шавка

Оля упала. Оля упала неуклюже, но целенаправленно и криво, больно ударившись своими красивыми коленками о раскрошившийся бетон. - Что ж ты творишь, паучиха? – вслед донеслось лишь тихое. - Блядство, - Оля шепчет, потирая саднящие коленки. Она проклинает неудобные туфли на огромной шпильке. Она хочет их выкинуть через забор на растерзание фанатам, но шепот умирающей совести останавливает ее от этого поступка. Все экстрасенсы устало расползаются по своим углам, собирают вещички и разъезжаются по домам радостно. Оля же сидит на этих проклятых ступеньках, в руках сжимает эти проклятые туфли, и сдерживается из последних сил. Нельзя плакать. Нельзя плакать при людях. Нельзя. Слезы предательски копятся в уголках глаз ярко накрашенных и, наверное, это единственный раз, когда Оля жалеет, что вообще доверила свое личико этим проектным визажистам. Длинным пальцами шарит внутри сумочки, ища привычные сигареты и, выудив одну из пачки, к губам прижимает. - Ишь че удумала, - в затихающей тишине слышны негромкие слова, словно в рупор. Не оборачивается, пока ее тело кипятком ошпаривает от вновь накатывающих эмоций. – Спалить все здание – это, конечно, мощно. Но от позора точно не поможет. – Изосимова подходит сзади, не особо и ожидая, что Якубович обернется. Оля и не оборачивается. - Иди уже домой. Все ушли уже. – Голос, как ни странно, еще держится. Не сдается. Не зря она его тренировала многие годы. - Сама-то чего сидишь. Застудиться хочешь? Чай, не май месяц на дворе. – Ангелина на поручень наваливается, рассматривая чужую макушку с идеальной прической. - Мне казалось, ты не хочешь со мной разговаривать. – Огрызается. Не хочет. Но только не Ангелина, а Оля. - Когда кажется креститься надо, - колдовка рассыпается своим привычным смехом. Ей всегда была непонятна эта поговорка. Слишком абсурдна. – Еще встретимся, девонька, ой еще встретимся. Ангелина так же не спеша обходит Олю и по ступенькам спускается, замирая у двери выходной. Оборачивается, будто хочет что-то сказать. Своими мутно-зелеными впивается в светлые. А после машет рукой и выходит под радостные вопли фанатов. Оля ожидала от нее хоть какого-то слова. Помимо тех, что на камеру сказаны были. Ожидала проклятий, матов, пощечины даже. Но не пустого равнодушия. Оля дышит глубоко, как давно научилась в интернете. Ладони на разбитые коленки кладет, лишь бы прикрыть этот позор. Кожа саднит, ноет, напоминая о реальности своей хозяйке. Оле больно. Она словно маленькая девочка хочет разрыдаться. Но здесь нельзя. Не все еще покинули здание. Оля смеется с мысли, пришедшей в больную голову. Что за эту неделю она показала эмоций здесь больше, чем за все года, что посещала это здание. Сначала слезы радости и гордости собой. Сейчас – диаметрально наоборот. Словно кто-то проклял. Входная дверь вновь хлопает, провожая Шепсов, что на Якубович лишь удивленно обернулись, кивнув на прощание. Оля никогда не задерживалась после съемок. Как только – так сразу прыгала в свою мазду и неслась домой. Сегодня день «наоборот». Домой совершенно не хочется, особенно когда любимого мужа там нет. Миша уехал в командировку всего на пару дней, а по ощущениям, будто на вечность. - Оль? Ты чего еще тут? – звонкий голосок немного расстраивает Олю, ведь не хотелось ни с кем говорить. Практически. - Сонь, все хорошо. Просто упала. – Егоровой знать вообще не обязательно. - Давай помогу. – Егорова прекрасно все видит, но мимо пройти никогда не сможет. Присаживается рядом на холодный бетон и взглядом упирается на раны. – Боже, их надо обработать. - Не надо. – От одной мысли, что перекись будет больно щипать, Оле не по себе. Сегодня вечер не тех страданий. Совсем не тех. Соня молча выуживает из сумочки пачку влажных салфеток и, достав одну, тянется к коленкам пострадавшим. Оля, до этого безэмоционально наблюдавшая, сейчас дергается, вновь прикрывая ладонями колени. На Егорову смотрит будто на волка. - Не надо. – Четко. Без возражений. Оля встает, немного морщась от боли, проскакивающей мышкой между