~
26 февраля 2025 г., 14:17
Хмурое майское небо, вдали раздаются первые раскаты грома. Ветер начинает завывать еще сильнее, качая близстоящие деревья. Саша хмурится, поджимает губы и сильнее кутается в теплую кофту. Прогноз погоды, который он посмотрел с утра в спешке, конечно же не предупреждал о резком, холодном ветре ближе к вечеру. Как будто кто-то удивлен. Машину сегодня забрала Кира, которой нужно было отвезти какие-то вещи в студию, но Ермолаев не особо вдавался в подробности рассказа девушки, слишком задумавшись о предстоящих съемках. Пришлось искать такси.
Съемки двух рекламных интеграций, ради которых сегодня пришлось приезжать в ангар, затянулись, а пробки в городе к часу пик только росли. Думать о том, когда он сможет добраться домой, даже не хотелось. Ермолаев устало пробежался по волосам пальцами, убирая непослушные пряди со лба. Саша достал телефон и автоматически открыл чат с Кирой. Там было непривычно пусто. Девушка только написала, что доехала до студии, около четырех часов назад. В последнее время парень стал замечать, что Киры стало меньше. Меньше общего времени, меньше прикосновений, меньше ласковых слов, меньше сообщений с вопросами «Как ты?» «Еще долго?». На удивление, это не сильно расстраивало, оставляло только гнетущую пустоту внутри, будто забрали что-то важное, будто они забыли что-то рассказать друг другу.
Входная дверь рядом заскрежетала, вырывая из тянущейся патоки мыслей. Саша медленно перевел взгляд с серого, затянутого тучами неба на подошедшего человека. Илья стоял рядом, смешно нахмурив нос и спрятав руки в карманы джинс.
— Ты чего тут застрял, Сашка? Такси ждешь? — поежившись, спросил он.
— Нет, — медленно протянул Ермолаев, смаргивая сонливость, в которую его вогнала уличная прохлада. — Еще не успел заказать.
В доказательство своих слов, Фрейм Теймер достал телефон, задумчиво покрутил его в руках и открыл приложение для вызова такси. Саша уже вбивал домашний адрес в поисковую строку, когда к нему пришло осознание, что домой-то особо и не хочется. Хмыкнув, парень убрал телефон в задний карман джинс и хитро уставился на Яцкевича, который все это время наблюдал за действиями друга.
— Какие планы на вечер?
— Что? — непонимающе моргнул Илья, смущаясь по непонятной Саше причине, но тут же вздернул подбородок и впился внимательным взглядом в собеседника. — На свидание что ли позвать хочешь?
Ермолаев рассмеялся и наклонил голову на бок, чувствуя приятное тепло, обволакивающее все внутренности. Шутливый, дружеский флирт, от которого сердце бьется чуть быстрее и что-то так сладко взрывается в груди.
— Если только ты согласен, Илюшенька, — щурится в ответ Саша. Улыбается озорно, подхватывая дурачливое настроение Эксайла.
Яцкевич передернул плечами, делая маленький, едва заметный, шаг назад и опуская взгляд в пол. На его щеках медленно, словно нарисованный акварелью, растекался нежно-розовый румянец. Илюшу всегда было достаточно легко смутить, это Саша заметил давно и никак не мог признаться, что нравилось ему это безумно. Особенно когда Илья, переступая через смущение, щуря глаза, также в тон отвечал, заставляя внутри Фрамы что-то болезненно сжиматься и переворачиваться.
— Не сегодня, — мотнул головой Яцкич, задорно улыбаясь. — Но я могу подвезти тебя.
— Илюха, ты просто святой человек! — смеясь откликнулся Саша, притягивая Илью в крепкие объятия.
От одежды парня пахло терпким одеколоном, а мягкие, лезущие в нос, волосы — вишней. Саша вдруг почувствовал себя человеком, который долгое время находился в душной, непроветриваемой комнате и впервые за долгое время смог вдохнуть полной грудью. Ермолаев жадно втянул носом воздух, стараясь запомнить каждую нотку аромата Ильи, крепче сжимая его в своих руках.
Яцкевич, неловко замерший на долю секунды, расслабился в чужих объятиях, опуская голову на плечо друга. Через время, которое одновременно тянулось бесконечно долго и слишком быстро, он похлопал Сашу по плечу, мягко отстраняясь. Что-то болезненное промелькнуло в его взгляде всего на секунду, заставив Ермолаева замереть, отложить это в памяти и пообещать себе подумать об этом как-нибудь потом.
