***
25 февраля 2025 г., 22:02
Метель не прекращалась уже несколько часов. Когда Ки Хун подходил к своему богом забытому жилью, стрелки часов указывали на половину третьего. Он не стал задерживаться у постели проигравшего пари старика, так и не узнавшего о своём поражении. Направляясь к лифту через давящий полумрак и покидая обманчиво помпезный небоскрёб, не позвонил в полицию и не вызвал скорую помощь. Бездыханное тело старика и так найдут — те самые тупые и беспринципные шестёрки, передавшие ему записку.
По пути домой, сидя в самом дешёвом такси, Ки Хун рассеянно поглядывал на проносящиеся за окном разноцветные огни, припорошенные снегом. Всё было бессмысленно. Он не мог различить ни одну пролетающую мимо вывеску, как не мог постичь мотива предсмертного желания старика. Зачем тот выдал себя, позвал в свои аскетичные апартаменты, решился излить душу? Он мог тихо умереть, навсегда оставшись в памяти Ки Хуна добрым, самоотверженным кганбу, пожертвовавшим ради него своей и так догорающей жизнью.
Жажда игры была настолько сильной, что старик не смог устоять, даже не побоялся своего разоблачения? Или он точно знал, что умирает, и хотел игрой запудрить Ки Хуну мозги, на деле растягивая время, проводя последние минуты в его компании?
«Эй, что такое? Ты в порядке?»
«Мы же… кганбу, верно?»
«Спасибо тебе. Благодаря тебе я хорошо провёл время перед уходом. Правда. Всё хорошо. Всё будет хорошо».
Ки Хун остановился как вкопанный посреди улицы, в паре метров от своей двери. На его растрёпанные волосы ленивыми хлопьями ложился мёрзлый снег — Ки Хуну не было до него никакого дела. Звериный страх пронзил его насквозь — от макушки до пят, — когда внутренний голос мягко предположил: «Ты ему чем-то понравился. Из-за тебя он нарушил главное правило собственной игры. Он выделил тебя среди других игроков. Он помог тебе пройти дальше. Ему ничто не мешало убить тебя, а затем выбыть из игры под любым другим предлогом».
Эта догадка — возможно, ошибочная, производная от зудящей тяги к самоутешению — совершенно не приносила облегчения, а лишь напротив — усиливала чувство вины. Если так — организатор по каким-то своим причинам проникся к нему симпатией, посодействовал его выживанию хотя бы один раз, — то дело не в баснословной удаче и уж тем более не в способностях Ки Хуна. Богатые психопаты, делавшие ставки, были обведены вокруг пальца: игроки, как и в реальной жизни, не были равны друг перед другом. И если доктор, сотрудничавший с мелкими сошками, был казнён, то Ки Хун, не подозревавший о благосклонности главы этого жестокого мероприятия, остался целым, сумел дойти до самого конца.
Как так может быть: человек, погубивший тысячи других, спас его, подарил второй шанс?
Ки Хун безразлично пнул незапертую дверь — в доме давно воровать нечего, — и услышал свистящий шелест проскользнувшей вглубь коридора бумаги. Напрягся всем телом, второпях дёрнул выключатель и схватил с нечищеного пола загадочный конверт золотистого цвета. Ни марки, ни подписи — ничего.
Ки Хун, сгорая от нетерпения, разорвал конверт сбоку и неуклюже вытащил плотный лист бумаги, чуть не повредив его.
Письмо гласило:
«Чётное или нечётное? Да или нет? Я делаю правильный ход или совершаю ошибку?
Если ты держишь это признание в руках, значит, я уже мёртв. И я таки решил раскрыть правду. В конце концов, между настоящими кганбу не может быть секретов, верно?
Ты не такой, как многие другие там, оттуда. Ты искренне переживал за немощного старика, прекрасно зная, что он и так обречён. Тебе хотелось продлить его жизнь или, по крайней мере, смягчить его страдания. Как ты едва не кинулся на вооружённого охранника, когда тот направил на него винтовку! Затем отдал свою толстовку, не побоявшись гнева со стороны надсмотрщиков. Пожалел его в четвёртой игре — не дал ему сгинуть в одиночестве, когда другие отвернулись, испуганные за свои шкуры.
Ты не хотел жертвовать им в пятой игре, но, так как знал, что его дни всё равно сочтены, ожидал от него благоразумного жеста — отказа от притязаний на выигрыш. Это то, что бы ты выбрал сам на его месте.
Я не жалею о том, как дурачил тебя тогда, изображая острый приступ деменции и поддаваясь тебе в игре, позволяя водить меня за нос. Благодаря этому я увидел то, что хотел увидеть: ты действительно другой. Мошенничество причиняло тебе страдания, но у тебя не было выбора… Ты молил о рассудительности в край поехавшего деда.
