Неувязный

Когда-то давно он был человеком. И тогда внутри ни костей ни мяса не было в нём: один лишь горельник шумел. Потому что ему нужно было кого-то убить. У Модди руки грязные. На перчатках белоснежных нет и пылинки. Всё сгорает во вздохе от падения, и тень глубокая прячет закуток мира в капюшон. Плащ тяжелеет от сырого воздуха, чудится: приминает грехи за пазухой. Трава хрупкая. Тонкий иней всё в синеву кутает и хрустит, почти прелестно, под подошвой оббитых ботинок. Под миром елей снега на укус не наберётся. Он идёт тихо, вату в уши забивает. За камнями никогда не было живых: пустые урны, разбитые часы, разорванные фотографии сейчас пир для червей.

Но Радость - Бог его, утешает младшую дочь звёзд хрустальным звоном. И Страх не противится сну.

Потому что ему нужно было кого-то убить. У Модди заместо мозгов ветер шальной: гуляет по трубам ржавчиной пошедшим, гудит и трещит в ловцы попадая. Голоса сплетает. Неурядица полотнищами яркими хлопочет, смеётся скрипом верёвки бельевой. И тянет слова отовсюду, пудрит всё замшелыми историями: Когда-то немыслимо давно, - вчера? или год тому назад? а может столетия вперёд, - Модди был человеком. А может и не был, но историю подаёт неизменно так. В общем родился он в кровавое время. В колыбели песнями матери были созывы солдат на войну по улицам гудящим. Отцовским хмыком довольным стучали молота о сталь. И жар печи всей семьёй ему был. Звал - каждый раз имя съедал словно сухое полено - кровь гонял быстрее. Шумело в голове, обручем всякий раз сдавливая, и тянуло в непонятное далёко. Когда-то давно, пока на лице ещё могли морщинки новые от смеха разрастись, закалка стали песней стояла о мире. Шипение воды и уханье сердца. И чёткий узор, и острое лезвие, и в руке каждый раз всё лучше лежащее. Детские крики - маленькие игры о большой войне - и вопли весёлые меж домов. Везут зерно. Модди был ребёнком от силы шесть лет. А потом в дом ворвались жечь ведьмовских ублюдков и он потерял мать с отцом. Модди был ребёнком, сил накопил только за шесть лет - и пробитый кочергой череп снился от силы три дня. Он тех, кто превыше всего, видел в лужах и отражении забрал. Глазницы пустые неотрывно следили за ним. Их шепотки в смех набегающие ловил на конце топора - меча - копья - ножа — где на самом острие поддевает чужую нить золотую. Его по вискам гладили, утешали, когда птицами замолкшими заклинали: добей. И всё, что ему было нужно это новые пятна по старым костями.

Но Радость - Бог его, поднимает среднюю дочь и красит мир для неё. И Страдание в ладонях держит чей-то сон.

Он сидит и ждёт заката. По старым улицам-знакомкам ходить каждый раз неуютно. И если ещё он не родился, то стягиваются к нему как на фонарь заплутавшие души. За ним всегда караван мертвецов. И глухой стук ржавчины, и разбитая мозаика на доме, и шёпот в очаге умирающего огня - всё приветствовало его. Солнце тухнет каждую пятницу. Когда-то давно - а может лишь утром, или после ужина случится так, - он заплутал на вокзале. Сквозь широкие мазки густых белил, за трещинами скромными, жизнь звучала отовсюду. И звон мольб людских, и барабанный бой, и тонкий ветра свист - пророчили ему в лужи глубже глядеть. И Модди остаётся лишь кого-то убить.

Но Радость - Бог его, старшей дочери дарит гребень.

И Смерть улыбается.