— Давай быстрее, а то Каролина еще вечером за вещами заедет, — скомканно пробормотал Илья, разворачиваясь к машине слишком резко и неловко.
Ермолаев нахмурился и поджал губы, вперив взгляд в сгорбленную спину друга. Яцкевич так и не рассказал, что произошло между ними. Хазяева даже не сразу узнали об их расставании, только когда на стриме кто-то задал вопрос, хорошо ли все у Каролины и Эксайла, последний едва слышно пробормотал, что чувства прошли, и неловко перевел тему. Парни отнеслись с пониманием, давая Илье время, все-таки те были парой на протяжении почти семи лет. Но Яцкевич продолжал молчать, не рассказывая им ни о чем, даже о своем состоянии. Держался достаточно бодро, только изредка на дне карих глаз проскакивали боль, тоска и усталость. Саше безумно сильно хотелось сгрести парня в охапку и защитить ото всех бед, как любимого младшего брата. И он никогда не признается себе в том, что разгрызающее все внутренности неправильное чувство радости в глубине души было безумно сложно затоптать.
В машине Эксайла было тепло и пахло кофе. Ермолаев довольно вздохнул, расслабляясь и откидываясь на спинку. Илья, поджав губы, возился с ключом зажигания рядом. Саша сглотнул внезапно ставшую слишком густой слюну и уставился на друга, стараясь запомнить каждую деталь, рассмотреть в тусклом освещении каждую черту чужого профиля. Прядь карамельного цвета выпала из прически и теперь лезла в глаза, двухдневная щетина, мягкий профиль, нахмуренные в недовольстве брови и обветренные губы. «Безумно красивый» — яркой вспышкой пронеслось в голове Саши, заставляя его моргнуть и перевести взгляд на руки Яцкича. Длинные ухоженные пальцы хотелось сжать в собственных, ощутить вес чужой руки в своей.
Странные мысли.
Заведя машину, Илья потянулся за ремнем безопасности, бормоча под нос какие-то ругательства. Во всех действиях парня скользила усталость, и Ермолаев ощутил душащую потребность надавить на друга, узнать, что же произошло. Почему он впервые за все их знакомство так отчаянно прячет эмоции? Боится, что опять будут называть пупуней? Смеяться над ним? Над Лешей же не смеялись, не может же Илья быть о них такого низкого мнения, они же поймут! Друзья как никак. Ермолаев хмурится, поджимает губы, старается подавить грызущую тревогу и чувство вины.
— Илюш, — прочистив горло, позвал его Фрейм Теймер.
— М? — Яцкевич поднял на него свои темные глаза, и Саша почувствовал, как его утягивает на дно в сладкий медовый омут.
Так не должно быть. Илья — не Кира.
— Ты в порядке? Я имею в виду, что тебе нет смысла прятать свои эмоции и переживания. Мы все тебя поддержим, Илюх, чтобы не произошло, мы рядом, ты можешь поделиться с нами всем, — Саша протягивает руку между сиденьями и сжимает чужое запястье в знак поддержки. Сердце, кажется, бьется в груди слишком гулко.
— Я… — Илья вздрагивает от прикосновения, слишком резко одергивает руку. Замирает на краткое мгновение, тяжело вздыхает и трет ладонями лицо. Его плечи напряжены, а губы болезненно кривятся. — Я просто слишком запутался. Мне… Мне потребовалось очень много времени, чтобы рассказать об этом Каролине. И я однажды, я обещаю, Саш, расскажу вам. Просто не сейчас.
Ермолаев чувствует что-то важное, скользящее между чужих слов, дразнящее, что-то, что он не успевает ухватить в последний момент. Дыхание спирает, а мысли слишком быстрые, сталкивающиеся друг с другом, оглушающее вопят. Саша их игнорирует. Он подумает об этом позже. Правда. Вместо этого парень притягивает Илью к себе настолько, насколько позволяет их положение в машине, утыкается носом в чужую макушку и дышит. Яцкевич рванно втягивает воздух в его объятиях и цепляется за чужие руки, как утопающий за спасательный круг. Горло душат слова, которые хочется сказать, но язык словно онемел. Кажется, из головы вылетело все, что он читал про психологию человека, все разы, как он поддерживал других людей, все нужные клишированные фразы как из кино. Все сузилось до человека в Сашиных руках.