Ты не только не такой, как они, ты не такой, как я! Я думаю, ты воочию увидел, к чему приводит зависимость от азартных игр, от этого свербящего желания отыгрыша. Деньги, деньги, деньги… Победа.
Мне так много хочется тебе сказать, но я боюсь оступиться. Ты не поверишь мне — но, составляя это письмо, я иду по точно такому же мосту из хрупкого и закалённого стекла. В моём нашем случае всё ещё хуже. На каждый квадрат из закалённого стекла три квадрата из хрупкого.
Сделай это ради Ка Ён. И ради того мальчика из приюта — Кан Чхоля. И ради матери Сан Ву. Победи меня в игре.
Ты, наверное, думаешь, что я врал тебе о сыне, чтобы втереться в доверие, сойти за «своего». Но я тебе не врал. Он правда существует. И у него правда непереносимость лактозы. И я действительно наблюдал из укрытия, как он играет в игры с друзьями».
Ки Хун взвыл от мгновенно накатившей невыносимой боли и в слепой ярости разодрал усеянный чужими отпечатками пальцев лист на две части.
— Ублюдок! — самозабвенно проревел он, швыряя фрагменты письма в засохшую грязь с таким остервенением, что уж точно смог бы одержать победу в ттакчи. — Как ты мог!
Паззл наконец стал складываться в его голове. Мать всегда твердила, что отец был застрелен в случайной уличной потасовке, невольной жертвой которой он стал по пути с работы. Ки Хун рос без отцовских наставлений и был свято убеждён, что виной тому было одно-единственное фатальное стечение обстоятельств. Его никогда не настораживали заверения матери о том, что фотографии отца не сохранились. Он рос как попало, с отцом, полностью исключённым из его жизни — вокруг не было ни одного напоминания о нём. А теперь, когда оба родителя мертвы, Ки Хуну даже не у кого спросить, что случилось тогда, давным-давно, на самом деле.
Он сел на замызганный пол, глотая ртом воздух, вцепился в намокшие неухоженные патлы и оттянул их по диагонали, вызывая заметную боль.
«Подожди… Какое сегодня число? У моего сына скоро день рождения. Двадцать четвёртое?»
Так значит, та неуместная околесица, которую иногда нёс старик во время четвёртой игры, в действительности была вполне осмысленными намёками? А он, Ки Хун, был просто слишком медлительным, чтобы их ухватить?
Внезапная вспышка злости сменилась тупым оцепенением. Он просто сидел и смотрел перед собой, на старую облезлую стену, по-настоящему её не видя.
***
Месяц спустя Америка встречала их дождливой и пасмурной погодой. Десятки пассажиров — как взволнованные туристы, так и собранные воротнички, отправленные в командировку, вывалились из самолёта, нетерпеливо заспешили внутрь огромной утробы аэропорта. Ки Хун включил телефон. На экране высветилось сдержанное сообщение Ын Джи: «Мы ждём тебя возле зоны дьюти-фри». Сердце Ки Хуна пропустило удар. Он ускорил шаг и крепче сжал ручку своего чемодана. Некоторые счастливчики уже обнимали своих близких, бросив занимавший руки багаж. Первой он увидел свою бывшую жену. Прежде чем махнуть рукой, подзывая его к себе, она несколько длительных секунд сверлила его испытывающим взглядом, будто спрашивая: «Что ты нам на этот раз привёз? Добро или несчастье?» Горло Ки Хуна сдавил панический спазм. Он чуть не разрыдался в центре зала, как дитя. Ын Джи не знает, каково это — когда ты слишком похож на отца, жизненный путь которого презираешь. Когда ты ловишь на себе точно такие же взгляды, которые ловил он. Когда ты в последний момент свернул с дорожки, с которой не смог свернуть он. Но Ки Хун не имел права раскисать. В его руках была ответственность — сделать Ка Ён счастливой, стать для неё отцом, которым она наконец сможет гордиться. Неуверенная улыбка показалась на её лице, когда их взгляды пересеклись. Ки Хун отпустил ручку чемодана и неудержимо ринулся к ней, наклонился, крепко-крепко обнял. Холодный пот проступил на его теле от резкого и ужасного осознания того, насколько близок он был от потери Ка Ён. Этот ублюдок… шельма… спас его уже трижды, если не четырежды! — Пап, ты чего? Всё нормально? — дочь отстранилась от него, с подозрением разглядывая его внешний вид. — Да, — Ки Хун постарался расслабленно улыбнуться. — Я просто… очень соскучился. Ему показалось, что Ка Ён не купилась на эту полуправдивую отмазку. Чего у неё не отнять — так это выраженной проницательности и бдительности, доставшихся ей от матери. Дед бы не смог задурить ей голову так просто. Ын Джи, молча наблюдая за ними, подкатила оставленный Ки Хуном на пике нежных отцовских чувств