Часть 4. Мир лицемеров
25 мая 2025 г., 22:01
Думал ли ты когда то? Что лицемером можешь стать, Одному ты улыбаясь, Другому можешь врать? Думал ли ты когда-то? Что друзья могут тебя предать, Они тебя любя, Могут слабости твои искать. Натянутые улыбки, лукавые глаза. На языках у них лишь ложные слова.
«Лицемер, лицемерие» - Мухаммада
***
Изучая карты и разгадывая хитросплетения планов своих противников, французский император с неизменным удовлетворением отмечал, как его дерзкий замысел обретает силу, подобно бурному потоку, сметающему преграды на своём пути. Франция, подобно несущемуся по рельсам локомотиву, давила ближайшие державы, подчиняя их своей неумолимой воле. Это зрелище льстило Наполеону, пробуждало азарт, напоминало изысканную партию, где каждый ход был направлен на сокрушение противника. Для него не было большего удовольствия, чем наблюдать за тем, как гордая страна пытается сопротивляться, тщетно демонстрируя силу и несгибаемость. Чем упорнее оказывалось это сопротивление, тем слаще была победа. Раздавить волю, сломить дерзкую независимость, доказать свою абсолютную власть — вот что по-настоящему доставляло ему наслаждение. Лёгкость, с которой пали многие европейские державы, была приятна Бонапартом с восторгом, тешав самолюбие и величие, но не могла продолжаться вечно. Как наставник его учил- расслабляться нужно, когда дело сделано и сто раз перепроверено. Поэтому в глубине души император знал: рано или поздно ему встретятся противники иного склада — такие же сильные, хитрые, беспощадные, как он сам и главное в этот миг не сломить самого себя и не дать волю своим слабостям.... «Qui sème le vent récolté la tempête» - улыбался сам себе француз ...А хитрые враги уже виднелись на горизонте — Англия и Россия. Две страны, которых невозможно взять так просто, два непреклонных бастиона, мешающих ему стать властелином мира. Пока эти державы не пали, покой оставался недостижимым. Их следовало уничтожить быстро, безжалостно; прихлопнуть, словно назойливых мух, чьё жужжание мешает сосредоточиться на победах. Маршал Бертье прервал размышления императора, уверенно заявив: «Пока наша стратегия работает безупречно, мне кажется, мы уже вплотную подошли к тому, чтобы сломить Англию. Если двинем войско на восток...». Наполеон приподнял бровь и, не оборачиваясь, произнёс с лёгким оттенком насмешки: «Не спеши с выводами, мой друг. Излишняя самоуверенность — первый шаг к поражению. Стоит лишь на мгновение ослабить бдительность — и в спину может вонзиться нож, будь то предательство или неожиданный поворот обстоятельств». Бертье нахмурился: «Но какие нюансы возможны в таком положении Англии? Они слабеют с каждым днём, им нечего противопоставить нашей великой армии». Император усмехнулся и, повернувшись к собеседнику, неторопливо ответил: «Всё просто. Когда волк загнан в угол, он дерётся с отчаянием, унося с собой жизни неосторожных охотников». «Я не понимаю, о чём вы…» Наполеон наклонился ближе, в его глазах мелькнул огонёк предвкушения: «Разве ты не слышал, что сообщает разведка? С кем ведёт переговоры Англия? В нашу игру вступает новый герой, и только ему решать, будет ли его роль драматичной… или комичной» Он улыбнулся своим мыслям, предвкушая первую схватку с кучерявым императором.***
Поправляя причёску, мужчина пристальнее взглянул на своё отражение. Природа не поскупилась на него: высокий, с длинными ногами, изящными кистями рук и тонкими благородными пальцами — те, что порой завораживали дам, когда оказывались в движении. Светлые густые волосы мягко вились, обрамляя высокий лоб, а глаза, не слишком большие, но выразительные, небесно-голубые, казались загадочными и манящими. Прямой, утончённый нос придавал лицу правильность, а бело-розовая кожа, чистая, гладкая, лишь подчёркивала его аристократическую утончённость. Такая безобидная красота и харизма вскруживала голову многим, что порой императору даже не нужно было предпринимать сильных усилий. И всё же самым главным его оружием была улыбка — доброжелательная, чуть лукавая, рассчитанная на то, чтобы очаровывать и обезоруживать. С годами Александр всё чаще прятался за ней, превращая её в неотъемлемую часть своего облика. Он знал: для того, чтобы располагать к себе, достаточно внимательного взгляда, лёгкой учтивости — искренней или притворной — и готовности улыбнуться даже тогда, когда душа полна сомнений. Ибо человек, по своей природе, наивен и доверчив. Ему стоит лишь услышать мягкое возражение, сказанное без нажима, увидеть понимающий кивок — и вот он уже поддаётся, забывая об осторожности, позволяя «добродушному» собеседнику плести паутину влияния. Александр овладел этим искусством в совершенстве. Он балансировал на грани между притягательным обаянием и хладнокровным расчётом, между образом великодушного государя и скрытой, почти хищной двуличностью. Лицемерие? Несомненно. Но испытывал ли он отвращение к этой игре? Ответ не был столь однозначен. Обманывать людей — грех, но, Боже, как же интересно было наблюдать за их лицами, когда они верили каждому его слову, каждой выверенной интонации. Александр наслаждался этим таинством власти — быть тем, кем не являешься, покорять одним лишь обаянием, а затем, когда всеобщая любовь сделает человека послушной марионеткой, использовать его во благо собственных замыслов. И тогда человек страдает, не веря в том, что происходит и, конечно, в такой ситуации подозрение падает на всех, но не на императора. Можно было бы укорять