. — Хозяин? Неужели уже не хотите обниматься? Всё же память ночных кошмаров — это нечто! Звонкий голос разрезал тишину, смех, разрывая её на куски, разливался эхом. Леонард замер, моргнул, дёрнул уголком губ, но вместо улыбки вышел лишь усталый вздох. Он поднялся на ноги, развернулся и шагнул в сторону двери, мысленно перебирая все написанные за сегодня отчёты, будто в этом был смысл, будто это могло удержать его в реальности. Под кровавым светом луны волшебник вновь остался один. Холод проморозил до костей, смывая иллюзию чужого тепла, которое ещё недавно согревало его кожу. Пальцы машинально потянулись к плечам — там, где только что были чьи-то руки. Но там ничего не осталось. — Мой дорогой поэт, что так и не научился писать стихи… Небрежно разбросанные вокруг листы, исписанные дрожащей рукой, тихо шуршали под ночным ветром. Тонкие пальцы мягко обвели их контуры — старые чернила, слова, что так и не нашли свою рифму. — Потерявший всё в своей жизни человек… Лист медленно соскользнул с его ладони, смешиваясь с пеплом ночи. Где-то в вышине надрывалось небо — рваные облака, застывшие в нерешительности. Луна смотрела на него безмолвно, не обещая ничего. Как и прежде. Как всегда. — И забывший, как творить чудеса, волшебник… И безумие, которое он взвалил на свои плечи, продолжало разъедать его изнутри, выжигая всё, что когда-то делало его человеком.

***

Город замер. Время, казалось, застыло в этих узких, пропахших сыростью улочках, среди темных окон и призрачного света фонарей, что лишь напоминали о жизни, но не дарили её. Луна висела в чернильном небе, кроваво-красная, словно древнее знамение — символ чего-то давно забытого, но неизменно обречённого на повторение. Леонард пошатывался, едва удерживая равновесие. Он не столько шел, сколько тащил себя вперед, не замечая, как шаги становятся всё менее уверенными, как вес собственного тела вдруг стал неподъемным. Пальцы рефлекторно цеплялись за каменную кладку ближайшего дома, костяшки посветлели от напряжения. В голове стоял гул. — Старик… Он… — слова срывались с губ неровно, как камни, скользящие в бездну. Но в ответ была лишь тишина. Ноги подогнулись. Леонард тяжело осел на холодную землю, ударившись коленями о мостовую. Ощущение реальности казалось смазанным: влажный, колкий камень под ладонями, пронзающая насквозь стужа. Холод пробирался под одежду, заползал под кожу. Почему? Почему полубог всё ещё чувствовал холод? Этот пронизывающий до костей мороз… Он был знаком каждому смертному. Это было доказательство существования тела, боли, бренности. Но полубоги не должны были чувствовать подобное. Мерлин бы почувствовал? Прошила бы его дрожь, если бы он приложил руку к снегу, к выцветшей мостовой, к его щеке? Чувствует ли он что-то сейчас? Или эта безграничная тьма забрала у него последнее тепло? — Старик… — голос сорвался на хриплый выдох, но Леонард не позволил себе остановиться. — Сколько времени… Сколько времени нужно, чтобы дойти до ангела? Паллез молчал долго, слишком долго. В этой паузе читалась не просто нерешительность — почти… жалость. — Если делать всё быстро… можно уложиться в два года, — голос был тихим, словно боялся, что сказанное обретёт силу, если его произнести вслух. Два года. Два года, чтобы стереть остатки себя. — Малец, это плохо закончится, — медленно добавил старик. — За такое время… Я не уверен, останется ли в тебе хоть что-нибудь. Леонард закрыл глаза, чувствуя, как пальцы сжимаются в сырой земле. Тонкие комки липли к коже, забивались под ногти, казалось, проникали в самую глубину, словно в этом простом движении было что-то древнее, что-то первобытное. Но он уже решил, что разделит чужое одиночество на двоих. Будет ли это легче? Разве можно разделить пустоту, чтобы она стала менее пугающей? Но если он дойдет… если увидит его снова… Если… Как выглядит его искренняя улыбка? Была ли она вообще или он уже медленно сошёл с ума от вечно натянутых уголков губ? Тяжесть усталости нависла на плечах, мысли путались в черных, вязких нитях. На задворках сознания медленно и отчетливо проступил голос Паллеза: — Ангелы не улыбаются с ощущением счастья в уголках губ. Только расчёт. Только насмешка. Но Леонард не верил. Ему слишком идут искры в глазах. И если ему придётся пройти через боль, разорвать себя на части, разрушить, чтобы увидеть эти искры вновь — он сделает это.