— Как бы мы не шутили над тем, что ты пупуня, ты безумно сильный человек, Илюш, — сдавленно бормочет Ермолаев, пытаясь вернуть самообладание. Смаргивает непрошенные слезы, мимолетно удивляется слишком сильной боли в груди.
Почему он принимает чувства Ильи так близко к сердцу?
— Спасибо, Санечка, — отзывается Яцкич, снова первым уходя из объятий.
Эксайл заводит машину, мерный гул автомобиля заполняет тишину, приводит в чувство, пригвождает к реальности. Илья начинает рассказывать забавную историю с последних съемок, на которых не было Ермолаева. Саша первое время молчал, внимательно разглядывая друга, который внезапно стал для него головоломкой, которую так сложно разгадать, неловко отшучивался, пока Яцкевич не встал на светофоре и не повернулся к своему пассажиру.
— А у тебя все нормально? Ты сегодня как будто не здесь, — озабоченно спросил Илья, от внимательного взгляда которого становилось неловко.
— Просто устал, — задушенно отозвался Саша и, не выдержав зрительный контакт, отвернулся к окну.
— Один-один, — хмыкнул Илья, вдавливая педаль газа в пол.
Ермолаев почувствовал иррациональное чувство вины, что не может поделиться этим с Эксайлом, будто не доверяет ему. Но как он может поделиться тем, что пока сам не понимает?
Они молчали, пока не встали в пробку и Илья не начал нервно барабанить пальцами по рулю, снова привлекая внимание Саши к себе.
— Все будет хорошо. Не сожрет тебя Каролинка, — криво усмехнулся Фрейм Теймер, гадая о том, что такого мог рассказать девушке Яцкевич, раз даже с ними не мог поделиться.
— Мне кажется, она до сих пор в шоке, — нервно отзывается Илья и открывает навигатор на телефоне.
— Ты меня интригуешь, — приподнимает бровь Саша. В груди бутонами вспыхивает интерес, плотно переплетается с ростками беспокойства.
Илья встряхивает головой, пробегаясь пальцами по волосам и шумно выдыхая.
— Подожди еще немного, Санечка, я обязательно тебе расскажу, — бормочет Эксайл больше, наверное, для себя, чем для Ермолаева.
— Я готов ждать тебя вечность, — задумчиво отзывается Фрама, чувствуя как приятно тянет под ребрами, а на языке фраза чувствуется гораздо более искренне, чем должна была быть.
Желая отвлечь друга, Саша вспоминает какую-то глупую ситуацию с последнего стрима. Он взмахивает руками, кривляется, меняет голоса и добивается своего. Илья звонко смеется, жмурясь и утыкаясь лицом в ладони, покоящиеся на руле. Последние минут сорок поездки проходят в дружеских подколах, различных историях и безумно красивом смехе Яцкевича.
Возвращаться домой Саша не хочет от слова совсем.
Илья притормаживает около нужного подъезда, когда по окнам автомобиля стучат крупные капли дождя, а на дисплее телефона висит сообщение от Киры, которая интересуется, когда же Саша вернется домой. Ермолаеву хочется тянуть время, как жвачку, и не выходить наружу, но Илью ждет Каролина, звонившая парню уже два раза. Саша слишком сильно сжимает дверную ручку и долгое мгновения смотрит на Яцкевича, стараясь запомнить все. Он чувствует себя так будто нужно прыгать в холодную прорубь, выбивающий из легких весь воздух. Ермолаев благодарит Илью, быстро прощается, получая ответную искреннюю и теплую улыбку, и выскакивает под майский ливень.
Толстовка быстро впитывает влагу, за шиворот стекают дождевые капли, а под кроссовками хлюпает вода. Саша слишком медленно плетется к подъездному козырьку, стараясь игнорировать пожирающее душу желание развернуться и смотреть вслед уезжающему автомобилю.
С Ильей ощущение дома стало сильнее, чем в теплой сухой гостиной рядом с Кирой. И эта мысль выжигает все внутренности пеплом.
сбежать. Девушка рядом тихонько вздыхает и откладывает телефон, привлекая тем самым внимание Ермолаева.
— Саш, — начинает Кира, неуверенно поднимая на парня свои теплые карие глаза. Они чуть темнее, чем у Ильи.