себя, но зачем? Разве не так устроена политика? В её круговороте предательства, лжи и притворства рано или поздно приходится подчиняться этим правилам, становясь поистине монархом своей империи. Тем, кем изначально не хотел бы… Вот что видел Александр глядя на свою фальшивую улыбку и красивый образ в зеркале. Раньше мужчина в зеркале видел мечтательного юношу, грезивший о любви жены и покое вдали от дворцовой суеты, но юморной парнишка исчез без следа. Сейчас же стоит зрелый мужчина, вступающий в игру, где на кону были не только его честь и власть, но и сама судьба империи. «Я не понимаю тебя, Александр Павлович, — тихо, почти умоляюще произнёс он, глядя в своё отражение. — Чего ты хочешь? К чему стремишься? Разве такой жизни ты желал? Этого ли хотела твоя бабушка? Этому учил твой отец? То ли ждет от тебя Россия? Кто ты?» Вопросы сыпались один за другим, но, как и прежде, ответа не находилось. Лишь тягостное молчание да собственный взгляд, полный сомнений и тоски, отвечали ему. «Что мне делать? Правильно ли я поступаю? Потяну ли? Ответь мне Александр I!- с нажимом к себе обращался мужчина- Молчишь? Ты как всегда! Трус и подлец!» Внезапно внутри всё сжалось — от ярости, отчаяния, бессилия. Рука сжалась в кулак, и в следующий миг хрустнуло зеркало — хрупкое стекло треснуло под ударом кулака, точно лёд под тяжестью шагов. Тонкая трещина прошла по месту, где отражалось его сердце, будто подчеркивая: там уже давно зияет бездонная пустота. И именно в этот момент дверь бесшумно приоткрылась. На пороге стояла она — его жена, застывшая в растерянности. В её взгляде смешались удивление, тревога, смущение. На мгновение воцарилась тишина, напряжённая, как натянутая струна, готовая лопнуть от одного неверного движения. «Ах, Алекс, к чему тебе это?- сидя в его покоях, обрабатывав его руку, спросила Елизавета Алексеевна- Зачем ты себя так калечишь?» «Это трудно объяснить»- смущенно отводит взгляд Александр, жена не поймет, испугается «А ты попробуй объяснить, всё-таки не чужие люди» «Мне трудно это говорить, потому что я сам не знаю точного ответа…» — тихо вымолвил мужчина, глядя в сторону, избегая её взгляда. Елизавета Алексеевна осторожно смочила алый платок в воде, касаясь кровоточащих костяшек его пальцев. Он вздрогнул, но не от боли, а, скорее, от её прикосновения — слишком тёплого, слишком бережного, чтобы он мог его принять без внутреннего сопротивления. «А я догадываюсь, что с тобой. Знаешь в чем твоя проблема? Ты всегда всё держишь в себе, — предположила она, не отрываясь от его руки — Как будто боишься, что кто-то заглянет в твою душу и сломит её. Но если собрать весь негатив внутри и долго держать, он будет отравлять тебе жизнь, поэтому важно выговариваться близким» «А если там пусто? Если у меня нет таких близких, которые меня поймут?» — горько усмехнулся он, наконец взглянув на неё. Она не ответила сразу. В её глазах мелькнула тень боли. «Ты же знаешь, что это не так. Ты не пустой! Ты умный, весёлый, мягкий, надежный, заботливый мужчина. Я могу перечислять вечно твои достоинства, но это тогда превратиться в хвастовство, ещё зазнаешься — мягко с улыбкой произнесла женщина — Но мне страшно видеть, как ты сам не веришь в это. Не веришь, что вокруг тебя есть люди, которые за тебя переживают, которые верны только тебе, мой дорогой муж». Александр устало прикрыл глаза. «Алекс, я прошу тебя как твоя преданная и любящая жена, выскажись, что сейчас вертеться на языке» «Не уверен, что тебе это на...- начал было мужчина, но выдохнул, увидев настойчивый взгляд супруги- Я… я устал, Лиза. Устал от масок, от ожиданий, от всей этой серьезности и долга, от всего этого. Казалось, я не долго нахожусь на престоле, но столько на меня свалилось за это время, что я растерян. Я не знаю, кто я, чего хочу. Мне кажется, что я — лишь отражение чужих желаний. Что тот кто отображается в зеркале: Александр I- император России, но не более...». Елизавета чуть крепче сжала его ладонь, будто пытаясь передать ему хоть немного своего тепла. «...Но, быть может, в основе всех моих тревог лежит ещё и страх, Лизавета- продолжал мужчина- Страх перед будущим, перед бременем ответственности, которое я не вправе сбросить с плеч. Страх за свою жизнь» Он вздохнул, словно признание это стоило ему немалых душевных сил. «Я сам направил нашу страну в эту войну, ибо знал — столкновения с Францией не избежать. Вопрос был лишь в одном: встретим мы её в силе или в слабости. Я сделал выбор в пользу союза с Англией, но сомнения не оставляют меня. И теперь, когда я намерен сам ступить на поле битвы, мне чудится, что этот шаг — безрассудство. Вся война притворна, лжива». «Ты страшишься смерти?» «Я страшусь поражения — губы его тронула горькая усмешка от этого признания — Если я потерплю неудачу, все жертвы окажутся напрасны, как и моё самопожертвование». «Ты настолько боишься проиграть Наполеону?» «Не произноси его имя при мне- одернул руку мужчина – слышать ничего не хочу о нем- — Александр резко вырвал руку, в голосе его прозвучала непривычная злость- Он источник моих проблем, причина всей этой войны. Ему симпатизировали и любили многие и он, выловив этот момент, склонил их, безжалостно и очень быстро. Мне даже стыдно, что когда-то мы были приятелями, я почти подчинился его чарам. Запомните, Елизавета Алексеевна, в Европе нет места для нас обоих. Рано или поздно, один из нас должен уйти. Я сделаю всё, чтобы в тот момент в след ухмылялся я» Елизавета чуть вздрогнула от