И смерть дышала им в затылок

Притворяться, что все в порядке, наверное, верх идиотизма. Боль пронзает тело, расползаясь по конечностями медленно и нерасторопно, залезает под кожу, нащупывая чувствительные вены, пронзает каждую клетку болезненной крупицей и, успокоившись лишь на мгновение, по инерции повторяет пройденный цикл. Шею ломает, а голову он совсем не чувствует — ватная, лишь на мгновение ощущаемая, словно сепарированная от собственного тела. Кончики пальцев содрогаются легкой дрожью, но на фоне вышеперечисленного он даже не чувствует это — пальцы словно атрофированы. Утро бьет горящим молотом по всем фронтам, заставляя испытывать все прелести человеческого тела и его способности чувствовать боль. К последней вскоре прибавляется зуд — нестерпимый, дико мешающий и резво распространяющийся. После долгих попыток утихомирить свербеж и убедить себя в наличии обыкновенной аллергии, он нехотя берется за край миткаля, постепенно оттягивая перчатку. — Что за чёрт!? — лицо Эвклифа содрогается в гримасе ужаса. Волна мурашек, подступившая сверху, доходит до самых пяток, там же, где после увиденного оказалось сердце. На левой руке виднелись чёткие очертания алых лепестков — живых, по истине красивых и одновременно ужасных. Они лезли из вен, не стесняясь собственной позиции, захватывали слой эпидермиса, главенствуя и ярко демонстрируя собственное естество. Губа дрогнула, а вторая рука механически стягивает перчатку полностью, небрежно скидывая её на пол. Тянущихся лоз не так много, пока что. Но если это то, о чем он думает, подобное положение ситуации долго сохранять ему не удастся. Подрывается с постели, подбегая к книжному шкафу. На ходу локтем задевает кружку, стоявшую на прикроватной тумбочке, попутно роняет её, превращая в кучку стекла. Ногой наступает в брошенную ранее футболку — спотыкается, практически улетая лицом в цель собственной дестинации. Книг оказывается слишком много — ищет долго. Не помнит, в каком чтиве сокрыта нужная информация. Обложки летят на пол, застывая на поверхности с раскрытыми страницами, помятыми корешками, вырванными листами. Текст местами изъеден временем и частыми переездами, буквы сливаются, теряя свои привычные очертания, но спустя десятки небрежно выброшенных с полок изданий он находит то, что хотел — тонкую книжечку с зеленой обложкой. Поношенная временем и подпорченная сыростью. Открывает первую страницу, уверенно водя пальцем по буквам, и долго не сводит глаз с полюбившегося абзаца. Перечитывает его несколько раз, смакуя каждое слово, как будто пережевывает, пытаясь почувствовать нотку легкой сладости в этом горьком чтиве. — Значит, ханахаки, — произносит, потирая подбородок указательным и большим пальцами, накренивает голову. В попытке податься назад делает шаг, проехав стопой по одной из разбросанных вещиц, после чего с громким соответствующим звуком навзничь падает на пол, ударяясь затылком. Это провоцирует повторный приступ боли, еще более жгучий и абсолютно неконтролируемый. Голова дымится, мысли варятся словно в котелке. Резво переворачивает себя на бок, опирается на саднящий локоть, победно вытягивая руку с книгой вперед. Ханахаки — вымышленная болезнь, возникающая лишь у субъектов, страдающих неразделенной любовью. Вымышленная ли? Избранный этой хворью начинает чувствовать полную симптоматику не сразу — они проявляются постепенно, не торопясь, тянутся друг за другом, образуя нерушимую цепь. Все начинается с легкой головной боли — мигрень, привычно поражающая человеческое тело, отдающая ритмичной болезненной пульсацией в лобной доле. Колет виски, в пальцах появляется легкий тремор и общее самочувствие становится весьма паршивым. Его облачили в эту цепь. Надели неподъемный железный ошейник, снабдили его электрошокером, чем получили полный доступ над телом Эвклифа. Он потирает предплечья, скованные щекоткой и болью, психует, стараясь спрятать цветение от собственных глаз. Мигрень. Последние несколько дней он испытывал невыносимую головную боль, причину которой искал в проблемной документацией гильдии, недосыпом, порывом алкогольного распития — со всем, чем угодно, но не с истинной причиной недуга. Злость хлыщет с новой силой, он желает прямо сейчас избавиться от собственной шкуры — стянуть её, как с куклы, и предстать перед самим собой бесформенным существом, скелетом, лишь задатком жизни, а не полноценной человеческой оболочкой. Ярость кипит, но времени и так мало. Переждав пару минут и примирившись с нахлынувшим потоком агрессии, ему удается сдержать эмоции и продолжить чтиво. После легкого недомогания симптомы усугубляются и становятся слишком явными, чтобы перестать убеждать себя в наличии гриппа или сезонной простуды. По телу заболевшего начинают прорастать цветочные лозы, соблюдая условие, что цветы разнятся от человека к человеку. На больном растут любимые цветы его предмета вожделения — будь то розы, герберы, гибискус или акация. Они проявляются медленно, изначально лишь показывая тонкие веточки под венами, затем становятся всё очевиднее, растут по венам, переплетаясь с ними, образуют лепестки, торчащие прямо из кожи. Параллельно с этим грудь больного сковывает кашлем — он становится все более невыносимым с каждым часом, содержимое организма выходит с кровавыми ошметками и характерными предмету любви цветами. С момента появления этих симптомов у страдальца есть лишь неделя, чтобы исправиться от болезнетворной бактерии и получить надлежащее лекарство. Способ излечиться лишь один — предмет обожания должен признаться заболевшему в самом светлом чувстве абсолютно искренне, только так он сможет выздороветь. В ином случае его ждет летальный исход. Важно! Любовный объект будет испытывать ровно те же эмоции, что и заболевший, проходить все те же этапы обострения болезни, и так же умрет в случае недостижения конечной цели о взаимном признании в любви. Сохраняет долгую паузу, прежде чем выдать какую — либо эмоцию. Тяжело дышит, чувствуя хрипы, застрявшие внутри гортани. Нет, это не от осознания ситуации — что-то действительно мешает ему дышать. Что - то крупное, осязаемое и абсолютно реальное, не фантомное ощущение тошноты, а действительный порыв тошнотворного кашля. Он успевает лишь подставить ладонь, как через мгновение мощным потоком на нее обрушивается собственная кровь и несколько лепестков. Такие ровные, утонченные и прекрасные. Они были словно нарисованными, словно сошедшие с картины Мане. Насыщенность цвета витала в воздухе, она ощущалась так ярко, что повторно перехватывала дыхание, не оставляя возможности любому не восхититься ее изящностью. Свечение неба перед восходом солнца, настоящее алое зарево. Алое...

Алый — цвет её волос.