косточек. Поправляет юбку, что задралась от приключений. Соня подскакивает следом, ничего не понимая. - У меня есть запасные капронки, - вслед уходящей Якубович произносит. - У меня юбка длинная. Переживу. – Олина душа мечется запертой в клетке птахой. Оля шагает не так четко, не так автоматизированно, как обычно, как ей хотелось бы. Сигарету, что до сих пор в пальцах держала, сует в сумку обратно, игнорируя пачку. Туфли в гримерку, не глядя, закидывает. И вдруг замирает. На ее стуле, где она всегда восседает, позволяя визажистам творить над ней, лежат удобные тапочки. Черные полностью и меховые. - Что это черт побери. – Привычно морщит лоб, подходя ближе. Едва коснувшись рукой, чует энергию чужую. Выдыхает шумно. Этого не хватало, черт побери еще раз. Изосимовская энергетика разит похлеще Чернобыльской. Прямо фонит, вынуждая задыхаться. Губами хватать исчезающий кислород, руками хватаясь за что-то, лишь бы удержать равновесие. Оле голову кружит. Кружит, будто она выпила целую бутылку водки. Залпом. Как в студенчестве. Она пальцы сжимает на мягкой спинке стула, желая уже упасть беспамятство, а очнуться сегодня утром. До съемок. Жмурится, моргает несколько раз. Не помогает даже ни одна молитва, всплывающая на язык. Оля знает, что эти тапочки будут ее размера. Здесь без вариантов. А после все же берет один тапочек в руки. Мягкость подкупает хлеще эмоций. Зачем-то вдыхает запах. Мазохистка. Какого лешего ей мозги все замкнуло? Оля не замечает капельку соленую, устремившуюся по щеке. Одинокую. Холодную. Со щеки на тапочек упавшую. Оля не замечает айфон, в сумочке пиликнувший входящей смс-кой. Не замечает и второго сигнала. Она прижимает к себе оба тапочка, с шумом рухнув в тот несчастный стул, что обиженно скрипнул. Вторая слеза не заставляет себя ждать, за собой таща еще несколько. Черная тушь расходится ветками черных дубов по фарфоровой коже. Оля не замечает, в одну точку уставившись. И радуется, что она осталась одна. Что настырная Егорова не увязалась за ней. Что Изосимова все же ушла, молча, не проронив ни одного проклятия. В отличие от Оли, что вообще не понятно, зачем открыла рот, когда не просили. Оля радуется, что с собой есть салфетки. Плохо, что толку от них ноль. Наспех вытирает щеки, сильнее размазывая макияж. Тыльная сторона ладоней тоже покрывается черными морщинками. Шоковое состояние не достигает терминальной стадии, отпуская ровно перед. Оля матерится, громко, смачно, что у Миши бы уши в трубочку свернулись, услышь он такое. Оля пинает несчастный стул, а после проклинает колени, что все еще грязные и болят. Хватает тапочки и босиком вылетает в коридор. Там свет наполовину уже потушен, последние работники завершают свой день. Она бежит по коридору, наплевав на боль. Физическую и душевную. Ей кажется, что это одно и то же. Быстро не получается из-за хромоты. И из-за слез, что предательски оставляют следы на бетоне. Оля останавливается лишь у двери выходной. Замирает, будто оглохнув в момент. Головой вертит по сторонам, ища причину. Не находит. Егоровой тоже не видно. Странно. Тапочки все же надевает, стопы радостно согреваются за пару секунд. - Блядство, - вырывается раньше осознавания, что пальто она забыла. И сумку. Возвращаться не хочется. Понимает, что не выдержит. Оля выскальзывает на улицу, старается сразу слиться со стеной, чтоб фанаты не видели. Глупо, ведь стена светлая, а Оля в черном. Жмурится. Ее встречает мороз и тишина. Оля открывает глаза, озираясь. Будто она телепортировалась куда-то в другой год, раз нет привычной толпы фанатов. Они будто прознали, что она творила на съемках и уже отвернулись от нее. Оля выдыхает. Не верит. Но понимает, что ее мольбы были услышаны. Не зря же она ведьма. К парковке идет, а дойдя - останавливается. Ключи от мазды так же остались внутри. В сумочке. Мат в горле бурлит кипятком, но Оля не позволяет ему вынырнуть. Хорошо, айфон не забыла. В приложение такси заползает, нажимает кнопку поиска. И через пару минут уже в тепле салона под подозрительные