Сударь, я ваши уста имел!

      — Таким образом, «Диалектика» Души — термин, придуманный Чернышевским, означающий постоянное изображение внутреннего мира героев в их развитии. Это психологизм Толстого, с помощью которого ему удалось ярко изобразить каждый образ, например, Наташи Ростовой, Андрея Болконского, Пьера Безухова...       «Когда же ты уже ебало закроешь, падла очкастая?» — думал Данила, подперев щеку рукой и изредка кивая, типа он что-то понимает, пока слушал друга. О том, что он вообще когда-то заикнулся Руслану о своём выборе сдавать литературу, он успел пожалеть мгновенно — этот книжный червь посчитал своим долгом любой ценой подготовить рыжего невежду и привить любовь к русской литературе. Можно сказать, он репетитор не за деньги, а за идею. Сука... Он скоро сам возьмёт топор и настучит им по черепу Тушенцова как Раскольников, если тот продолжит его мучить.       Вы не подумайте, Руслан — не какой-то заучка или ботаник, он нормальный пацан: с ним и пиво попить можно, и покурить, и музыку писать, и по душам поговорить. Он прекрасный друг, но когда дело доходит до литературы — открывайте окна, сейчас будет душно... Тушенцов вмиг становится самым стереотипным задротом, как по переключателю: ему только девственных усиков и рубашки на пять размеров меньше не хватает. Даня и в десятом классе, когда еще не знал, что будет сдавать, вдоволь наслушался эмоциональных речей о каждой прочитанной книге (коих было уж очень много), о каждом герое, о каждой цитате, которая ему запала в душу, и тот даже биографию писателей умудрялся рассказывать. Так Кашин узнал, что Достоевский свою очередную занудную книгу написал о лесбиянке, Толстой заставил свою 18-летнюю жену прочитать те страницы в его дневнике, где подробно описаны его амурные приключения с разными женщинами, а Оскар Уальд — гей. Это не совсем та информация, которую он хотел знать, но это было, по крайней мере, терпимо, пока ежедневная доза литературы не увеличилась втрое.       «"Кому на руси жить хорошо" планировалась как нечто масштабное, знаешь, как "Война и мир". Но, к сожалению, Некрасов был болен, и он не успел закончить поэму...» — вспоминал он трепетные слова друга, который восторгался и облизывал каждую строчку поэмы так, будто он сам ее и написал, когда они проходили это произведение. Тогда он особо на это внимание не обратил, но сейчас думает, что слава богу Некрасов помер... Не хватало ему с очередной эпопеей помимо Толстовской ебаться. А ебётся он с этими эпопеями добротно — его каждый писатель как штрудель на свой хер наворачивает, хотя он только одно такое масштабное произведение прочитал, и то пару глав. Ещё и очкарик, невинно хлопая карими глазками, добивает предложениями «Давай посмотрим экранизацию?», «А давай сходим на постановку?» каждый гребаный раз, когда Даня с позеленевшим от подступающей тошноты лицом отдаёт ему с горем пополам прочитанную книжку.       Может, вы спросите, зачем он выбрал сдавать этот предмет, если всеми фибрами души презирает? Первая причина, которой он по сей день оправдывается: литература ему необходима для поступления на звукорежиссуру. А вторая причина, которую он и сам не признает, заключается в Руслане. Да, тот бесконечно пел дифирамбы каждой занудной книжке, которую прочитал, и душил Даню с вариантами ЕГЭ так, что упаси бог, но то, как эти очки сидят на его упоенном лице, как его карие глаза за стеклянными линзами сверкают искренней любовью и страстью к тому, о чем рассказывает, невероятно завораживает. Каждое его слово пробуждало что-то внутри Дани, вызывая волны желания, которые накатывались всё сильнее. Он ловил себя на том, что представляет, как Руслан наклоняется ближе, а между ними возникает напряжение, которое невозможно игнорировать. На его губах задерживалось дыхание, ощущение неловкости импульсивно перетекало в тревожное возбуждение, и...       Короче, хотелось просто взять у него в рот. По-дружески, естественно.       — Даня! — прикрикнул тот, видя, что рыжий полностью ушел в свои мысли. Его брови нахмурились, — Повтори, что я сейчас сказал.       — А?.. — Кашин дернулся и зашуганно зыркнул на его укоризненное выражение лица и поджатые от недовольства губки. Было так хорошо просто смотреть на него, а вникать теперь во всю эту чушь вообще не хотелось...       — Пятое задание на сопоставление, — он ткнул длинным пальцем в сборник и снова глянул на Даню так, что даже стыдно стало, — в чём сходство или различие Пьера Безухова и Александра Чацкого?       «А кто такой Чацкий?» — тут же подумал он и почесал золотую макушку, надеясь, что умная мысль снизойдет к нему и он лишний раз не опозорится. «Может, он из "Мертвых душ"?... Блин, или там Чичиков был... А зачем я вообще литературу выбрал сдавать?»       — В душе не ебу, — перестав пытаться, выдал он и прислонился головой к спинке дивана. Со стороны послышался разочарованный вздох.       — Да я... — твой рот ебал, хотелось Тушенцову сказать, но вовремя осекся, потому что решил для разнообразия прожить неделю без матов (чтобы стать еще более стереотипным задротом), — ваши уста имел, сударь! Дань, ну как так? Я только что про Пьера тебе всё разжевывал, где ты витаешь вечно?       — Кто такой Чацкий? — всё-таки не удержался он.       Лицо Руслана исказилось в гримасе ужаса. Он с минуту неотрывно глядел на друга, как будто то, что он сейчас услышал — оскорбление непосредственно его чести и достоинства. Очкарик поджал губы, понимая, что если сейчас и скажет что-то, то только набор матов, а так как он практически весь день достойно держался, то сливаться на таком этапе глупо, потому промолчал и снова тяжело вздохнул.       — Хорошо, давай ещё раз... Пьер Безухов... — устало проговорил и потёр переносицу.       Однако прежде, чем он успел открыть свой рот снова, послышалось раздраженное цоканье Кашина.       — Да завали ты ебало.       Даня подвинулся ближе, закинул одну руку за голову, облокачиваясь о спинку дивана, и помутненными глазами уставился на Руслана. Его удивлённое лицо было таким милым, особенно в этих очках, которые, казалось, делали его взгляд еще более наивным и открытым. Щёчки надулись, когда он с мнимым раздражением взглянул на него в ответ, и внутри что-то затрепетало, словно крылья бабочки коснулись его сердца. Это было странное ощущение, которое он испытывал только с одним человеком (всё в пределах дружбы, естественно), но оно было таким приятным и волнующим, что Даня не мог ему сопротивляться.       Он медленно наклонился к Руслану, не отрывая от него взгляда. Видел, как расширились его глаза под толстыми линзами, отражая свет лампы. Видел, как в них читалось явное замешательство и, возможно, тихое ожидание. Шатен ни шелохнулся, ни прервал зрительный контакт — ни единого намёка на испуг. Он не думал ни о чём в этот момент, просто с интересом ожидал. Даня почувствовал на своих устах, как участилось его дыхание, и в ту же секунду невинно, почти невесомо коснулся тонких, розовых губ.       Тушенцов прикрыл веки, замирая, а про себя думал о таком поэтичном для него поцелуе: «Как у Наташи Ростовой с Друбецким...» Эта наивность, детскость умиляла и всколыхнула всё внутри. Но невесомость длилась лишь мгновение. Поцелуй углубился, стал горячее, настойчивее. Даня, словно опьяненный близостью, уже не робко касался, а жадно прижимался к приоткрытому рту. Язык скользнул между разомкнувшихся губ, требуя ответа. Тушенцов почувствовал, как его щеки заливает краска, пылают, как огненное зарево. «Нет, это уже совсем не похоже на Наташку с Друбецким — это Аксинья с Гришей»,– пронеслось в голове, — «или вообще Чичиков с Маниловым...»       Кашин отстранился, растягивая тонкую ниточку слюны между ними, чмокнул в уголок губ, в подбородок, и стал спускаться влажной дорожкой по бледной шее и ключицам Руслана — идеального холста для кровавых произведений. Тело отозвалось дрожью. Он слышал, как стучит его сердце – громко, отчаянно. Пальцы Дани дрогнули на молнии его джинсов.       Руслан опешил. Эта стремительность застала его врасплох. «Че-то уже как-то непоэтично...» — промелькнула мысль в затуманенном разуме. Это была скорее проза, нежели поэзия... Но тело, предав разум, уже требовало продолжения. Он подался навстречу, позволяя чужим ласкам беспрепятственно скользить по почти прозрачной коже, сгорая от желания и нетерпения. Длинные пальцы вцепились в рыжие волосы, слегка оттягивая их вверх, когда Тушенцов ясно ощутил дыхание на своём паху. Стеклянные глаза обоих встретились, и стало дурно от жары, витавшей в воздухе.       Данина грубая рука сжалась на члене Руслана, заставив того тихонько простонать, откинув голову назад. Всё поплыло перед глазами. Даня нерешительно, слыша, как стук собственного сердца долбит по ушам, плавно берёт в рот головку, обводя ее языком по кругу, и прикрывает веки. Внимая томным вздохам сверху, насаживается ртом чуть ниже, даже не до половины, и глубоко дышит через нос.       — Блять... — запыханно сорвалось с чужих губ.       Челлендж провален, но ради такого даже не жалко. Такое он только в фанфиках читал, честно говоря, а чувствовать всё наяву... Рука глубже зарылась в спутанные золотые волосы, ощущения тепла вокруг члена накрывали с головой. Даня начал двигаться — неловко, неумело, в медленном и сбивчивом темпе — гладил ладонью подрагивающее бедро шатена, и стал мало-помалу ускоряться, пытаясь подавить рвотный рефлекс. Вздохи и стоны сверху стали всё чаще разрезать тишину в душной комнате, а Дане с этого становилось только ахуеннее.       Несколько минут — и член во рту стал пульсировать. Чувствуя это, Кашин, как настоящий друг, отстраняться не стал, чтобы ничего не замарать, да и ему было слишком интересно, какова сперма на вкус... Кто, как не Руслан ему в этом поможет? Ещё немного, и тёплая, солоноватая жидкость растеклась по горлу, одновременно заставляя поморщиться и удовлетворяя. Он обессиленно уложил голову на бедро Руслана, через полуоткрытые веки наблюдая, как очки почти сползли с носа, щёки поалели, рот жадно хватал воздух, а рука всё продолжала, почти машинально, гладить рыжую макушку.       Внезапно Руслан прокашлялся, поправив очки.       — Так вот, Пьер Безухов...       Да бляяяять...