Delicacy

      Они оба не поняли, как они к этому пришли. Но, впрочем, это сейчас не важно, нечего забивать подобными мыслями себе голову, особенно, когда под тобой лежит человек, которого ты любишь больше всего на свете; любишь больше, чем самого себя.       Акито медленно раздевал Тойю, словно он был самым долгожданным подарком в его жизни. Хотя, так оно и было. Аояги влетел в его жизнь, как вихрь, и засел в самом сердце, как стрела. И Акито не хотел ничего менять, не исправлять. Он был до боли в груди и до дрожащих коленок счастлив, что Тойя согласился стать его партнëром. Не только в музыке, но и в жизни. И Акито благодарил всех ему известных и неизвестных богов за то, что ему в руки упал такое божество, которое он был готов охранять всю свою жизнь до самой смерти.       Мягкий алебастр кожи под пальцами ощущается чем-то божественным. Акито впивается в чужие бока, желая залезть под чужой эпидермис и свернуться под сахарными костями ребëр клубком, где-нибудь рядом с быстро бьющимся сердцем, которое качало по всему телу кровь.       Сине-голубой сплит волос выглядел, как ангельский нимб над головой у Тойи, который молча лежал, наблюдая, как Акито продолжает трогать его тело, которое кололо своими выпирающими костями. Но Акито было всё равно: он с удовольствием гладил, мял чужой торс, смотря на выпирающие птичьи косточки, которые так хотелось облизать, потрогать, уколоться об их костную и хрящевую ткань.       Акито тонет в любимом серебре глаз напротив. Чужие зрачки расширены до невозможности, словно Тойя находился под лëгким кайфом. Аояги прикрыл глаза, чувствуя мокрый, слюнявый, словно у пса, язык на своëм лице. Тонкие веки подрагивали, пока Акито с нескрываемым удовольствием целовал небольшую родинку под глазом, параллельно смотря на то, как чужие длинные ресницы загибались к самым кончикам.       Акито наслаждается вкусом нежной кожи и узостью горячего, чужого тела. Тойя сжимается, тихо стонет, хватается за всё, что попадается под руки, оставляя свои хрупкие кисти в рыжих волосах на затылке. Акито остаётся только гладить чужие выпирающие, как обрезанные крылья, лопатки, шепча слова утешения, попутно вытирая сладко-горькие слëзы с уголков глаз.       "Красивый" — думает Акито, чувствуя, как тело под ним начинает сильнее дрожать от резких движений. Шинономе только сильнее впивается пальцами в мягкую, нежную плоть бедëр, оставляя на них следы, показывая, что Тойя его. Под одеждой, конечно, никто не увидит, но Акито будет смотреть на чужие ноги и понимать, что на них были его руки, именно его пальцы впивались в сахарно-белые бëдра.       Несмотря на любовь к своему партнёру, Акито резок, но по-своему нежен. Он оставляет по всему телу свои следы, помечая Тойю для самого себя, ставит клеймо в своей голове, что Аояги его. Телом, душой, всем своим ангельским нутром он полностью его. Да, возможно, Акито слегка перегибает палку, но пока Тойя стонет под ним, цепляясь за его плечи всё хорошо.       У них всё будет хорошо.       Акито наполняет Тойю собой, пока тот выгибается в спине до громкого хруста с громким стоном, который для Шинономе звучит, как пение ангелов в церкви. Он ложится сверху на Аояги, гладя того по голове, нашëптывая о том, какой он хороший, нежный, влажный.       Его.       Его ангел тяжело дышал под ним, а Акито только слушал, как бьëтся чужое сердце в хрупкой грудной клетке.       Акито желал всем своим грязным нутром, чтобы вместо сердца внутри Тойи был именно он, хотелось заменить ему все внутренности собой.       А пока...       Ему приходится довольствоваться малым.