его внезапной вспышки, но не отстранилась. Напротив, в её взгляде появилось что-то едва уловимо мягкое, почти сострадательное. «Алекс… но разве в этом твоя главная тревога? — тихо спросила она — Ты говоришь о войне, о страхе поражения, но твои глаза полны другой тоски. В тебе борются не только император и полководец, но и человек, которому, быть может, вовсе не суждено было идти этим путём…Ведь от этого ты сейчас страдаешь, глядя в своё отражения?» Александр медленно выдохнул, сцепив пальцы, словно собирая в кулак рассыпающиеся мысли. «Может… — глухо произнёс он. — Я с детства знал, что моё предназначение — царствовать, но всегда надеялся, что до этого дня далеко. Мне казалось, что моя бабка настолько энергичная и идейная, что проправит ещё полвека, что отец мой строя свою страну по своему подобию, продержится на престоле лет двадцать. И тогда мы с моим братом Константином взойдём на престоле уже в более преклонным и мудром возрасте. А мне двадцать семь, ветер в голове, а не рассудительность! Сейчас я думаю, смогу ли я вообще дожить лет до пятидесяти? Иногда… иногда я думаю, что с моим отцом поступили так, чтобы освободить мне дорогу без моего ведома или тайного желания, что в мою судьбу вмешались заговорщики и переписали на свой лад. И если это правда, то вся моя жизнь — расплата за все мои грехи». Елизавета невольно сжала ткань платья в дрожащих пальцах. Она давно не слышала, чтобы Александр говорил так откровенно о своём сожалении. «Я не могу избавиться от мысли, что каждый мой шаг — не мой. Что каждый выбор сделан не мною, а обстоятельствами. Я должен быть сильным правителем, должен вести людей за собой, но стоит ли всё это той цены, что я плачу? Сможет ли хоть кто-то сказать мне, когда я перестану быть заложником короны? Ведь я хотел совсем другого в своей жизни…» Он горько усмехнулся и перевёл взгляд на жену, надеясь, что она поможет, но она лишь смотрела своими бледными глазами, сдерживая слезы сопереживания. Женщина не знала ответа и мужчине было понятно, что она его никогда ему не даст. «А ты, Лизавета? Ты ведь тоже не выбирала эту судьбу. Достался тебе какой-то поломанный принц! Когда мы поженились, я думал, что хотя бы в этом у меня будет тихая гавань… Но мы оба знаем, что и тут я потерпел неудачу, как никудышный муж». Елизавета молчала. Её сердце сжалось от боли — за него, за себя, за всё то, что могло быть, но было принесено в жертву долгу и власти. Она коснулась его руки, пытаясь вложить в этот жест хоть немного тепла. «Это моя судьба и я её принимаю, обдумывая свои дальнейшие действия. Я теку по течению реки, потому что так проще принять своё положение и место, Алекс. Может и тебе стоит попробовать? Если ты не знаешь, кто ты, — тихо попыталась высказаться она, — то, может, пора перестать искать себя в чужих зеркалах? Принять себя и свои решения, обстоятельства. Я поняла, что то, что сейчас я имею - это не мои решения, а моей матушки. Но попав в мир дворца, именно я могу решить какова эта жизнь будет у меня, какие отношения с мужем, с придворными. Здесь и сейчас я творец своей жизни и именно я буду выбирать последствия под обстоятельство» Александр вздохнул, то ли от разочарования от ответа, то ли от осознания, что он не один с такой проблемой, но улыбнувшись он лишь произнес: «Ты права, спасибо, душенька моя, за нужные мне слова» Мужчина нежно обвел руками её миленькое личико, которое всегда была с ним и за него, которая, наверное, любила его несмотря на его поступки и поведения. Которая будет ждать его после войны, и первая будет плакать, когда узнает о его кончине. «Ты как всегда прекрасна, моя женушка, жаль только, что тебе достался такой муж» Александр не хотел слушать её ответа на искренние слова и заглушил её начинающие возмущения поцелуем. Сначала нежным и спокойным, будто извиняясь за своё вторжения, потом слегка прикусив нижнюю губу жены, что та издала стон, поцелуй стал более глубоким и страстным, он уже не извинялся, а требовал. Елизавета Алексеевна давала то, что нужно – ответную пылкость и стремление удержать этим долгим поцелуем его нахождение здесь, возможно последние, возможно они больше не встретятся, а возможно эта разлука поможет им многое переосмыслить и заново друг друга полюбить «Мне пора Лизавета Алексеевна, обстоятельства вынуждают» - отпрянул мужчина, отряхивая одинокую слезу предстоящей разлуки своей жены «Не уходи, Алекс, прошу, останься ещё на чуть-чуть» - взялась она за его мизинец, как маленький ребенок, этот жест позабавил мужчину. «Не могу, свет моих очей, друг ты мой крамольный, меня ждут, меня требуют. Мой долг быть на поле боя - твой меня ждать» «Это так несправедливо- схватилась за рукав отчаянная девушка – Обещай мне вернуться» «А ты обещай меня не забывать» - снова принял свою маску мужчина, улыбнувшись, чтобы она успокоилась Глядя друг другу в грустные, растерянные глаза они дали молчаливую клятву. «Я буду ждать вас»- крикнула вслед Елизавета, удаляющему силуэту Ничего не ответил Александр, ускорив шаг, он заставлял себя не оборачиваться, чтобы не увидеть свою жену на полу в слезах. «Лицемеры»- подумал про себя император***