Внутри все замирает, холодная дрожь прошибает все тело, а в голове набатом бьется понимание, что все. Это все. Это разговор, словно гнойник, зревший последние три месяца. Это разговор, который разрушит такую привычную и комфортную реальность. Ермолаев про себя считает до трех и смотрит Кире в глаза.
— Мы останемся друзьями? — не желая тянуть кота за яйца, спрашивает Саша, замечая как сразу же расслабляется его уже бывшая девушка.
— Да, — она неловко смеется и заправляет прядь каштановых волос за ухо. — Ну, по крайней мере, постараемся. Я бы хотела извиниться, если что-то было не так.
Саша поджимает губы, поднимает руку, чтобы остановить Киру, и качает головой.
— Все нормально. Я рад, что ты это сделала. Потому что… не уверен, что у меня хватило бы сейчас на это сил.
Девушка утыкается взглядом в стол, рванно вздыхая и нервно заламывая пальцы.
— Ты не должен был. Это я первая охладела. Я замечала, что ты тоже сторонишься меня в последнее время, но я думала, что ты обиделся или пытался принять наш грядущий разрыв, ведь мы знаем друг друга слишком хорошо, чтобы ты не понял к чему все идет, но… — Кира запинается и снова поднимает на него глаза, в которых плещется боль, облегчение и страх. Она тоже боится, понимает Саша, и это объединяет их больше, чем должно. — Мне кажется, тут что-то еще. Ты будто обеспокоен чем-то, не касающимся нас.
Как же она права.
Она запинается, дает ему пространство, и Ермолаев так ей за это благодарен. Он взъерошивает волосы, ерзает на месте, гулко сглатывает, оказываясь пойманным с поличным. Пойманным за то, что так долго игнорировал. Пойманным за чувства к Илье.
Это конец — понимает Саша. Игнорировать больше нет смысла.
— Я… Я, кажется, влюбился в Илью, — тихо произносит Ермолаев. Он отводит взгляд в сторону, нервно крутит кольцо на пальце и стучит ногой. Тревога, страх и стыд впиваются в кожу и сердце, разрывают его на куски, заполняют собой все, заставляют мозг панически выть и сигнализировать в жалких попытках остановить эту реальность.
На самом деле, Саша уверен, Кира поймет и не осудит. Даже если романтические чувства прошли, между ними все еще была крепкая, теперь уже платоническая, связь. Он бы действительно хотел остаться друзьями.
— Саш, посмотри на меня, — ласково просит девушка, мягко улыбается и сжимает его руку.
Ее поддержка для Саши слишком важна, слишком много значит, и он с трудом отрывает взгляд от кружки, поднимает его на отчего-то спокойную Киру. Воздуха в легких чересчур не хватает, перед глазами все расплывается, а в носу щиплет. Ермолаев потирает лицо руками, делает глубокий вдох и понимает. Нужно вывернуть все внутренности, потому что терпеть уже невозможно, но горло сводит спазмом и сказать что-то еще не получается. Это должен быть его момент откровения. Сейчас или никогда.
— Бояться это нормально, Саш, — спокойно отзывается Кира. — Ты сам мне это говорил. И время, порой, тоже нужно.
Она поднимается со своего места и крепко обнимает его. Саша цепляется за девушку, чувствуя как все игнорируемые им эмоции, захлестывают его с головой. Ермолаев судорожно старается втянуть воздух, чувствует, как по его щекам бегут горячие ручейки слез, зажмуривается до ярких белых пятен перед глазами. Мягкие руки Киры успокаивающе массируют кожу головы, а нежный голос обволакивает все вокруг, служит путеводной звездой.
Когда эмоции утихают, Саша думает только о том, что, блять, он действительно любит Яцкевича. До дрожи в коленях, до мокрых ладоней, до потери речи и неловких фраз, до влажных снов и сопливых фантазий. Любит в нем все: родинки, смех, мягкие волосы, яркую улыбку, добрые карие глаза, шутки, речь.
Кира задорно и тепло ему улыбается, перехватывает его потерянный взгляд и служит единственным якорем в поплывшем мире Ермолаева.
— Налить еще кофе?
