Коль песня ещё льется, налей ещё вина

А у его любви кудрявые волосы, большие голубые с зеленой у зрачков глаза, она пахнет морем, у нее немного кривые зубы и улыбка такая, что он бы был готов промотать на нее все свое состояние, лишь бы она улыбалась. Не поймать ее, она не осязаема, чувствуешь вроде ее дыхание, слышишь слова, но она не рядом, где-то в другом мире и смеется звонко и громко настолько, что слышно даже ему. Она пропахла своими зельями, что въелись в ее кожу и волосы намертво и он не может не вдыхать этот запах, раньше тошнило от него, а сейчас не может без него и дня. Но все это кончилось, кончились дни, когда она с жаром что-то шептала ему на ухо сдерживая смех, но все таки иногда хихикая и смотрела так завораживающе, смешливо и так громко, он даже не думал никогда, что смотреть можно так. Что на него могут так смотреть. И этот взгляд заставлял тысячу мурашек прокатится по его телу, остановится и сново с бешеным ритмом завестись сердце, желать ее слишком сильно. И желать не тело, а душу. Хотелось обнять ее так сильно, чтобы затрещали кости, и он мог бы, но даже представляя то, что он делает ей больно ему хочется плакать. Он любит слишком сильно, настолько, что ему больно. Ведь если лекарства слишком много, оно станет ядом. Вот и любовь стала для него ядом. Ему бы было легче без любви, он бы не выл от того, что женится на нелюбимой, не стыдился бы того, что в своей постели представляет во время близости с женой именно Миеру и не смотрел бы ей в след с диким желанием обнять ее и распросить обо всем что с ней случилось за этот срок разлуки, с желанием снова поцеловать в родинку на скуле. Было бы много легче без любви, но так бы было пусто без нее, что он готов платить страданиями за тот короткий миг, когда приехав вместе с сестрой она смотрит на него именно так, как умеет. Он снова не может оторваться от этих гипнотических глаз. Он пропал и возвращается не желает. Разве, что иногда, когда совсем невмоготу.