Пленница капитана

Гроза бушевала над чёрным морем, волны бились о борт "Аметистовой бури", словно пытаясь разорвать корабль в щепки. В капитанской каюте, освещённой лишь тусклым светом масляной лампы, воздух был пропитан солью, ромом и напряжением. Я стояла, прикованная цепью к деревянной балке, запястья ныли от холодного металла. Напротив меня, скрестив руки, возвышался он — Калеб, капитан этого проклятого судна. Его некогда мягкие фиалковые глаза теперь сверкали, как аметисты в глубинах пещеры, полные тьмы и опасности. Его чёрная треуголка была сдвинута набок, тёмные волосы, влажные от морского ветра, спадали на лоб, а капитанский плащ с золотыми пуговицами развевался за спиной, как крылья хищной птицы. — Ты пропал, Калеб, — выплюнула я, голос дрожал от ярости и боли, — десять лет. Десять чёртовых лет я думала, что ты мёртв, а ты… Ты стал этим? Пиратским псом, что грабит и топит корабли? Он шагнул ближе, его тяжёлые сапоги стучали по деревянному полу. Я дёрнулась в цепях, но он лишь ухмыльнулся — той самой ухмылкой, что я знала с детства, той, что обещала неприятности. — А ты, малышка, стала слишком дерзкой, — его голос был низким, хриплым от соли и рома, — помню, как ты бегала за мной по берегу, умоляла взять тебя в море. Теперь вот, сбылось твоё желание. — Не смей называть меня так, — огрызнулась я, чувствуя, как жар поднимается к щёкам, — ты не тот Калеб, что был моим другом. Тот Калеб не заковал бы меня в цепи в своей вонючей каюте. Он наклонился, его лицо оказалось так близко, что я ощутила тепло его дыхания, пропитанного ромом и чем-то ещё — чем-то болезненно знакомым. Его рука в кожаной перчатке поднялась к моему подбородку, заставляя посмотреть в его глаза. — Я все тот же Калеб, — прорычал он, — просто теперь я беру то, что хочу. И знаешь что, сокровище? Тебя я тоже заберу себе. Я ударила его по руке, но цепи звякнули, ограничивая движение. — Никогда не буду твоей. Отпусти меня, или я клянусь, я перегрызу тебе горло, как только выберусь. Его смех был тёмным, глубоким, от него по спине побежали мурашки. — О, я хочу это увидеть. Но пока ты здесь, — он шагнул ещё ближе, прижимая меня к балке, его грудь касалась моей, — давай разберёмся, кто из нас кого держит в плену. Я открыла рот, чтобы возразить, но его губы обрушились на мои с такой силой, что слова застряли в горле. Это был не поцелуй — это был шторм, жадный и яростный, как море за бортом. Его язык ворвался ко мне, требовательный, властный, а я, проклиная себя, ответила, цепляясь за него, как утопающий за обломок корабля. Его руки, всё ещё в перчатках, схватили меня за талию, прижимая так сильно, что я задохнулась от его близости. Когда он наконец отстранился, его глаза пылали, губы блестели от нашего поцелуя. Он сорвал перчатки, бросая их на пол, и его пальцы — грубые, мозолистые от канатов и сабель — скользнули к моим щекам, удерживая моё лицо. — Почему, Калеб? — выдохнула я, голос дрожал от смеси злости и чего-то ещё, чего я не хотела признавать. — Почему ты стал таким? Что с тобой случилось? Он замер, его взгляд потемнел, как море перед штормом. Его пальцы на миг сжались сильнее, но затем он отпустил меня, отступив на шаг. Его грудь тяжело вздымалась, он провёл рукой по влажным волосам, стягивая треуголку и швыряя её на стол. — Ты думаешь, я выбрал это? — его голос был ниже, чем обычно, пропитанный горечью. — После того, как наш корабль захватили, меня продали в рабство. Три года я гнил в трюмах, пока не сбежал. А потом… — он сжал кулаки. — Я поклялся, что никогда больше не буду ничьим пленником. Я стал пиратом, чтобы взять судьбу в свои руки. Чтобы никто больше не отнял у меня то, что мне дорого. Он шагнул ко мне снова, его взгляд впился в мой. — Ты была тем, что я потерял. Каждый день в море я думал о тебе, о том, как ты ждёшь на берегу. А потом я узнал, что тебя забрали на этот корабль, что ты попала в руки тех, кто хуже меня. Я разнёс их судно в щепки, чтобы вытащить тебя. И теперь ты здесь. Я молчала, его слова резали, как нож. Тот Калеб, что строил со мной песочные замки, что обещал вернуться с первой морской добычей, был жив — где-то под этой бронёй из шрамов и ярости. Но я всё ещё злилась. — Ты мог вернуться, — прошептала я, — мог найти меня, а не становиться… этим. — Вернуться? — он горько усмехнулся. — Кем бы я вернулся? Сломанным мальчишкой без гроша? Нет, малышка. Я стал тем, кем должен был стать. А теперь… — он снова приблизился, его пальцы нашли завязки моей мокрой рубашки, медленно развязывая их. — Ты моя награда за все эти мучения, и я не отпущу