«Вам письмо, мон генерал» — почтительно произнёс офицер, протягивая сложенный конверт с изящной сургучной печатью. «От кого, мой друг?» — оторвав взгляд от карты, по которой рассеянно водил пальцем, словно чертя судьбы целых народов, с лёгкой усмешкой спросил Бонапарт. «От вашей супруги, sire» «Ах, как захватывающе… почти интригующе» — протянул он руку с дерзкой полуулыбкой, не сводя глаз с военных маршрутов, как будто письмо было лишь лёгкой прихотью, а не тревожным зовом сердца. Наполеон не нуждался в объяснениях. Он предугадывал содержание послания — огненные строки любви, пронизанные болью гордой жены, которой дозволено было всё… кроме одного — быть женщиной. Их переписка давно превратилась в игру, почти дуэль на чувствах, где вместо шпаг — упрёки, намёки и вздохи, вплетённые в бумагу. Как и обещалось у Наполеона было много романов, которые он не скрывал от своей жены, наоборот старался прилюдно показать на то, как ему безразлична его жена. Женщины были при дворе, в походах, на пирах. Он позволял себе роскошь желаний, демонстрируя безразличие к супруге, словно хотел показать всем: сердце императора принадлежит только Франции. Жозефина же поначалу хладнокровно, с изысканной театральностью играла в ответ: лёгкий флирт, случайные взгляды, прикосновения на балах, кокетство с молодыми офицерами. Однако приняв, правила игры своего мужа, женщина не догадывалась, что заведомо проиграла. Общество прощает мужчине всё, а женщину карает даже за тень свободы. О романах императора многие знали, но замалчивали их, ведь кто они такие, чтобы обсуждать дела великого человека, который ведет страну к процветанию. Тем более если мужчина нравиться женщинам, значит он хорош во всем: и в политике, и в войне, и в сексе. А вот Жозефине- непристойно семейной женщине выпячивать своё нутро и подстилаться на всякого, когда рядом есть такой мужчина. Слухи распространялись, как плесень на золоте. Её обвиняли во всём — в увядающей красоте, в «непристойном» веселье, в якобы испорченной репутации императора. Те же дамы, которые когда-то шептали ей комплименты, теперь бросали колкие взгляды, а мужчины, восхищавшиеся её грацией, стали с усмешкой обсуждать её «падение». Таковы были нравы того времени: мужчине, охваченному страстью, рукоплескали, а женщину клеймили, если она осмеливалась быть живой, а не иконой. На балах Жозефину теперь называли не великой дамой, не музой империи, а почти презрительно — «старой кокеткой». Что она портила авторитет их императора, что такая возрастная дама всё ещё пытается омолодиться за счет гусар, не пристало матери детей так себя показывать. Сплетни лились рекой и чем чаще, тем наглее. Для Богарне, когда-то обожаемой, это стало мучительной расплатой за дерзость быть собой в мире, где женщина должна либо молчать, либо благородно увядать. Но Жозефина не желала всё это терпеть. Однажды резко распахнув двери его покоев, словно буря она ворвалась в тщательно выверенную геометрию его одиночества. Её изящная ножка с шумом ступила на мраморный пол, нарушая торжественную тишину. Они уже давно не жили вместе, но Жозефина всё ещё умела входить, как наглая кошка, демонстрируя своё величие. Сдавленным, почти хриплым голосом женщина выкрикнула: «Как это понимать? Долго ты собираешься играть в свои унизительные игры?» «Не понимаю о чем вы, дорогая»- не отрываясь от новостной газеты, спокойно, с едва уловимой издевкой, спросил мужчина «Не притворяйся, будто ты оглох и ослеп! — вспыхнула она. — Тебе уже в лицо шепчут о моём падении, а какие-то приближенные смеют советовать избавиться от «стареющей» жены, как от запятнанной туфельки!» Он не ответил сразу, лишь перевернул страницу с видом человека, занятого более важным делом, чем семейные сцены. «Плон!»- злилась женщина «И чего же, любезнейшая, вы от меня ждёте?» —перевёл взгляд на неё с почти ленивым интересом, опираясь локтем на подлокотник кресла. «Чтобы ты заткнул им фальшивые, лживые рты! Чтобы отрезал язык каждому, кто осмелится судить меня как падшую женщину!!» «Почему же они фальшивые? Что я не слушал, всё кажется правдой: от вашей измены до очаровательного императора имени меня»- всё также спокойно перелистнул страницу муж, пытаясь скрывать свою ехидную улыбку, ему нравилось задорить свою жену «Ты не круглый идиот, чтобы не видеть их криводушие. Это же светское общество, оно всегда любило лживость. Ты сам всё видишь, всё понимаешь. Но ты позволил им растоптать мою честь! Ты не защищаешь меня — ты молчишь! — она ходила взад-вперёд, как пойманная в ловушку птица, и её глаза блестели от слёз и ярости. — Неужели ты не понимаешь, как легко твоим врагам подхватить эти слухи? Завтра о нас напишут, а послезавтра — осудят. И не только меня, но и тебя. Они сделают из меня фарс, а из тебя — посмешище!» - наворачивала круги по комнате женщина, пытаясь вразумить своего мужа «Я император Франции, великий полководец, который держит в страхе многие страны и какая-то статья не позволит мне споткнуться, скорее я просто подотрусь в туалете этими буквами»- парировал монарх, всё также вальяжно перелистывая страницу, чем сильно раздражал Богарне «И тебе будет всё равно, если эти самые страницы испортят моё имя мерзостями и пошлостями?» «И заметьте, ни разу не солгут» «Ах ты, подлец. Я разделяла с тобой всё: твои амбиции, твои взлёты, твоё непомерное тщеславие. Я терпела твоих любовниц, твои холодные отлучки, твою нарочитую жестокость. А что получила взамен? Осмеяние! Презрение! Ты забыл, кто был рядом с тобой, когда ты был всего лишь человеком — не кумиром, не идолом, а человеком» «Ты говоришь о чувствах, Жозефина, хоть и фальшивых с твоей стороны!