Как дым

и после всего

ты остаешься совсем один

среди комьев горелой земли

и несработавших атомных мин

такой же кусок металла

посреди войны:

ничей

 

Федор Сваровский

Выехали засветло, в четвертом часу, когда город казался вымершим и до аэропорта можно было домчать минут за двадцать. По инструкции Сережа ждал звонка от этого (какой я тебе Михаил Вартанович, у меня сын твоего возраста, называй меня просто дядя Миша, и Сережа выкручивался по-всякому, пытаясь не называть его никак), сидел с рюкзаком наготове три дня, этот сказал — полетим сразу, как будут готовы документы. В старом рюкзаке — Сережа ездил с ним на два всероса, сбегал в десятом классе из детдома, катался на вступительные в Москву в одиннадцатом — лежала смена белья, какая-то случайная одежда, книга о предвоенном искусстве Германии. Во внешний карман он засунул завернутую в пакет зубную пасту, щетку, гигиеничку и лекарства, каждое утро разворачивал пакет, выкладывал все это на угол раковины, а вечером заворачивал и убирал обратно — боялся, что, если позвонят ночью, забудет про самое нужное. Когда позвонили — в два часа ночи, сказали, что машина будет через час, Сережа заикнулся — а должен был Михаил Вартанович, на том конце засмеялись неприятно, сказали, что мы тут все от Михаила Вартановича — так вот, когда позвонили и велели собираться, Сережа четыре раза проверил, точно ли пакет в кармане, все ли лежит в пакете, взял ли достаточно одежды, хотя и не знал толком, куда летит, на сколько, что там понадобится. Этот —Михаил Вартанович — сказал только, что потребуется твой профессиональный взгляд, Сереженька, нам там ничего сверхъестественного не нужно, просто вдохнуть в старое железо новую жизнь, и Сережа пытался добиться хоть какой-то конкретики, может он приедет, разведет руками и обратно уедет, он же не сисадмин, не техник, у него узкая профессиональная сфера, а во всем смежном он разбирается на уровне профана, и вообще такой запрос больше похож на анекдот про починить чайник. Михаил, сука, Вартанович сказал — ты у нас мальчик толковый, на месте разберешься, что к чему, со всем справишься, мозги у тебя есть, а там больше ничего не нужно, ты был за границей когда-нибудь, кстати? Летать не боишься? Тянуло спросить — а если боюсь, то что, можно не лететь? Но Михаил Вартанович бы тогда сказал — надо прекращать бояться, Сереженька, что за детский сад. У него все было так — через слово уменьшительно-ласкательные, Сереженька, проектик, идейка, первый траншик, а если что-то не нравится — ну что мы как дети, что за несерьезное отношение, не в первом же классе. Когда в самом первом разговоре насчет поездки Сережа заартачился, начал возмущаться, что не хочет ехать неизвестно куда и неизвестно зачем, Михаил Вартанович использовал все хиты своего словарного запаса — ну что за детский сад, у нас же с тобой была договоренность, Сереженька, а взрослые люди договоренностей придерживаются, так что прекращай кочевряжиться. И это дурацкое слово кочевряжиться так выбило Сережу из колеи, что он сник и дальше только задавал вопросы организационного характера — а как билеты купить? А у меня визы нет, куда оформить? А что с собой брать? О документах не беспокойся, Сереженька, сказал Михаил Вартанович, у тебя all-inclusive, довезем, как в переноске. Потом, когда разговор закончился, Сережа крутил в голове реплику за репликой и именно на этих словах про переноску не выдержал, разрыдался. Даже в детдоме ему не говорили ничего такого же унизительного, хотя там гадостей наслушался — и от учителей, и от одноклассников, и от других детдомовских. Но там на гадости можно было ответить, а тут — деловые, черт бы их побрал, отношения. Что ему еще оставалось? Деньги Михаила Вартановича он уже вложил в железо, даже вернуть их было нельзя. Только терпеть и соблюдать договоренность. Пока он подающий надежды стартапер без внятного продукта, а Михаил Вартанович — инвестор, практически филантроп — придется терпеть. Водитель в машине был похож на Михаила Вартановича, только лет на двадцать помладше, на приветствие не ответил, вопрос “А с вещами можно..?” оставил без внимания. Сережа уместился на заднем сиденье с рюкзаком на коленях, едва успел захлопнуть дверь, как машина сорвалась с места. Дома проносились мимо, и Сережа не узнавал знакомые улицы — всегда ведь ходил пешком или ездил на трамвае, привык, что город разворачивается перед ним медленно, как книжку с картинками листают перед ребенком. А сейчас свет от фонарей пролетал вспышками, и подсвеченные даже ночью витрины магазинов размазывались, как будто