взгляды водителя по имени Равшан, мчится по ночной Москве. Москву Оля любила, но не так, как остальные москвичи. Она любила нескольких людей в ней. - Приехали. – С акцентом вырывает ее из раздумий Равшан. Оля кивает и вылезает из авто, замирая. Она. Блять. Приехала. Не. Домой. Нет. Оля врет. Она приехала домой. Но не к себе. Черт подери. В ее приложении был сохранен лишь один-единственный адрес. Не свой. Оля не представляет что делать. Ехать обратно? Идея хорошая, если бы не одно «но», стоящее на балконе второго этажа. Олю спалили. Пути назад нет. Она зябко ежится, поглаживая себя за локти, и делает шаг вперед, заваливаясь слегка. Не скользко, но она абсолютно забыла о чертовых коленках. Собирается с силами и ровным, своим профессиональным шагом до подъезда идет. Пусть ее сейчас выгонят с позором и матами, но она хотя бы погреется. Не хватало заболеть в самый важный период съемок. Дверь квартиры открыта. Нараспашку. Изосимова в домашнем халате стоит ровно на пороге. - Чего приперлась? – грубо. Хлестко. Как пощечина. - Адрес перепутала. – Честно. Тихо. Взгляд в пол. Ангелина смотрит на разводы. На ее неодетый вид. На какую-то потерянность, что никогда ранее не было. Оля всегда была уверена в своих словах и действиях. На свои тапочки. И отходит. Молча. Знает, что Оля поймет. Оля и понимает, тихонько заходит и прикрывает дверь с неслышным щелчком. Тапочки снимает, в угол сдвигая. Айфон на тумбочку кладет и следом за хозяйкой проходит. Изосимова молча греет чайник, достает травки сушеные из шкафа. Заваривает. - Пей, - кивает. Садится сама на стул. Оля слушается. У Оли вид, как у побитой собаки. Только взгляд волчий. Агрессивный. Как обычно. Оля пьет, едва ли наслаждаясь вкусом. Оле всегда нравились чаи Изосимовские. - Иди в душ. – Ангелина все же переживает за Олю. Полотенце подает, молча кивая на нужную дверь. Оля и без подсказок знает в этой квартире каждый угол, каждую пылинку. Осторожно из чужих рук забирает и идет по коридору. У двери замирает. - Помоги… - в горле слезы, но она беспомощна одна с этой чертовой молнией этого чертового платья. Ангелина смеется как обычно. Громко, издевающе. Медлит, будто наслаждаясь минутой унижения Якубович. Оля уже не против искупаться прямо в одежде, лишь бы не чувствовать этот взгляд спиной. А после чувствует чужие руки, прошибающие током. Током ледяным, словно стрелы Снежной королевы. Кожа под чужими пальцами плавится, ожогами растекаясь по спине. Волдырями кровавыми, почти обугленными позвонками зияя. Едва платье к ногам опускается, Оля, не оборачиваясь, перешагивает порог ванной. Капронки, как назло, с кровью запеклись и отрываются с живым. Больно. Адски больно. Хочется кричать, но Оля не дома. Уже не дома. Под кипяток залезает, так и отодрав куски колготок от ран. Наплевать. Вообще. Ерунда. Заживет. Греется долго. - Ангелин, - выходит, в полотенце завернутая. Обнаруживает хозяйку на диване перед телевизором. Изосимова не поворачивается, лишь на пульте громкость убавляет. Оля видит плечи напряженные. Кончики пальцев жгутся, желая коснуться плеч. Оля запрещает им. - Ангелин, прости меня, пожалуйста. – Оля режет горло своей гордости. Гордость плюется и старается выжить, но не сегодня. Не сегодня. Оля перед Ангелиной на ковер садится, словно шавка дворовая. В болотно-зеленые смотрит с такой надеждой, что не представить. Коленки саднят от прикосновения с грубым ворсом, но Оле плевать искренне. Эта боль ей роднее матери родной. Даже когда мать родная ее пиздила палкой. Изосимова смотрит на Олю. На жалкую Олю. На трясущиеся руки, дрожащие пальцы. На личико, что чистое от косметики, но точно не жалкое. - Прости, пожалуйста, прости… - словно заведенная повторяет, слегка раскачивается вперед-назад. Ногтями в раны впивается, сдирая едва появившуюся корочку. - Руки убери. – Ангелина наконец-то произносит, устав наблюдать за издевательством над красивыми коленками. Оля дергается, взгляд поднимая, но ладони послушно убирает от ран. Теперь не знает, куда деть нервные