- всё ещё листая газету- А я живу в мире цифр, армий, договоров и угроз. В мире, где сердце — лишь помеха в груди. Ты говоришь о прошлом, а я строю будущее. Император не может позволить себе роскошь быть благодарным — Наполеон говорил почти тихо, но в его голосе не было сочувствия, лишь холод и непоколебимая уверенность - Мои действия, чтобы спасти твою хваленную репутацию, только покажут мои слабости к тебе и тогда мы реально будем в центре насмешек и издевок». «Ты циник, Наполеон! Ты отверг меня, потому что старость и страсть не идут рука об руку? Или тебя обидела моя изменчивая натура? Почему ты так открещиваешься от моей боли и не хочешь помогать? А это дурацкое общество — ты сам стал его рабом, как и я! Им позволено развлекаться, флиртовать, изменять — но женщине, жене, матери… стоит ей улыбнуться не тому — и её разорвут на куски!» — женщина схватилась за подол платья, словно желая вырваться из его шёлковых оков. «Общество лицемерно, это верно. Но я не виноват в его устройстве. Я лишь умею использовать его в своих целях. Я — порождение эпохи, где сила и образ важнее истины и души. Народ не любит счастливых мужчин — он любит легенду. Императора, которого боятся, и женщину, которую жалеют. Ты больше не вызываешь жалости, Жозефина. Ты вызываешь раздражение у тех, кто хочет видеть во мне идеального правителя, а в тебе — безмолвную тень при троне». «Я не тень, Наполеон! Я — женщина. С жаждой любви, с ранами, с гордостью. Но мне не простили ни возраста, ни красоты, ни того, что я — не кукла» «Ох, Жозефина, хватит разыгрывать этот спектакль. Вы отлично понимаете дело ни в обществе, ни в моём деле. А в твоей натуре, отсутствие наследников, образе жизни». «На что ты намекаешь?» «На то что о вас может написать пресса и я в какой-то момент не смогу их остановить»- нагло ухмыльнулся монарх, поправляю газету «Подлец! — теряя остатки самообладания, Жозефина выхватила у него газету, разорвала её в клочья и осыпала ими сидящего Наполеона. — Вот и вытрись! Вот твоя слава, вот твоё великое имя! Тупые и лживые буквы! Хватит показывать свою филистерство! Тебе же не все равно на меня! Ты же неравнодушен ко мне! Я... я знаю!» Последние слова прозвучали уже не как упрёк — как вопрос, как исповедь, как мольба. Бонапарт держался отстраненно, не один мускул не дернулся на его лице при таком салюте своей жены, напротив он посмотрел в её блестящие глаза и холодно отчеканил: «Был у меня один случай в походе. Путь был долгим запасы заканчивались. Воды оставалась совсем ничего. И вот мы находим колодец с водой. Измученные, обессиленные солдаты бросились к нему, славя Бога за спасение. Но вода была на дне, недосягаемая. Там было мало воды и как бы солдаты не старались разглядеть и почерпнуть ведром воду, всё бестолку. Как был колодец пустым, так и остался» «О чем ты, Плон-плон?» «О том, чтобы я не делал ничего не измениться. Что бы я ни делал, вы останетесь тем самым колодцем. Иллюзией. Ну, заткну я им рты, а колодец таким и останется. Как вы изменяли мне Жозефина, так и будете это продолжать, даже если вы захотите изменится, та пустота, которая есть в вашей душе запомниться обществу навсегда» Она вздрогнула, как от пощёчины, и топнула ногой с такой силой, что браслеты на её лодыжке зазвенели, как цепи. «Ты назвал меня пустой?! После всего, что я сделала для тебя?! После любви, унижений, жертв...!» «Вы не умеете чувствовать чужую боль, только свою, вот что я понял. А любовь... вы любили не меня — вы любили тень рядом с троном, богатство, власть, возможности». «Ты назвал меня бесчувственной?»- топнула женщина от злости и быстрым движением убрала свои горестные слезы «Пустой, которая не умеет понять чувства других»- поправил мужчина «То есть ты говоришь….» «Нет нужды повторяться, я сказал всё что думаю»- решил поставить в этом вопросе точку мужчина и спокойно начал подниматься с кресла, однако полностью встать не дала ему женщина, накинувшись кулаками на него Её кулаки обрушились на его грудь, плечи, лицо. Жозефина рыдала так, как рыдают те, кого перестали бояться и любить. Она била его за своё унижение, за все ужины, на которых он смотрел мимо неё, за все ночи, проведённые в одиночестве, за то, что он перестал быть её. А он сидел, не сопротивляясь, не отвечая, не защищаясь. Наполеон позволял ей эту истерику, как позволил бы буре сорвать с него шляпу, но не тронуть сердце. Ветер страсти утих, и слёзы, словно жемчуг, посыпались из её глаз на его камзол. Когда измученная душа устала от рыданий, он тихо, но решительно схватил её за запястья, сжал их в своих ладонях — не грубо, но с той силой, с какой удерживают падающего, — и внезапно притянул к себе. Жозефина судорожно вздохнула и прижалась к нему, как когда-то — в те дни, когда он возвращался с войны и весь мир исчезал, оставались только она и он. «Зачем ты так со мной, Плон-плон? — выдохнула она ему в грудь, её голос дрожал, как лист на ветру. — Я тебе не враг. Я твой друг. Тот, кто всегда прикроет тебе спину, даже если весь мир решит вонзить в неё нож». Он провёл пальцами по её лицу с той нежностью, которая рождается на грани любви и прощания. И с его губ сорвался горький шёпот: «Глупая Жозефина- ласково взял он её за лицо- ты так и не поняла, что самый острый кинжал вонзила в спину именно ты. И ты вонзила его не один раз» Женщина подняла на него заплаканные глаза, полные страха, надежды и непонимания. «Но неужели я достойна… публичной казни? Без права на помилование, без надежды на искупление? — прошептала она, как ребёнок, просящий пощады». Бонопарт посмотрел ей прямо в глаза — глубоко, безжалостно и в то же время с печальной ясностью. Его пальцы скользнули