Самый сумасшедший из всех

      Теплый свет гирлянд рассеивался по комнате, уютно освещая ее и разгоняя вечерний полумрак. Маленькие желтые лампочки струились ниточками вдоль стен, встречаясь в одном месте — у подоконника, выглядящего по-домашнему с лежащим на нем пледом кофейного цвета и парочкой растений, названия которых никто не помнил. На небольших, но крепких стеблях одного из них висел крохотный брелок с лапкой кота. В ямке изогнутого листа второго лежал тот самый желудь, который когда-то Джисону подарил Минхо — то ли ради шутки, то ли правда считал его сходство с белкой чем-то близким к правде.       В квартире было слегка прохладно и слабо пахло ванилью. Из гостиной доносился тихий бубнеж героев фильма, иногда сливающийся с ненавязчивой музыкой, а откуда-то сверху слышались негромкие шаги соседей, скорее всего, готовящихся ко сну.       Джисон стоял неподвижно, придерживая одной рукой накинутый на плечи пушистый кардиган. Со стороны можно было подумать, будто он и не дышит вовсе — настолько был увлечен происходящим на улице. Его взгляд был устремлен в окно, рот слегка приоткрыт в немом восторге и обожании — Минхо таким его и нашел, войдя в комнату, и сам застыл на месте, тихо любуясь и наблюдая.       Долгожданный и необходимый выходной ощущался почти что чудом среди забитого графика их работы. Редко удавалось остаться дома на целые сутки, позволить себе проснуться без будильника, провести день в спокойствии и лености. Не нужно было заботиться о внешнем виде, впопыхах собираться, путаясь в собственных ногах, цепляясь за углы и сбивая все на своем пути, а иногда и друг друга. По большей части это относилось к Джисону, встающему впритык ко времени выхода и не открывающему глаза без оживляющей дозы кофеина.       У Минхо с режимом и дисциплиной было получше, хоть и не сказать, что давалось ему это проще. Но уже так привычно было проснуться и собраться заранее, чтобы наблюдать за только очнувшимся Джисоном. Тот выглядел непозволительно мило с опухшим ото сна лицом, следом от подушки на щеке и смешным пушистым гнездом вместо прически на голове. Он что-то бубнил низким и хриплым голосом, с прищуром хмуро осматривал пространство вокруг себя, словно пытаясь понять, где он и зачем вообще очнулся. Выпяченные словно в обиде губы, надутые щеки и обреченные вздохи без слов давали понять, насколько несправедливыми и бесчеловечными для него являлись будильник и пробуждение раньше обеда.       Такие моменты хотелось смаковать подольше, не спеша наслаждаться ими, высекая на подкорке сознания наряду с любимыми и значимыми событиями жизни. Но еще больше хотелось не наблюдать со стороны, а лежать вместе с Джисоном, деля тепло и уют в кровати на двоих. Перекрывать возмущенные вздохи нежными поцелуями, разглаживать мягкими касаниями морщинку между бровей, греть в своих крепких объятиях, защищая от всех несправедливостей мира и не давая быстрому течению времени пробиться в их кокон спокойствия и любви.       Сейчас же они могли позволить себе остановиться и хотя бы на несколько часов забыть о бесконечной гонке за первенство, гонке с собой, чтобы стать лучше, чем они уже есть. Тот самый редкий шанс замедлить ход времени, радуясь каждой секунде своей жизни и жизни друг с другом. Минхо боялся лишний раз вдохнуть или шелохнуться, чтобы не спугнуть Джисона, замершего в любовании красотой.       Очарованный, казалось бы, обычным явлением природы, он стоял, прикованный к виду за окном, пока сам Минхо не мог отвести любящего и восторженного взгляда от него. Природа была несправедлива к Минхо, когда создала кого-то насколько красивого и мягкого, упрямого и неуклюжего, талантливого и рассеянного, как Джисон. Перечень самых ярких и восторженных эпитетов был бесконечным в голове, не прекращая лился сплошным потоком любви и обожания к человеку напротив. Никакие жизненные потрясения, сложности в творчестве и работе не могли пошатнуть любовь Минхо. Его чувства и преданность были той самой константой, недостающей всем стабильностью и надежным маяком, к которым можно вернуться в любой момент, чтобы прийти в себя и заземлиться, независимо от критичности происходящего вокруг.       