И лишь в этот момент он полностью осознает, что произошло. Стинг хватается за волосы, мечется в истерике, стучит по стенам долго и надрывно, но через несколько минут успокаивается, разворачивается, кладет руки по швам и медленно сползает по стене, чувствуя полное отчаяние. Безвыходность положения. Он запрещал себе любить ее, запрещал даже думать о любви к ней, но она постоянно мелькала перед его взором. Засыпая, он видел только ее глаза, смотрящие на него с лаской и нежностью, искренние и любимые. Но то — мираж, плод его фантазии и собственного воображения, ирреальность. Его жизненная парадигма уже давно крутится вокруг нее. Её дыхание, легкая улыбка, которую та допускает, видя его, изгибы ее тела, ее запах. Запах, который не перепутаешь ни с чем на свете. Он чувствовал себя Жан — Батистом, он был им, но одурманенным лишь одной женщиной, желавшим подарить ей всю себя и свою жизнь. Жизнь, которой она может лишиться. Он любил её и искренне желал увидеть прямо сейчас. Признаться, смотря прямо в глаза, протараторить, желая увидеть искреннюю взаимность в её глазах. Но с другой стороны... Полная бифуркация личности. Хотелось прямо сейчас погрузить её в свои объятия, почувствовать приятный холодок её кожи, ощутить изящный изгиб талии под собственной ладонью, перенести её образ из ментального в физический, стоящий прямо перед ним, держащий его ладонь и легко взъерошивая волосы. Но здравомыслящее полушарие мозга, к счастью, доминирует, и приходит чёткое осознание того факта, что следует держать некоторое расстояние, дабы не нанести ущерба юной принцессе. По крайней мере на данном этапе, пока она ничего не подозревает. Моей юной принцессе. Эта мысль была столь деструктивной, что даже мысль о мысли о безудержном чувстве к ней ломала все кости, то лишь сепарируя их на две равные доли, то на множество мелких осколков. Он прекрасно понимал, что никогда не заимеет возможности официально назвать её так вслух — её реакция наверняка была бы недвусмысленной. Ему искренне нравилось называть ее так в своей голове — это всегда было причиной некоторого когнитивного диссонанса. Титания, известная по всему миру своей непобедимой силой и выдержкой, могла стать его юной принцессой. Пусть лишь на пару мгновений. Пусть лишь в его голове. Самое страшное — осознавать, что прямо сейчас она испытывает все те же самые симптомы. Все по тому же сценарию: началось с головной боли, буквально разрывающей височные доли на части, а сегодня она проснулась, обнаружив на руках странное цветение. В абсолютном недоумении, она находится в полной фрустрации, искренне считает, что это все глупый сон, и стоит ей закрыть глаза лишь на мгновение, как потоки изящных гортензий самостоятельно исчезнут, рассосутся с ее тела, не оставив ни следа, будто их никогда и не было. Но он знал, что это не так, а она все еще нет. Я буду любить тебя, как будто в мире больше никого нет. Больше, чем остальных. Больше, чем всё. Вновь бьет кулаком по стене, в этот раз раня костяшки пальцев — из них сочится кровь, перекрашивая стену в алый. Алый, снова этот злосчастный цвет. Алый везде. Повсюду, куда ни глянь, ему мерещится алый мираж, неживое воплощение собственных мыслей. Стинг понял, что влюбился в нее, еще во время Великих Магических игр. Пандемониум, сотня монстров и она — отважная, смелая и невероятно красивая. Ее воля к победе поражала. Ее бесстрашие, смешанное с безумием, манило и очаровывало, приковывало к себе взгляды тысячи зрителей, заставляя даже самого Эвклифа, воспитанного в Саблезубе, почувствовать легкий укол в самом сердце. Но эффект от инъекции нарастал постепенно — первоначально он даже не придал этому должного значения. Она даже приснилась ему в ту ночь, но в тот момент убийца драконов списал это на эффект от собственного восхищения силой этой женщины — она была лишь членом той гильдии, которой он восхищался в свои юные годы. Она — лишь товарищ Нацу - сана, такая же сильная и преданная своему дому. Просто Титания, внушающая страх Эрза - сан. Несколько недель грез с ее участием прошло, прежде чем до него начала доходить правда. Он не хотел с ней мириться, яростно противился, пока не прочувствовал каждой клеточкой тела, каждым атомом, пока не понял, что это светлое чувство — любовь. Любовь, которая сейчас отзывается в каждом новом лепестке и рискует их убить. Любовь, сговорившаяся со злобной хворью, наступающая на пятки, предостерегающая об опасности и совсем не жалеющая юнцов. — У меня есть всего одна неделя, — разговаривает сам с собой, все еще досконально обрабатывая происходящее, после чего одним движением кидает на спину рюкзак и в мгновение вылетает из собственного жилища. Я спасу ее.