***
Через два с половиной месяца игнорировать чувства и мысли стало невозможно. Саше казалось, что Илья везде. Не только на съемках и общих стримах, но и в чертах прохожих, мыслях и снах. Он распространялся по организму Ермолаева как паразит, обвивая своими щупальцами легкие, сердце и мозг, сбивая их работу и мешая Саше жить. Фреймтеймер думал о Яцкевиче постоянно. О том, что он делает, как выглядит, как смеется, как жестикулирует. Ермолаев понимал, что это уже нездорово, что слишком походит на влюбленность, пожирающую своей обреченностью. Саша знал, что игнорировать такое нельзя, что нужно сесть, обдумать, понять в каком направлении двигаться и есть ли у него шанс, но страх перед невзаимностью и разрушением привычной бытовухи тормозил, заставлял закрыть глаза на очередную игривую фразу Ильи, на слишком долгое прикосновение, слишком теплую улыбку, перевести все в шутку и не думать, не думать, не думать. Это глупо. Это до добра не доведет. Саша опрадывался перед собой работой. Сейчас лето, все стараются наснимать как можно больше контента на улице, прежде чем снова запереться дождливой осенью в помещениях. Времени даже на сон, еду и Киру нет. Не то чтобы девушка переживала, что отошла уже даже не на второй, а на третий план. Она лишь смотрела на него с необычайной тоской во взгляде и все чаще оставалась у подруги на ночь. Саша обещал себе каждый раз, что вот от следующей съемки он откажется, но как только он тормозил, мысли о Яцкевиче накрывали штормовой волной, заставляя захлебываться и тонуть. Все катится в пизду, и Саша этому только способствует. Тормозит его, на удивление, именно Кира. Вторая половина июля начинается с бьющих в окно ярких и упрямых солнечных лучей. Саша сонно моргает и зябко поводит плечами, обхватывая кружку с кофе посильнее. Кольцо на указательном пальце бликует, легкий ветерок врывается в помещение через приоткрытое окно. Кира, сидящая рядом, бездумно листает новостную ленту, и Саша впервые за долгое время не чувствует желания***
Это до ужаса странно. Возвращаться домой в пустую, пожираемую одиночеством квартиру. Вещей теперь вдвое меньше. Кира съехала около трех недель назад, почти сразу после их разговора. Обняла на прощание, извиняюще улыбнулась, пообещала писать и упорхнула в свое светлое будущее. Саша был искренне рад за девушку. Тонуть в этом болоте одному было лучше, чем с кем-то. Ермолаев взял импровизированный отпуск на две недели. Отказался от съемок, стримов, сухо и отстраненно отвечал друзьям. Ему был нужен честный и открытый диалог с самим собой, долгий, скурпулезный анализ всего произошедшего. Покопаться в себе, своих мыслях, воспоминаниях и внутренних заметках до болящих от усталости глаз и тяжелой гудящей головы. Принять новое в своей жизни, построить дальнейший план действий, продумать тактику. Илью, на самом деле, любить просто и приятно. Саша читал каждое сообщение Эксайла с дурацкой счастливой улыбкой на лице. Даже если оно было в общей группе. Даже если оно было адресованно не ему. Даже если от его содержания хотелось закатить глаза и хлопнуть себя по лбу как раньше. Память услужливо подкидывала моменты, на которые раньше особого внимания не обращалось. Мимолетные касания, улыбки, флирт, который был, Саша надеется, со стороны Ильи искреннним, шутки, понятные только им двоим. Ермолаев вспоминает абсолютно ненужные простому обывателю мелочи, о которых Яцкич мог обмолвиться мимоходом, но цепкая память Фрамы выцепила из общего диалога, сохранила в недрах черепной коробки и теперь услужливо вытащила. Илья, оказывается, любит пионы, собак, снег, море и вишню. Подсознание, как на старом видеопроигрывателе, выдающем помехи, крутило моменты из прошлого. Шутки, секреты, приоритеты и интересы, признания, скользящие между слов. Илья напоминал солнце, летний знойный полдень, сладкую карамель, ромашки и юношеский задорный смех. Саша в своих размышлений приходит к выводу, что, кажется, все не так безнадежно, как казалось. Яцкевич все еще не поделился истинной причиной расставания с Каролиной, смущался от касаний Сашиных рук и