по её щеке в прощальном жесте. «Ты так и не поняла- погладил женщину мужчина по щеке- Жозефина ты сама себя убиваешь. Слова людей — лишь эхо, а ты держишь в руках лезвие, и каждый твой поступок — ещё один надрез». « Но… ты… ты мог бы остановить это. Ты же… мой муж…» «Я учусь у лучших, Жозефина, именно ты показала мне каким я могу быть жестоким со своим сердцем» Он наклонился и поцеловал её в лоб — тихо, как ставят точку в письме, которое никто не осмелится перечитывать. Наполеон не скрывал, что приложил руку к такому унизительному положению. Вспоминался тот самый первый роман- первая его измена. Так, однажды супруги вместе посетили спектакль в театре, и император, едва опустился занавес, оживился при виде очаровательной актрисы — юной, изысканной, грациозной Маргариты Веймер, более известной публике как блистательная мадемуазель Жорж. Вскоре после последнего поклона, когда кулисы ещё не остыли от оваций, император, словно хищник, уставший от застоя, направился прямиком к своей новой жертве. Его голос звучал мягко, как шёпот шёлка, и в то же время с тем же обольстительным оттенком, с которым он когда-то покорил сердце самой Жозефины: «Вы были ослепительны, мадемуазель. На мгновение я и сам забыл, где нахожусь — в театре или на поле битвы чувств. Если бы война была столь же искусной, как ваша игра, мадемуазель, я бы давно сдался». Жорж прищурилась, словно проверяя, не кроется ли в этом лестном комплименте очередная тактика захвата. «Ваше Величество, к счастью, театр требует меньше крови. Но, уверяю вас, на его сцене тоже можно убивать взглядом»- протянула она руку для его обворожительных губ «Вы уже поразили меня, и, смею предположить, не только меня. — Наполеон провёл рукой по перчатке, словно небрежно, но не сводя с неё глаз. — Некоторые женщины затмевают светила, но вы — вы играете с огнём и, кажется, не боитесь обжечься. Актриса склонила голову и легко улыбнулась: «Я просто знаю, как держать пламя под контролем. И предпочитаю играть с теми, кто не боится жары». «Ах, тогда мы с вами союзники — усмехнулся император. — На нашей совести множество сожжённых сердец. Ваша красота заставляет потрепать мою совесть вновь». Маргарита захохотала и немного покраснела от таких комплементах, а император продолжал: «Ваш талант поразил прямо в сердце, если бы все французы играл так, то наша страна стала бы театральным миром, от которого кружилась бы голова у любого приезжего. Vous êtes la femme la plus séduisante» - немного лукавил мужчина «Многие приписывают мне талант, но я склонна считать, что это дело усердия и упорства. Искусство не даётся даром, его выковывают, как сталь, — в огне и боли». «Именно так, — кивнул Наполеон с той полуулыбкой, в которой уживались хладнокровие и насмешка, — но даже самые отточенные мечи нуждаются в том, кто возьмёт их в руки. Таланту нужен проводник, как армии — полководец. Правда, Жозефина? Его жена, стоявшая позади, скрестила руки на груди, её взгляд блуждал между потолком и безмолвными колоннами. Театральным вздохом она подчеркнула свою усталость от роли, в которой она вынуждена принимать роль. Это воспринималась как малая пакость со стороны Бонапарта. Тогда Жозефина думала, что это прилюдная порка будет единоразовой. И, сдерживая нарастающее раздражение, холодно произнесла: «Вы прекрасно вжились в роль, мадемуазель Жорж. Но... — её голос стал мрачным, приобретая коварную мягкость, — будьте осторожны. Чем чаще человек пребывает в мире иллюзий, тем труднее ему распознать кукловода в реальности. А ведь куклы, как известно, редко танцуют по своей воле». Актриса не осталась в долгу: её улыбка стала тоньше, холоднее, а взгляд приобрёл оттенок насмешливого упрямства. «Уж поверьте, мадам, я прекрасно чувствую нити и пальцы, которые к ним тянутся. Но у одних — властные пальцы, у других — дрожащие от страха потерять власть. И уж точно я не стану танцевать под фальшивую мелодию чужих амбиций». Наполеон наблюдал за перепалкой с ленивым интересом, словно смакуя сладость игры, в которой женщины мерялись не словами, а властью, страстью, гордостью. Жозефина, не дрогнув, слегка наклонила голову набок, как кошка перед прыжком: «Ах, юность... она так уверена в себе. Но именно в такие моменты жизни — когда вас ослепляет свет софитов и комплименты великих — легче всего оступиться. Не все, кто восхищается вами, желают вам добра». «Как и не все, кто называет себя другом, умеют любить без унижения»- парировала актриса, используя тогда только начинавшие сплетни против Богарне «Сколько же оправданий можно найти банальной погоне за вниманием... Особенно когда карьера зависит от взглядов мужчин, а не от настоящего таланта. Желаю вам удачи в охоте, только смотрите под ноги, ловушки будут расставлены повсюду. «Мадам, я не охочусь — я просто сияю. А кто слепнет от света — не вина солнца». Наполеон не мог сдержать улыбки. В этой девушке была не просто прелесть — в ней было остроумие, вызывающее желание парировать, вступать в словесную схватку, флиртовать, как на дуэли, где победа не главное, а удовольствие — обязательно. Именно в тот вечер началась их игра. Он завоевывал, она позволяла. И на протяжении почти двух лет мадемуазель Жорж была его сценой, его выдохом, его победой. А Жозефина? Она продолжала играть свою роль. Только уже без аплодисментов. Жозефина страдала, кипела внутри, но сохраняла внешнюю невозмутимость. Наполеон же, словно по инерции, продолжал доказывать самому себе, что способен на страсть, преданность, месть — и всё это в одном лице. Конец романа наступил внезапно. Мадемуазель Жорж, не попрощавшись, сбежала в холодный и манящий Санкт-Петербург под руку с новым поклонником — графом Александром Христофоровичем Бенкендорфом, тем самым, который вскоре станет железным кулаком русской тайной полиции. Бонапарт не выказал ни боли, ни досады. Напротив, в его осанке вновь появилась прежняя лёгкость: казалось, он воспрянул духом. Это была его первая измена — и как же она его разъела. Поначалу он метался между самобичеванием и апатией, словно сам не ожидал, на какой путь ступил. Осуждая Жозефину, он сам бросил ей вызов, не уступив в изобретательности предательства. Разве это не двуличие? Его обвинения в адрес супруги звучали с пылом судьи, но сам он с той же лёгкостью нарушал клятвы, скрывая своё отступничество под маской оскорблённого мужа. Однако угрызения совести испарились, как капля дождя на раскалённой бронзе, когда до него дошли слухи: Жозефина снова изменила ему… и носила под сердцем ребёнка, чьё отцовство не принадлежало дому Бонапартов. В тот день, когда мужчина узнал об этом, что-то в нём замерло. Не от боли, нет — но от прозрения: он и она были одним и тем же зеркалом, отражающим грех другого. Только Наполеон — в золоте лавров и стали, а Жозефина — в пепле былой любви ...Но, увы, мы отклонились от главного... Что же с письмом, которая Жозефина с трудом отправила своему мужу? Оно осталось нераспечатанным. Сложенное дрожащими руками, оно легло в ящик стола, не встретивший ни тепла взгляда, ни следа сожаления. Наполеон так и не удостоил его своим вниманием. Не потому, что оно того не стоило, а потому, что в его сердце уже не звучал голос жены, заглушённый грохотом пушек и стуком копыт. На первый план вышла иная страсть — жестокая, всепоглощающая, беспощадная. Не женщина, а Война стала его возлюбленной. В ней французский монарх искал утешения, оправдания, бегства. Она требовала от него всего, поглощала его разум, волю, плоть. И, словно одержимый, он шёл навстречу восточным равнинам, где день за днём ковал железную решимость сокрушить Россию — словно саму Снежную королеву, стоявшую у него на пути амбиций и славы. А письмо… Письмо сгнило в тени его гордости, затерялось среди карт сражений, докладов и военных сводок. Оно было написано сердцем, но забыто разумом. Так слова о любви, мертвом ребенке и её сожалениях посланное в вихре истории, не дошло до адресата, разбившись о лёд великой войны.***
Карета вела императора по заиндевелой дороге, в самую пучину скорби, на путь, вымощенный кровью, мучениями и предсмертными стонами тех, кто, не ведая пощады судьбе, жертвовал собою — за Отечество, за него, за ускользающую надежду, за близких и родных, за семью… А была ли семья у Александра? Этот вопрос он задавал себе каждый раз, когда речь шла о наследники или когда он видел свою плачущую по его вине жену. Что это такое вообще семья? Какая она должна быть у императора? Счастливой? Настоящей? Дружной? Может ли она быть честной, если в основе её лежит не любовь, а династическая необходимость? Что за утопия — мечтать о том, чтобы вернуться домой не к обязанностям, а к руке, что согреет, к голосу, что услышит без слов? Чтобы вечер был не продолжением отчётов и указов, а — беседой души с душой. Чтобы двое, израненные сражениями внешнего мира, стали тихими лекарями друг другу… «Бабушка, скажи… что есть любовь?» — с наивной серьёзностью и светлым доверием в голосе спросил восьмилетний Сашенька, приникнув к подолу её нарядного платья. Седовласая императрица, величественная в своей простоте, медленно обратила к нему взгляд, в котором светились не только нежность, но и тень воспоминаний, полных благородной печали. «Ах, дитя моё… Любовь — это не то, что можно заключить в одно определение, не строчка из книги, не правило, не формула. Для каждого она своя, как утренняя заря, что для кого-то — начало, а для другого — лишь отблеск былого. Но если говорить просто — любовь есть честь принадлежать кому-то душою, не как раб или собственность, а как таинство взаимного выбора… быть чьим — значит быть рядом в бедах, в радостях, в вечности и в боли». «Но как это… быть чьим?» — не унимался мальчик, нахмурив лобик. «Это значит — быть опорой. Защищать. Стоять стеной, когда грозы рушат крышу. Ведь любящий не может безучастно взирать на страдания того, кто ему дорог. Вот, к примеру, я — люблю тебя, мой милый Сашенька. Ты — часть моего сердца, как и я - твоего. И если, упаси Бог, что-то со мной стрясётся, ты и Костя, верно ведь, будете переживать, стараться помочь, защитить от напастей, исцелить, как только можете?» — мальчик кивнул горячо— «Вот она — любовь. Я обратно сделаю для вас тоже всё, чтобы вы ни в чём не знали нужды, и если кто дерзнёт причинить вам зло — он горько пожалеет, ибо на пути его стану я». «Значит, я должен буду охранять свою будущую семью? Защищать жену, детей, от всех бед?» «Да, милый мой Алекс. Оберегай, как святыню. И не давай повода твоей жене ронять слёзы понапрасну, не позволяй ей проклинать судьбу за то, что ты рядом». Мальчик задумался, а потом, почти шепотом, задал вопрос, от которого повеяло внезапной глубиной: «А у тебя с дедушкой было так же?» Слова его будто застыли в воздухе. Великая Екатерина на миг осталась неподвижна, словно статуя, заключившая в себе былое. Затем, глубоко вздохнув, она начала медленно расхаживать по комнате, как бы вымеряя шагами длину своей памяти. Подойдя к окну, застыла, глядя куда-то в