Теплый свет гирлянд мягко ложился на недавно окрашенные в каштановый цвет волосы. В полумраке комнаты они отливали темно-золотым с редкими вкраплениями красного. Хотелось легонько провести по ним рукой, ощутить мягкость волос и тепло кожи головы. Пальцы приятно закололо фантомными ощущениями, улыбка сама появилась на лице. Щеки Джисона с такого ракурса были идеально круглыми, на вид мягкими и гладкими — едва виднеющийся румянец украшал их и приковывал взгляд.       Фанаты думали, что левая щека Джисона мягче правой, что, конечно же, было заблуждением. Минхо, как никто другой, мог лично проверить и убедиться, что обе щеки идеально мягкие и трогательные, от них сложно было оторваться — руки и губы Минхо буквально жили отдельной жизнью в желании коснуться, провести линию на коже и оставить свой след. Это было своего рода привилегией, которой никто больше не обладал, и Минхо даже немного злорадствовал, будучи кем-то особенным и отчасти секретным для Джисона.       Ради такого Джисона хотелось свернуть все горы, захватить мир и вместе со своим сердцем преподнести к его ногам. Но даже искреннее стремление и наличие денег не всегда могли исполнить желание, пусть и самое простое. Остальным людям, не связанным с публичной работой и популярностью, не страдающим от вездесущих журналистов и поклонников, возможно, сложно понять трудности и вынужденные жертвы артистов. Редкие моменты отдыха и изнуряющий график были отягчающим фактором, но с опытом и практикой организм подстраивался и привыкал практически ко всему. К чему точно нельзя было привыкнуть — к отсутствию обычных житейских возможностей.       Они сами выбрали такой путь, а любые сомнения в сложные периоды так или иначе рассеивались на фоне стремлений и побед. Джисон не мог жить без творчества и шанса быть услышанным, Минхо не хотел жить без танцев, ощущения силы и страсти в движениях и значимости стольких лет тренировок. Просто сорваться ночью в круглосуточный за острой лапшой, гулять на свежем воздухе у реки, устраивать пикники в парке, пользоваться общественным транспортом и проводить время за пределами уютной квартиры — все это было роскошью для них.       Даже смотря на ярко, но в то же время мягко светящегося изнутри Джисона, по-детски уставившегося на падающий большими влажными хлопьями снег, Минхо чувствовал отголоски грусти и печали. Он не мог дать любимому человеку такую простую вещь, как романтическая прогулка в теплую снежную погоду. Они не могли идти за руки, дурачась и улыбаясь друг другу, ловя языками снежинки, как беззаботные подростки. Смотреть на медленно кружащиеся в причудливом танце снежинки. Можно было бы попытаться натянуть пониже шапки, скрыть лица масками и укутаться по самые глаза пушистым шарфом, не спеша гулять на допустимом расстоянии друг от друга в парке среди таких же радостных и снующих туда-сюда людей. Но время показало, что никакая маскировка не гарантировала ни анонимность, ни безопасность для них. Да и ощущения от такой прогулки были бы совсем не такими яркими и полными, словно вместо вкуснейшего шоколадного чизкейка запихнуть в себя горький порошковый заменитель сахара — вкус ужасный, осадок от вынужденной замены — еще хуже.       Единственное, что было в силах Минхо, — окружить родного человека заботой и теплом, устроить маленький праздник, не выходя из дома. День в объятиях друг друга — это так много и одновременно чертовски мало. Хотелось завершить выходной на хорошей и приятной ноте, увидеть блеск в темно-карих глазах, искорки радости и расслабленность на любимом лице, стать причиной всего этого.       Было жаль вторгаться в личное пространство, лопая волшебный пузырь тишины и любования прекрасным. Но так хотелось протянуть руки и коснуться, почувствовать привычные теплые объятия, занежить касаниями и зацеловать все, до чего удастся дотянуться.       