слишком пошлых шуток, но в то же время не отступал, флиртовал в открытую. Фрама до безумия сильно любит то, как в Илье сочетаются неловкость, робость и мягкая, не бросающаяся в глаза, уверенность и напористость. Ермолаев с каким-то отчуждением понимает, что, кажется, химия между ними была понятна почти всем. Неловкое пыхтение Гориллыча, когда он случайно оказывался рядом с Ильей и Сашей, раздраженное закатывание глаз Леши при виде их тандема, ухмылки и поигрывание бровями от Парадеевича, хитрый взгляд Кости, направленный на них, и полное игнорирование проблемы, свойственное только Владу. Саша ощущает себя дураком. Но отчего-то счастливым до дрожащих в предвкушении рук и с чересчур широкой улыбкой. Это лишь догадки, хрупкая картинка мира, построенная мозгом, который уже погряз в розовых сопливых фантазиях о счастливом будущем. Ермолаев всегда был тем, кто действует, а не ждет у моря погоды. Поэтому он соглашается на первое же предложение приехать на съемки от Эксайла. Отчего-то руки трясутся, сердце глухо стучит в грудной клетке, паника накрывает равномерными волнами, футболка от холодного пота прилипает к спине, а на губах все та же счастливая улыбка. Саша чувствует себя больным лихорадкой. Укладывает волосы, хотя обычно таким не занимается, подбирает одежду дольше и тщательней привычного, приезжает раньше чем нужно. Яркая, теплая улыбка Ильи этого стоит. Яцкевич родной, теплый и суетной. Машет руками, поправляет волосы, рассказывает что-то абсолютно неважное, но Саша запомнит каждую мелочь. Переключает внимание на операторов, помощников и других сотрудников, но всегда возвращает свои теплые медовые глаза, искрящиеся счастьем и радостью, к холодным и спокойным льдисто-голубым Фрамы. Ермолаев сам тянется к Илье, мимолетно касается кончиками пальцев чужой руки, подавляет желание притянуть друга в крепкие объятия, сжать чужое тело до хруста костей, слиться с ним в единое целое. Эксайл теперь необходим как воздух. С ним забываются собственная неуверенность, тревога от слишком сильных чувств, затхлость пустой, пропитанной одиночеством и отчаянностью, квартиры. Илья и сам чувствует, что что-то изменилось. Это читается в румянце на щеках, неловком заправлении вечно выбивающейся золотистой пряди за ухо, смущенном отведении глаз в сторону и ослепляюще-широкой улыбке. Саша ловит чужие эмоции жадно, желает потеряться в этом мгновении навечно, проживать его снова и снова. Воздух между ними, кажется, искрится и взрывается. От каждого слова сердце замирает и бьется быстрее. Саше неиронично кажется, что по венам течет любовь и азарт. Счастье и спокойствие наполняет каждую его кость, делает легче и воздушнее. Ермолаев впервые чувствует, что все правильно, что все на своих местах, что у них обязательно все получится. Съемки заканчиваются, люди разъезжаются по домам, и Саша хватает Илью за локоть мягко, чуть сжимая пальцы на чужой кофте, тянет на себя. По телу разливается приятное, будоражащее волнение. Ермолаев облизывает пересохшие губы, робко улыбается, перехватывает непонимающий взгляд карих глаз. У Ильи они до ужаса красивые. Не такие темные, как у Киры, с мелкими вкраплениями зеленого. Саше хочется вглядываться в них вечно, изучить при разном освещении все оттенки, в которые окрашивается радужка друга. — Нам надо поговорить, — внезапно севшим голосом бормочет Фрейм Теймер. Илья кивает, перехватывает чужую ладонь и ободряюще сжимает Сашины пальцы. В сердце щемит от нежности и ласки, вложенных в этот жест. Ермолаев крепче хватается за теплую ладонь Яцкевича, осторожно тянет его в сторону, в угол, где им никто не помешает. Сердце заполошно бьется, качая любовь по венам. Ермолаеву словно снова пятнадцать, и он держит ладони той самой первой любви, с которой, кажется, будет вечно. Они оба понимают, что дальше будет. Это читается в том, как осторожно Саша держит ладони Ильи в своих, как близко они стоят. Их носы почти соприкасаются, и парню кажется, что дыхание Ильи мешается с его. Зрачки напротив расширены, а с чужих губ срывается тихий неловкий, но такой счастливый