тебя снова. Его руки скользнули под ткань, обнажая мою кожу, покрытую солью и мурашками от холодного воздуха. Я задрожала от того, как его пальцы, грубые и тёплые, прошлись по моим рёбрам, дразняще медленно поднимаясь к груди. Он не спешил, его прикосновения были одновременно властными и мучительно нежными, словно он хотел растянуть этот момент. — Калеб… — выдохнула я, пытаясь сопротивляться, но мой голос предал меня, сорвавшись в тихий стон, когда его большой палец коснулся моего соска, обводя его через тонкую ткань. — Тише, сокровище, — прошептал он, его губы нашли мою шею, оставляя влажные, горячие поцелуи вдоль пульса, — я слишком долго ждал этого. Хочу услышать каждый звук, что ты издашь для меня. Он оттянул ткань вниз, обнажая мою грудь, и я задохнулась, когда его рот накрыл мой сосок, язык закружился вокруг него, дразня, посасывая. Его другая рука скользнула к моим бёдрам, сжимая их через мокрые штаны, но он не торопился их снимать. Вместо этого он прижал меня сильнее к стене каюты, его колено раздвинуло мои ноги, и я почувствовала твёрдость его возбуждения, упирающегося в мой живот через ткань. — Чёрт возьми, Калеб… — выдохнула я, мои руки в цепях дёрнулись, желая коснуться его, но он лишь ухмыльнулся, отстраняясь, чтобы посмотреть мне в глаза. — Нравится, когда я тебя дразню? — его голос был хриплым, пропитанным похотью. — Всё детство ты бегала за мной, а теперь я буду держать тебя здесь столько, сколько захочу. Его пальцы скользнули ниже, к завязкам моих штанов, развязывая их с мучительной медлительностью. Он стянул их вниз, оставив меня в одном белье, и я задрожала под его взглядом — голодным, почти звериным. Его рука прошлась по внутренней стороне моего бедра, не касаясь там, где я уже горела, а лишь дразня, обводя круги всё ближе и ближе. — Скажи, что ненавидишь меня, — шепнул он, его губы нашли мою скулу, затем спустились к уху, зубы слегка прикусили мочку, — скажи, что хочешь, чтобы я остановился. — Я… ненавижу тебя, — выдавила я, но мой голос дрогнул, когда его пальцы наконец скользнули под ткань, найдя меня влажной и горячей, — ненавижу… Калеб… пожалуйста… Он застонал, звук был почти животным, когда его пальцы начали ласкать меня, медленно, дразняще, растягивая удовольствие. — Лжёшь, — прорычал он, — я же говорил, что всегда распознаю твою ложь. Я хотела возразить, но он резко развернул меня лицом к стене, прижимая грудью к грубому дереву. Цепи звенели, пока он расстёгивал свои штаны, но он не вошёл сразу. Вместо этого он прижался ко мне сзади, его член, горячий и твёрдый, скользнул между моих бёдер, дразня, не проникая. Его руки обхватили мою талию, одна поднялась к груди, лаская, пока другая скользнула вниз, теребя мой клитор с безжалостной точностью. — Кричи для меня, — шептал он, его дыхание обжигало мою шею, пока он продолжал дразнить, его головка то и дело касалась моего входа, но не входила. — Пусть вся команда знает, кому ты принадлежишь. Я не могла больше терпеть. — Калеб… пожалуйста… — выдохнула я, мои бёдра сами двигались навстречу ему, умоляя. Он зарычал, его терпение лопнуло. Одним резким движением он наконец вошёл, растягивая меня до предела, и я закричала, боль и удовольствие смешались в одно. Его толчки были яростными, дерево скрипело под моими ладонями, а он вбивался в меня, как будто хотел стереть все годы разлуки. — Ты мое сокровище, — хрипел он, его руки сжимали мои бёдра, оставляя следы, — сколько ночей я мечтал о тебе… вот так. Его ритм ускорился, каждый удар отдавался в моём теле, как раскаты грома. Я цеплялась за стену. С пугающей силой Калеб развернул меня к себе, подхватывая под бёдра, и я обхватила его ногами, пока он врывался в меня снова и снова. — Кончи для меня, — прорычал он, его пальцы нашли мой клитор, доводя меня до края, — покажи, как сильно ты ждала своего капитана. Оргазм накрыл меня, как штормовая волна, я кричала его имя, сжимая его внутри. Калеб зарычал, его толчки стали рваными, и я почувствовала, как он изливается в меня — горячий, пульсирующий, заполняя меня полностью. Он прижался ко мне, тяжело дыша, его грудь вздымалась против моей. Гроза снаружи затихала, но в каюте всё ещё гудело от нашего напряжения. Его губы нашли моё ухо, голос стал тише, но не потерял властности: — Мы снова вместе, малышка. И теперь ты никуда от меня не денешься. Я закрыла глаза, чувствуя его тепло внутри, его руки, всё ещё сжимающие меня. Я должна была ненавидеть его — за пропажу, за пиратство, за плен. Но вместо этого я прижалась к нему сильнее, зная, что он прав. Я всегда была его сокровищем.