Рука Минхо коснулась мягким жестом плеча Джисона, отчего тот слабо дернулся. Видимо, чувство безопасности в пределах совместной квартиры перевешивало рефлексы и даже отключало периферийное зрение, поэтому он не заметил чужое присутствие. Минхо не хотел пугать и поэтому совсем не крался, подходя со спины, но знал заранее, что свести на нет испуг не получится, каким бы ни было мягким его касание.       — Джисон-и. — Джисон мелко вздрогнул и непроизвольно выдохнул, переводя блестящий взгляд на Минхо, кардиган беззвучно упал небольшой пушистой кучкой у его ног.       — Ты меня напугал. — Улыбка сама расползлась на его губах. — Снова как кот крадешься.       Мягкий смех прервался, пока взгляд устремился вверх, за нависающей над ними рукой Минхо и баллончиком в ней.       Вздох удивления и округлившиеся глаза привлекли внимание Минхо, он все делал правильно. Джисон замер в его полуобъятиях, наблюдая за распыляющимся из баллончика снегом. Он был действительно похож на настоящий: среднего размера хлопья, тающие со временем и не оставляющие за собой следов. Пришлось долго выбирать, читая отзывы, а после — ждать доставки, но это того стоило. Минхо был упрямым и непреклонным, когда дело касалось важных и любимых людей.       Он водил рукой над их с Джисоном головами, распыляя чудо-спрей. Снег мягко струился вокруг, снежинки падали и застревали в волосах. Джисон смешно поморщился и начал отплевываться, когда несколько крупинок попали ему на губы.       — Он безвкусный и почему-то запахом напоминает пену для бритья. — Тихие и низкие звуки его довольного смеха ласкали слух Минхо. — Это было странно, но очень красиво.       Едва заметная тень грусти пробежала по лицу Джисона, но сразу сменилась на благодарность и тепло во взгляде — глаза говорили лучше любых слов. Джисон сам все понял, ему не нужны были объяснения спонтанных действий Минхо. Понимать друг друга стало обыденностью еще в предебютные времена, а спустя столько лет бок о бок даже шутки друзей про одну извилину мозга на двоих обрели буквальное и вполне положительное значение.       — Ты сумасшедший, ты знаешь?       — Знаю. — Минхо отзеркалил довольную улыбку Джисона, боднув того в лоб своим и оставаясь в таком положении. — За это я тебе и нравлюсь.       — Нравишься, очень. — Просто констатация факта, спорить никогда не хотелось со всем, что касалось их чувств — они приняли их, сначала каждый сам для себя, и потом сдались совместно без каких-либо сожалений.       Джисон прикрыл глаза, молча нежась в объятиях Минхо. Баллончик валялся полупустым неподалеку, а освободившаяся рука покоилась на своем законном месте — на талии Джисона. Они стояли вот так, в тишине, окутанные теплом и тихим дыханием друг друга. Минхо завел руку назад, снимая с крючка на поясе еще один сюрприз, не менее клишированный и простой. Но Джисону всегда нравилось все, что связано с Минхо, ему было достаточно его самого, все остальное шло в комплекте приятным бонусом.       Почувствовав движение и копошение рядом, Джисон отодвинулся, переводя взгляд вверх, вслед за рукой Минхо.       — Да ладно. — Смех снова разбавил их уютное молчание, заполняя пространство счастливыми красками.       — А что ты имеешь против классики в романтических комедиях? — Минхо потряс предметом над их головами, снова привлекая к нему внимание.       — Тебе не нужен повод, чтобы поцеловать своего парня, — Джисон не смог вложить в свой голос даже капли недовольства или протеста. Он наоборот светился радостью, разбавленной хитринкой в шоколадных глазах.       — Знаю, но с омелой над головами все ощущается более празднично. — Минхо потерся кончиком носа о нос Джисона.       — Ты у меня такой романтик. — Руки мягким касанием легли на шею Минхо, поглаживая пальцами под линией роста волос.       