пастырь и паства

      С расстрела проходит несколько часов. Долгих, изнурительных, тянущихся целую бесконечность для пытающегося снова овладеть своим телом Хоста. Расстрел многое поменял в его мыслях. Из него со струйками последней красной крови вытек страх, животный ужас, и на их место пришло осознание. Осознание власти, новых способностей, нового себя. Мир.. стал таким понятным в один миг. В один миг все речи психов стали ясны, даже глупая болтовня Трагера о плате и ограблении стала иметь смысл. Выходит, он.. действительно ограбил Билли, чтобы заплатить кровожадному Богу? Или пальцы были его платой? Или жизнь, которую он так глупо отдал под гнетом пуль? Что есть плата у Апшера, если не нескончаемые мучения, взамен тайных знаний и великой силы? Это ли хотел Меркофф, то ли был их план? А Трагер.. Он тоже знал об этом? Он тоже п о н я л?       Трагер тоже слышал звон свинцового ливня где-то внизу, под ним и под койками его бесконечно уродливых творений. В помещении, наполненном судорожными вздохами и булькающими хрипами, угрожающе хрустят и звенят огромные ножницы, смердящие кровью. Его самое совершенное, самое вознесенное и самое глупое творение сбежало, не успев пройти и половины церемонии вознесения, и это затмевало разум хирурга пуще прежнего. Но он не оставлял жалкой надежды на обнаружение потерянной игрушки, и его жилистое тело то и дело вздрагивало неестественно, дергалось в нетерпении, седая голова рывками осматривала владения, жадно облизывала остатки губ и улыбалась хищной садистской улыбкой. Воспаленный мозг не может больше контролировать язык:       — Попадись мне, дружок, и я покажу тебе, как плохо бросать людей и проявлять неува..       — Ты ли тот, кому божественное сказало собирать жатву с паствы? - звучит хриплый голос, но Трагер даже в таком состоянии узнает его: он узнал бы даже шепот его владельца, если бы то потребовалось. Крики до сих пор звучат пошлой музыкой в ушах хирурга, и он ухмыляется.        — Я только вспоминал о тебе, маленький репортер, - хирург поворачивается, и тишину разрезает скрежет ножниц. Апшер остается непроницаемым, в его сердце больше нет чувств, нет жизни - нет смерти. — Что, тебе уже не страшно? Столько операций подряд в глазах возносимых плескался страх, а в твоих..        Трагер замирает. Он подходит ближе, наклоняется к лежащему на койке уставшему и потрепанному репортеру, вглядывается в его голубые глаза и не может больше сказать ни слова: в черных огромных зрачках (здесь Рик своим врачебным нутром понял, что Апшер почти ничего не видит) искрились весело наниты, переливались сизым светом, мерцали маленькими молниями, устраивая оргию.        — А в моих - то, что вы называете Богом, - выплевывает репортер. Его рука взлетает воздух, и искалеченные пальцы сжимаются вокруг омерзительно липкой шеи хирурга. Два тела падают на грязный пол, усыпанный осколками, перекатываются. Трагер не успевает осознать, когда на его бедрах появилась приятная тяжесть юношеского тела, что сейчас вздрагивало от наполнившей его силы и ярости.        — Ты убил малыша Билли, - не спрашивает - утверждает. Садист точно знает.       — Меня попросили! Это была воля ебаного Вернике! - хватка на шее становится сильнее, и судорожно выдохнувший Трагер не понимает, в какой момент когти на его кровавых руках впиваются в джинсы на бедрах сидящего сверху репортера.        — В тебе так плещется гнев, но ничего - ведь нет предела совершенству, моя прелесть, - слова Рика заставляют репортера растеряться, и хирург этим пользуется: перехватывает тонкие мягкие запястья и одним рывком жилистого тела оказывается сверху, накрывая ставшего беспомощным брюнета собой. Ноги Апшера опускаются хирургу на бедра, словно это было само собой разумеющееся.        Лица - искаженное отвращением и помутненное чувством власти - сближаются, и их владельцы могут так спокойно почувствовать дыхание друг друга. Даже привязанные психи перестают так истошно орать и бесить своим бесполезным нытьем.        — Не позволяй себе вести себя так с Идолом, Трагер, - мужчину скидывают с доминирующего положения и оставляют на полу. Репортер поднимается, отряхивается от стекла и глядит темным взглядом на мужчину, и Рик готов поклясться своей проклятой мамашей, что никогда не был столь сильно очарован властью голубых глаз, возвышающихся над собой.        — Отныне и вовеки ты - Некрещенный Идол. Бедный Майлз Апшер, совсем застрял здесь теперь, и выхода больше нет..        Апшер не слушает его. Только лишь гневно отпихивает выпавшие ножницы подальше от хирурга, поднимает их неуверенно и уходит к переломанному стычками дверному проему.        — Заходи, если захочешь поболтать, выпить.. Или потрахаться.        Усмешку Трагер услышал даже с пола. А вот о застывшей на губах репортера улыбке не узнает.