смех. Это так иррационально, что Саше совсем скоро тридцать, но с Яцкевичем они как подростки. Счастливые, беззаботные, обжимающиеся по углам. Любовь пузыриться под кожей, готовая выплеснуться наружу, затопить собой любимого человека напротив. Саша опускает взгляд, смотрит на чужие ладони в своих, вырисовывает на нежной коже узоры большим пальцем. Слова рядом с Эксайлом привычно теряются, расстворяются на языке, стираются в памяти. Мозг отчаянно старается сгенерировать красивое, поэтичное признание, которого, Яцкевич безусловно заслуживает, объясниться, поделиться чувством, но на языке оседает, наливается тяжестью и пухнет слишком простое «я люблю тебя». — Ты, наверно, понял уже почему я расстался с Каролиной, — спасает положение Илья. Саша тут же вскидывает голову, всматривается в чужие глаза. В них скользит легкая грусть и тоска от прошлого, боль от прожитых чувств и эмоций. Несмотря на построенный в интернете образ проработанного и разбирающегося в себе человека, Ермолаев теряется рядом с Яцкевичем. Он чувствует себя пороховой бочкой из чувств, которые так сложно озвучить, собрать в целые слова, хотя хочется до жути. Илья, безусловно, огонь, что подожжет Сашу, заставит взорваться ворохом эмоций и ощущений. Но на деле Яцкевич — спокойно плящущее пламя в тщательно застекленном старинном фонаре. Он не обжигает, лишь приятно греет. Дает время справиться с собой, собраться, подготовить нужные слова и речь. У Ильи явно уже есть собранная цельная картинка мира, которую он может объяснить, пока Саша продолжает отчаянно барахтаться в воде, пытающей затянуть его на дно. Ермолаев моргает, хмурится, возвращаясь к реальности. Поджимает губы, кивает Илье, мол, продолжай, я внимательно слушаю. Впитывает чужие слова и эмоции как губка, пропускает все через себя, отчаянно сильно желая понять и поддержать Яцкевича. — Это было сложно. Принять, что я люблю парня, — голос Ильи тихий, пропитанный внутренней болью. Саша делает маленький шажок ближе, касается своим лбом чужого в молчаливой поддержке. Он знает, что они вернутся к этой теме позже, и Эксайл расскажет все подробней, поделится всеми своими страхами и терзаниями. Но это будет позже, в другой раз, в другой обстановке. — Я так боялся, да, наверно, до сих пор боюсь осуждения, что меня будут стыдиться из-за ориентации, отвернутся… Но ты, Саш… Тебя так сложно не полюбить. Ты всегда рядом. Внимательный, поддерживающий. Иногда дуришь, конечно, — тихо смеется Илья, встряхивая головой. Ермолаев улыбается как дурак и кладет ладонь на щеку Яцкевича, поглаживает ее ласково и перехватывает смущенный озорной карамельный взгляд. — Ты понимаешь меня без слов… Ради тебя хочется рискнуть, — продолжает смущенно Илья. Он льнет к чужой руке как кот, жмурится и продолжает, продолжает, продолжает. Для Саши все сливается в один шум из любимого голоса и грохочущего сердца. Он прерывает чужое лепетание, кладя палец на мягкие пухлые губы, качает головой и тепло улыбается. — Я тоже тебя люблю, Илюш, — Саша старается вложить все, что чувствует, в эту фразу. Всю ту нежность и ласку, переполняющие его. Он наклоняется ближе, смотрит прямо в широко распахнутые глаза Ильи. Тот выглядит искренне удивленным, будто ожидал, что Фрама сейчас его оттолкнет, накричит, унизит, смешает с грязью. Саша успокаивающее сжимает ладонь Яцкевича крепче, безмолвно обещая принять Илью со всеми его странностями и загонами, быть рядом всегда. — Я люблю тебя, — наконец произносит Саша, так и не найдя слов лучше. Замирает, касаясь носом Илюшиной щеки, рванно выдыхает, обдавая жарким дыханием чужое ухо. Илья довольно улыбается, обвивает руками шею, зарывается пальцами в волосы Саши, приятно сжимает их у корней и осторожно касается губ Ермолаева. Парень замирает, чувствуя, как приятное тепло окутывает его тело, кладет руки на чужую талию, притягивает ближе и отвечает на поцелуй. Саша, наконец, ощущает себя дома, на своем месте. Здесь, в кольце рук любимого человека, в гримерке их ангара. Илью любит до ужаса просто и приятно, и Саша не переживет, если тот его однажды отвергнет.
