Человечные

      Герман дверь открывает и входит, не удивляясь необычному убранству помещения, не удивляясь, что это вообще не то место, куда дверь вела.       Но сюда вело его сердце, порой бешено колотящееся, лишь вспомни эти земли, полные чудес, вспомни людей, вспомни...       Дом.       Мерлина.       Герман, признаться, дыхание на миг задерживает, узнав интерьер этой комнаты. Сразу воспоминания нахлынывают: вот здесь он сидит, простая кукла, без блеска в своих карих и холодных, необычайно чарующих глазах, даже без намёка на жизнь. Вот чьи-то тонкие, чуть шершавые, но такие приятные и манящие пальцы поднимают его подбородок, вертя голову из стороны в сторону и при этом смотря так нежно и ласково, будто на величайшее творение в мире.       Эти пальцы проводят по скулам, носу, словно убирая — или же, наоборот, добавляя? — изъяны в почти идеальной скульптуре. Зачёсывают у этой на вид ледяной и грозной — или так лишь кажется? — куклы волосы и, на некоторое время задумавшись, достают невесть откуда очки, сразу же оказавшиеся у марионетки на переносице.       И почему он всё это помнит?       Он не желает забывать.       — Теперь твоё имя Герман, — произносит тонкий и юный мужчина, очевидно, довольный результатом. — Ты будешь сопровождать меня в моих путешествиях, — и смыкает свои ладони с тихим хлопком.       Мерлин...       Имя почти слетает с губ, но авантюрист вовремя закрывает рот, переводя взгляд с одного предмета на другой. Совершенно ничего не изменилось, хотя прошло уже множество лет, как он с Мерлином сидели здесь в последний раз.       Наверное, только этот дом и остался неизменным в Утопии.       Герман закрывает за собой дверь и сразу же вновь её отворяет, не видя уже улиц Байама: перед ним одна из улиц Утопии, главная, ведущая прямо к площади, на коей стоит Церковь Шута. И он выходит из дома, направляясь прямо к ней.       Не ради своего господи на этот раз, а ради шаловливого Мага.       Он точно здесь. Утопия — его дом. Жители здесь — дети Ангела, о которых он заботится чуть ли не лучше Божества. Он их любит и не важно: собственные марионетки то или давно обосновавшиеся здесь люди. Если его больше нигде нельзя найти, он точно будет здесь.       Мерлин не исчез, не бросил Утопию, не бросил Германа.       Он про себя думает: марионетка не может жить без марионеточника. Исчезнет Мерлин — вслед за ним исчезнет и Герман Спэрроу — кошмар мира потусторонних, но верный благословенный и… друг. Если же Маг пожелает бросить его, то только уничтожив.       Он Мерлину был преданней, чем Богу.       И Шут, когда-то великодушно подарив человечность любимой марионетке Его Ангела, точно не позволит случиться ни тому, ни другому. Потому что также, хоть и по-божественному, ценит и любит своих верующих, следовавших за ним несколько тысячелетий.       Бросив взгляд на белоснежных голубей, мужчина садится на скамью на площади, в ожидании своего чуда. Он просто сидит, смотря в одну точку, будто вновь став бездушной марионеткой, пока краем глаза не замечает юношу, также тихо сидящего, но, в отличии от Германа, улыбающегося и взор бросающего на людей кругом с какой-то ноткой печали.       Герману нравится эта черта Мерлина: любовь к человечеству. Нравится, что он полон чувств и эмоций по отношению к другим, себе. Бывшей марионетке всего этого не хватало — он был пуст внутри. Но рядом с этим неотразимым Ангелом он невольно поддавался этой любви, учился что-то испытывать и просто больше становился похожим на человека.       Сколько времени он уже выбрался из под нитей, а полноценным человеком так и не смог стать.       Или так считал только Герман.       — Давно не виделись, — начинает Мерлин первым, от корки до корки зная характер авантюриста, только в ответ кивнувшего, но Маг видит, как тот сразу выпрямляется, руки в замок сцепляет, будучи всем во внимании, ожидании.       Даже слишком давно.       Мерлин вздыхает и немного качает головой: задание Шута слишком затянулось, раз последовала такая реакция.       Он не хотел.       Они бы сидели молча, без движений — только Мерлин подвинулся ближе, положив свою голову на чужое плечо, даже если неудобно, даже если начинает болеть шея, — а может, Волшебник начал бы посвящать того в свою миссию, но…       Так происходит всегда.       Ну никакого разнообразия.       На этот раз они должны пойти по иному сценарию.       Гермес встаёт и тянет за собою другого мужчину, застав того врасплох. Всюду слышны лишь голоса людей да звуки животных, нет никакой музыки, только дуновение ветра, но это не мешает Магу на площади закружить Германа в танце.       И великий, устрашающий Герман Спэрроу поддаётся этому, отдавая всего себя в чужие руки, позволяя вести. Поджимает губы, бежит взглядом по чужому телу, пытаясь повторять за какими-то движениями — выходит плохо. Но и Мерлин танцует не лучше — они этому никогда не обучались.       Со стороны это кажется странным: без музыки, да ещё и двое мужчин, начинают плохо танцевать. Но Утопия — город «странностей», здесь мало чему можно удивиться и на них быстро перестают обращать внимание. Только какие-то двое детей пытаются повторить все движения за Германом и Мерлином, что вызывает усмешку у последнего.       — Со стороны мы так ужасно танцуем.       Авантюрист так не считает — ему не понять таких вещей. И всё равно отвечает «да», заставляя ещё сильнее развеселиться Мага, задвигаться быстрее в этих хаотичных движениях.       Герман и сам улыбается.       Что-то в этом есть. Но им точно нужно научиться танцевать, чтобы не вводить в ужас народ.       Мерлин делает шаг, второй, третий. «Безумный» Герман Спэрроу — за ним. Он ловит каждое дуновение ветерка от этих движений своим телом, невзначай проводит где-то рукой, заставляя Гермеса хихикнуть — щекотно же — и старается не смотреть часто и пристально тому в лицо.       В груди Волшебника теплеет каждый раз, находясь рядом с этим человеком. Он ловит каждое случайное прикосновение — и готов зацеловать просто. Каждый неловкий — хотя так кажется только Мерлину — взгляд тёмных глаз и сердце просто-напросто замирает, то ли от вины, то ли от того, как на него в этот момент смотрят.       Он никогда не думал, что творение — его творение — когда-то закроет маленькую дыру в душе, о которой Маг долгое время не подозревал. Никогда не думал, что Герман Спэрроу — Герман, вызовет в нём столько разнообразных чувств, которые он назвал просто…       Любовь.       Мерлин — самый человечный среди Ангелов Шута, но и он ещё много не знает о людях, ведь также был рождён марионеткой — любимой марионеткой — под крылом Божества.       Маг может лишь поддаться своим желаниям.       Остановить их танец, приподнять очки и поцеловать в уголок глаз, вызывая слабый шок и недоумение, учащённое сердце. Поцеловать в щёку, в краешек губ и в сами губы.       — Прости, что надолго пропал, — прошептать.       Ангел не знает — любовь ли эта к человеку, личности, или любовь к собственному творению, но…       Разве любит ли он так других?