чемодан. — Ты сказал, что в этот раз приготовил для меня по-настоящему впечатляющий подарок! — с напускной строгостью прищурившись, передразнила его Ка Ён. — А, точно! — немного смутившись, Ки Хун неловко улыбнулся и полез в чемодан. Мгновением позже он вынул оттуда последнюю модель самого навороченного смартфона. Ын Джи напряглась в ожидании. Ка Ён притихла, не веря своим глазам. — О, я не подумал, ты, должно быть, хотела игрушку? Это не единственный подарок, покажи, что ты хочешь, — и я куплю это тебе. — Это телефон последней модели! — она пришла в себя. — Папа, спасибо! — она метнулась к нему с такой силой, что чуть не выбила лёгкую коробку у него из рук. Он погладил Ка Ён, вцепившуюся в него мёртвой хваткой, по спине и нерешительно взглянул на Ын Джи. Та продолжала хранить молчание, недоверчиво следя за каждым его движением взглядом, пока наконец не сказала: — Милая, покажешь папе кафе с твоей любимой едой? Будь нашим разведчиком. Ка Ён радостно засмеялась и побежала вперёд, постоянно оборачиваясь, чтобы проверить, не потеряли ли её родители из виду. Когда между ними образовалось безопасное расстояние, Ын Джи спросила: — Ка Ён сказала, что во время последней встречи ты ударил [её отчима] у неё на глазах. Почему? — она говорила тихо, но в её голосе сквозила явная требовательность. Перед взором Ки Хуна всплыла та самая сцена: [её отчим] лежит на мокром асфальте, а она, съёжившись, глядит испуганно ему прямо в глаза и беспомощно спрашивает: «Папа, почему?» Он мог поклясться, что в то мгновение за толстым слоем изумления она усердно скрывала крадущееся из затаённого уголка отвращение. Как будто до того самого переломного момента ей удавалось успешно обманывать себя в том, что её папа — герой, добрый и сострадательный человек. Что он ещё не опустился на самое дно, ещё чего-то стоит в её глазах. Затем он вспомнил себя у постели умирающего старика, перманентно прячущего взгляд. «Почему?» «Папа, почему?» Наверное, это какой-то глубинный изъян, передающийся по наследству. — Боюсь, правда может причинить тебе боль. — Я давно привыкла к боли, — сурово, но без упрёка ответила его бывшая жена. — Скажи мне правду. Ки Хун задержал дыхание, хватаясь взглядом за развевающиеся вдалеке волосы дочери, как за спасительный канат. — Он предложил мне деньги в обмен на то, чтобы я навсегда исчез из жизни Ка Ён. Его бывшая жена хладнокровно молчала. — Теперь я его понимаю. Я вёл себя как свинья. Но я начал меняться. И я не отступлю. Ради дочери. Я стану для неё достойным отцом, несмотря ни на что. «Несмотря на тайное желание не состязаться с коварным стариком». — Кроме того, мне надо присматривать за пожилой матерью друга и мальчиком-сиротой. Ын Джи замедлила шаг и уставилась на него в окаменелом изумлении. — Где ты пропадал? Что с тобой случилось? Тебя выкрали инопланетяне и вставили тебе новый мозг? Ки Хун в ответ печально улыбнулся, Ему не стоило рассказывать бывшей жене о том, при каких обстоятельствах он познакомился со своим «погибшим в уличной перестрелке» одержимым отцом, и как эта встреча заставила его обуздать себя, посмотреть на многие вещи под другим углом. Чувство вины и отвращение к себе вновь нахлынули на него с новой силой, когда он осознал, что чертовски благодарен этому плуту и негодяю за то, что тот вытащил его из ада, сменил траекторию его жизни. Спас от неминуемой смерти в подворотне или каком-нибудь замаранном подвале, от потери дочери, от расстрела на игровой площадке. И цена этому спасению — четыреста пятьдесят пять отнятых невинных жизней. В детстве Ки Хуну всегда недоставало сильного любящего отца, рядом с которым он бы был неуязвим перед этим жестоким и несправедливым миром. И вот, наконец, его желание сбылось.***
Ки Хун припарковался у арендованного дома и устало обмяк на водительском сиденье. Здесь — в Америке — постройки были совсем другие, не такие, как в Корее. Улицы были более широкими, дома внутри имели больше пространства. Он наблюдал за медленно выезжающей из соседнего участка машиной, когда его телефон завибрировал. Чон Бэ, которого Ки Хун забыл предупредить о своём отъезде, писал: «Дружище, пойдём завтра делать ставки?» «Проклятье, у бедолаги наверняка прибавились долги! Помочь ему расплатиться с ростовщиками — не беда, но как убедить его выйти из игры?» Ки Хун подумал и ответил: «Я не могу, Чон Бэ. У меня двое детей и пожилая женщина, требующая ухода. Передай банковские реквизиты своих кредиторов».