пальцы. Теперь они просто дрожат. Словно в студенчестве перед важным экзаменом. Словно в тот первый раз больше года назад, когда они обе откинули все предрассудки и делали то, что подсказывало тело. - Объясни мне, девонька, зачем? – Ангелина включает режим бабоньки. Привычно так и знакомо до боли. До той боли, что Оля ногтями в ладошки впивается, кажется, до крови. – Руки сюда положи. – Ангелина видит все действия Якубович. На свои колени кивает. Оля слушается, ведь она шавка дворовая, что посмела укусить хозяйку. Самоотверженно ждет наказания. - Прости, - одно и то же. – Не подумала, эмоции захватили. Череватый выбесил. Левин выбесил. – Оля бормочет как мантру, вываливая все свои причины, что смогла собрать в кучу часом ранее. Чтобы ладони не съезжали с Ангелининых колен, Оля ближе придвигается, практически касаясь своими чужих стоп. Снизу вверх смотрит, ожидая вердикта. - Не подумала? А тебе разве было чем? Мне казалось, у тебя вместо мозга один силикон залитый. – Ангелина хлещет словами, не стесняясь в выражениях. Оля слушает, ловит каждое слово, на веру принимая. Все так и есть, как бабонька говорит. Не иначе. В рот заглядывает практически. Ангелина замолкает, выплеснув эмоции. Смотрит на Олю, что даже не дышит. - Иди сюда, шавка моя. – Более нежным голосом зовет, вынуждает вздрогнуть. Оля готова подскочить, лишь бы выполнить любой приказ. Но Ангелина не дает ей ничего натворить, лишь ноги раздвигает, с вызовом глядя в светло-голубые. - Лижи. Оле плевать на все. На гордость. На боль. На унижение. На издевательства. Оля еще ближе придвигается, еще шире разводя ножки. Замечает, что на хозяйке нет белья. Догадка холодным ушатом на ее горячую голову опрокидывается. Ангелина знала, что Оля припрется к ней. Ну хороша артистка. Оля на себя сдвигает бабоньку, на край, чтоб удобнее было. Пальцами в бедра впивается, пока поцелуями ведет по коже к центру. Там горячо и едва ли влажно, но это дело быстро пройдет. Оля радуется, что догадалась почистить зубы. Всего лишь привычка, но сколько раз она спасала – не перечесть. Языком касается складочек – едва ли заметно, но Ангелина вздрагивает. На лице ни один мускул не дрогнул, но бедра слегка сжались. Оля не любит медлительность. Она сама по себе скорость и хаотичность. Пальцами гладит внутреннюю сторону бедер, пока язык ловко скользит по складочкам, размазывая всю влагу. Лижет самозабвенно. Старательно. Как и всегда. Знает, как Ангелине больше нравится. Ангелина не заставляет себя ждать, тут же вцепляясь своими пальчиками во влажные черные волосы, сжимает сильнее. До боли. Как любит Оленька. Оля забывает, как дышать, но никогда не забывает, как правильно лизать. Языком погружается внутрь, движется, заставляя колдовку стонать едва слышно. Стонать и сильнее сжиматься. Оля едва не теряет сознание от нехватки кислорода, и все же переходит на горошину, посасывая ее. Ангелину гнет дугой. Ангелина сжимает бедра, не заботясь об Оле. Ангелине слишком хорошо, чтобы думать о постороннем. О чем-то, кроме того языка, что умеет не только доставлять удовольствие, но и жалить. Ангелина кончает скоро, дрожа крупно. Сознание плавает где-то на границе, забывая обо всем. Пальцы лениво перебирают черные пряди. - Ангелин, - Оля в себя приходит, голову кладет на колени чужие. Оля не смеет самовольничать. Ждет, словно шавка послушная. Ждет свою кость сахарную. Изосимова знает, что Якубович надо. Она смотрит на нее строго. - Оставайся. – Знает, что Оля не уйдет все равно. Всю ночь будет зализывать раны душевные. Оле большего и не надо. Она целует каждую коленку чужую, напрочь позабыв о своих. Ангелина встает, немного отпихнув Олю. - Спишь на диване. - Хоть на коврике. Лишь бы с тобой рядом. – Оля растоптала свою гордость уже давно. Вспорола ей глотку. Выгрызла душу из нее. Ангелина этими словами лечит свое сердце. Больное, кровоточащее. Ноющее и гниющее местами. Сейчас оно вновь полнокровно и свежо. А об остальном она подумает завтра. Оля думает, что она упала. Как обычно. Не только физически.