Минхо закрыл глаза, расслабляясь и растворяясь в ощущениях, ненужная вещица присоединилась к забытому баллончику, тихо падая рядом. Лица Минхо и Джисона были так близко друг к другу, воздух на выдохе опалял кожу, лаская и согревая. Руки на талии придвинули Джисона вплотную к телу Минхо, находиться в чужом личном пространстве стало для них нормой, и ничто не ощущалось более правильно. Хотелось остаться в моменте, ощущая спокойствие, тишину и легкие касания любимого человека. Снова идеальный личный кокон на двоих без стремительно мчащегося времени и без сжимающей тяжелой ответственности вокруг шеи. Без посторонних звуков, мельтешащих людей — только они вдвоем, любящие друг друга, стоящие в свете медленно мигающих красочных огней.       Возникло эгоистичное желание забрать Джисона себе, оставить рядом и никогда не отпускать. Слышать, как мерно бьется собственное сердце в объятиях любимого человека и как оно замирает при взгляде в такие же любящие и преданные глаза напротив. В груди слабо заныло, необходимость напомнить о своих безмерных чувствах, произнести вслух, обличая в слова, отдавалась покалыванием в пальцах.       — Хани, — шепот в самые губы, трепет побежал дорожками мурашек по плечам. — Я люблю тебя. — Сказанные не один раз в избытке эмоций и в значимые спокойные моменты слова по-прежнему ощущались исцеляющими и важными, словно впервые.       — Я тоже тебя люблю, Минхо. — Признание на грани слышимости, но легко читаемое в едва ощутимых движениях губ на губах.       — Можно? — в ответ лишь последовал слабый кивок Джисона, и Минхо накрыл его губы своими в аккуратном и так много значащем для обоих поцелуе.       Невесомые и ласковые прикосновения, медленные и нежные касания губ, мягко подрагивающие ресницы — все только для них и о них. Не нужно было прятаться и бояться, этот безопасный островок принадлежал только им двоим. Таким не хотелось делиться, обнажать душу перед другими и показывать собственную уязвимость.       Минхо готов был на многое, если не на все, ради Джисона. Он на самом деле был мягким внутри и совершенно беззащитным перед любимым человеком. Зачастую казалось, словно собственное тело не способно вместить в себя такое количество чувств. Они не затапливали с головой и не душили, но иногда их волны мощным потоком накатывали при виде смеющегося Джисона, счастливого и светящегося радостью. Восхищение и гордость при виде его таланта, при виде признания его гениальности со стороны поклонников давали сил двигаться дальше. Наполняли изнутри, подпитывали решительностью и стойкостью, готовностью поддержать и защитить в любой момент, несмотря ни на что.        Они были вместе, и это для них осознанный ежедневный выбор, осознание ответственности и рисков. Минхо не был одержим Джисоном, не прыгнул бы ради него с крыши или с моста, как это мог сделать отчаявшийся и несмышленый подросток. Но он точно увяз в самых искренних и греющих чувствах к нему, добровольно и бесповоротно. Минхо был готов нести на своих плечах какой угодно груз, испытывать боль, не имея возможности касаться Джисона, пока они не останутся вдвоем вне камер и чужих глаз. Ему не было сложно или стыдно стать именно тем жутким типом со взглядом маньяка, чтобы отпугивать шумных и наглых фанатов от не любящего громкие звуки Джисона. Готовить самые вкусные блюда, чтобы слушать довольные стоны и видеть самые милые щеки уплетающего его еду Джисона. Обнимать его в холодные зимы, подставлять плечо в сложные моменты, вместе смеяться с кринжовых фразочек и приколов.       Минхо не боялся показаться диким или глупым, если его действия смешили и делали счастливым его родного человека. Было удивительно просто полностью упасть в симпатию к Джисону. Еще проще было выбирать его среди множества других день ото дня, любить и быть любимым в ответ. И если для ответной улыбки и счастья, мягких касаний и крепких, наполненных нежностью объятий иногда необходимо было казаться сумасшедшим — Минхо готов был стать для Джисона самым сумасшедшим из всех. До самого конца, ведь он его так чертовски сильно любит.