неведомую даль. «Твой дед… был человек редкий. Блестящий, порывистый, с характером, как шторм. Не каждый мог вынести ту бурю, что он в себе нёс. Я уважала его. Я старалась быть рядом, когда сгущались тучи. Но увы… не всякая любовь венчается гармонией. Не всё в жизни случается, как желает сердце». «Ты не смогла его защитить?» — спросил Алекс с трогательной серьёзностью. — «Ты жалеешь?» «Я не смогла его удержать… — ответила она глухо, не оборачиваясь. — Пойми, мой дорогой: мы с тобой не из тех, кто может пойти в соседнюю деревню, встретить девушку с косой да жить с ней в счастье и простоте. Нас держат узды и обстоятельства. У нас не выбирают — за нас решает династия, политика, интрига. Любовь в таком мире — редкая птица. А если и прилетит, её легко сбить стрелой подозрения или ветром случайности. Вот и наша любовь… была обречена судьбой, что не щадит высоких». «Ты скучаешь по нему?» «Как бы тебе сказать, Сашенька… По его нраву я не тоскую. Но знаешь… он умел играть на скрипке. И играл — до боли в душе». И тогда маленький Александр в своём юном воображении соткал образ великой, трудной любви — любви, что сражается с предательством, сплетнями, недругами, любовью, которой не дали шанса, но которая всё же почти победила. Он верил, что дедушка Пётр пожертвовал всем ради бабушки Екатерины. Только спустя годы, повзрослев и вкусив и горечь, и правду, юноша узнал: всё, что он слышал в те зимние вечера… было лишь одной из множества историй, придуманных великой императрицей. И не только про любовь она лгала. «Я люблю вас…» — прошептал он, затаив дыхание, едва касаясь губами её виска, прижав к себе среди высоких книжных стеллажей, где воздух был напоён запахом бумаги, чернил и молчаливой тайны. Его голос дрожал, как струна, натянутая между желанием и страхом. Елизавета Алексеевна, столь юна, столь невинна, вскинула на него взор, полный тревожного изумления: «А что значит — любить?..» «Это значит быть рядом. Быть щитом и опорой, даже если рухнут стены мира. Это значит — оберегать вас, Лизавета, и поддерживать, пусть бы за это пришлось отдать последнее дыхание». «Вы… обещаете?» — прошептала она, смущённо отводя взгляд и будто бы вся сжавшись от силы момента. «Клянусь… — твёрдо, почти торжественно произнёс он. — Клянусь вам, Лизавета, своей жизнью». Она пленила его с первого же мгновения, как только вошла в зал — легка, как утренняя прохлада, воздушна, как лепесток сирени, нежна, как весенний дождь на иссохшую землю. Её кроткие глаза и тень улыбки сводили с ума. А когда в их первом танце, под огнями люстр и шепотом скрипки, он кружил её, словно в снах, — тогда же он нашёл слова, те самые: о вечной любви, о преданности, о душевной верности… Ах, как красиво он тогда лгал! Как изысканно он предал её потом — разбив мечту, осквернив клятву, превратив розовые слова в пепел и прах. «Мы прибыли, ваше величество», — донёсся до него голос камердинера, вернувший его из мира воспоминаний в мир холодного настоящего. «Да, Захар… вижу», — глухо ответил император Александр, не сразу подняв взгляд, будто бы ещё на миг желая остаться там, в полутьме библиотеки, где звучали слова, потерявшие силу. Император, в тягостной задумчивости, сошёл со ступеней кареты и ступил прямо в вязкую лужу, зловонную от грязи, крови и копоти недавнего сражения. Лакированная обувь, ещё хранившая блеск дворцовых приёмов, теперь тонула в следах войны. Он едва заметно поморщился, но тотчас же подавил в себе отвращение — слишком много глаз смотрело, слишком много судеб держались на его одном только взгляде. Порыв холодного ветра принёс с поля запах гарей и мокрого пороха. Дым стлался над окопами, как саван над безымянной могилой, и сердце Императора кольнуло странным, гнетущим предчувствием — предчувствием беды и великой ответственности. Что-то дрогнуло в глубине души, словно инстинкт предков шептал: остерегайся… Но страху не было места в груди венценосного. «Ваше Величество…» — раздался голос слуги, отрывистый, как звук ружейного выстрела. — «Генерал-фельдмаршал Михаил Илларионович Кутузов дожидается вас в штабе. Он готов представить доклад о предстоящих действиях и положении фронта». Император медленно обвёл взглядом раскинувшийся перед ним военный лагерь — палатки, измазанные глиной, хмурые лица офицеров, снующие адъютанты, кареты с ранеными… И всё это — ради него, ради короны, ради России. «Он даже не удосужился выйти мне навстречу…» — процедил Александр сдержанно, но холодно, с оттенком горечи. «Не взыщите, Ваше Величество, — почтительно заметил Захар, опустив глаза. — Воякам не всегда свойственно изящество манер… особенно тогда, когда дыхание французского зверя уже ощутимо у самой нашей груди». Император вскинул голову, и в его голосе зазвенел металл: «Мы не дрогнем, Захар. Россия — не склонит голову без боя. И пусть Наполеон почует в нас не жалкий страх, но силу земли, рождающей героев. Мы ударим, и так, что французский император содрогнётся от собственной дерзости!» Захар молча склонил голову, как того требовал долг, но в душе его тенью прошёлся холод. Он видел: горделивая решимость государя, облечённая в благородные слова, не обременена ни числом погибших, ни плачем вдов, ни стонами матерей. В этом сияющем образе монарха, идущего на битву, было больше политики, чем сострадания, больше славы, чем боли. Но — такова цена трона. И шагнул Император через окопы, в самую гущу судьбы, ведомый не столько верой, сколько необходимостью быть сильнее собственной слабости.