растертые ладонью. Надо привыкать, думал Сережа, сжимая коленями трясущиеся ладони. Деньги Михаила Вартановича уже вложены, уже работают, скоро у тебя будет гораздо, гораздо больше. Никаких трамваев, будешь ездить вот так каждый день, будешь сам сидеть за рулем и гонять как захочешь. Со смехом вспомнишь, как дрожал в чужой машине. А пока — потерпи. Дорога до Пулково заняла двадцать минут, и почти десять минут они искали место для парковки. Еще час — в аэропорту. Может, чуть меньше. Водитель все делал сам, документы не отдавал. Сережа даже не понимал, что происходит, вставал, куда махали рукой, шел за водителем. Пытался заглянуть через его плечо и посмотреть, куда билеты, но не смог. На огромном табло мелькали города — Москва, Эль-Мактум, Фергана, Махачкала, Стамбул, Чэнду, Дубай, Орск, Бангкок. Водитель двигался быстро, как будто не первый раз уже вот так эскортировал ничего не понимающих студентов, лавировал в толпе, отодвигая плечом зазевавшихся. Сережа пытался дышать ровно, включиться в ситуацию, но от ужаса сводило живот, и руки жили своей жизнью — то в рюкзак хотелось залезть, то поковыряться в карманах, то почесать нос, и эта бестолковая суета сжигала все внимание. И лицо у меня сейчас наверняка глупое, думал Сережа. Испуганное, красное, только что глаза слезами не наполняются. А когда деньги у Михаила Вартановича брал — не боялся? Когда искал про него всю доступную информацию, и даже по открытым источникам уже понимал, что это за деньги и откуда? — Я первый раз лечу, — сказал Сережа себе под нос уже в самолете, когда земля за окном закачалась и поплыла вниз и в сторону. Сидевший рядом водитель то ли не услышал, то ли не счел нужным реагировать. Сережа прислушался к себе — ну что, страшно? Потом отвлекся на вид за окном, засмотрелся на спускающиеся сверху облака. Пожалуй, что скорее интересно. Еще бы знать, куда… И на самолетах ты будешь летать сколько захочешь, подумал Сережа. Даже не бизнес-классом — заведешь себе свой самолет, будет вместо Сапсана, если понадобится вдруг смотаться в Москву. Совсем скоро, деньги Михаила Вартановича вот-вот оправдают себя. Механизм уже запущен, ты уже не тот наивный студент-второкурсник, который на коленке набрасывал первый код на парах. Ты уже знаешь, что мало придумать идею. Нужна команда, нужны сервера, нужно вкладываться в разработку. Нужна монетизация. Чтобы сделать так, как ты мечтаешь — бесплатно и для всех — сначала придется как следует заработать. И чтобы не пришлось до тридцати лет запихивать в сутки все возможные подработки и спать по два часа, есть деньги Михаила Вартановича. А эта поездка — как масла подлить в механизм. Необходимое техобслуживание. *** Короткая пересадка и снова самолет, снова водитель под боком — не получилось сбежать и прогуляться. Сережа постоянно повторял себе, что бояться нечего, не крадут же его, не везут же в какое-нибудь опасное место, просто российская глубинка или ближнее зарубежье. В надписи на ближайшей стойке информации не вглядывался, даже о том, что там латиница, старался не думать. О том, что латиница выглядит непривычно — тем более. Зачем бы им делать пересадку где-то в Турции? Попросил водителя принести воды, тот покряхтел, но пошел. Ближайший магазин был неблизко, Сережа зацепился взглядом. Времени бы хватило, чтобы сбежать. Сережа ради удовольствия немного подумал об этом. Почему-то представлялась погоня, как в голливудском боевике, с молниеносной сменой одежды в случайном магазине, и парик, обязательно нужно будет подцепить парик, чтобы скрыть приметную рыжину. Гадкий внутренний голос сказал — и куда ты побежишь в совершенно-точно-не-Турции? Предположим, на английском объяснишься, доберешься до консульства, состряпаешь там историю об украденных документах. Вернешься домой, в Питер. А дальше что? Сам позвонишь Михаилу Вартановичу или будешь ждать, дергаясь от каждого звука телефона? Он ведь рано или поздно позвонит. Поцокает, повздыхает. Скажет — а денежки, Сереженька, все-таки придется вернуть. И останешься ты без железа, без команды, без проекта на серверах, и все равно в долгах по уши. Будешь до конца жизни ему российский Silk Road админить. Хорошо еще, если сядешь через пару лет. Вода горчила, но Сережа усилием воли заставил себя не морщиться. На нервах бы и сахар из пакетика показался горьким. *** В следующем аэропорту все крупные надписи были на арабском. Сережа уже не чувствовал страха — только глухую усталость, от которой расходился волнами по телу мерзкий липковатый холодок. Водитель подталкивал его вперед, к выходу, параллельно разговаривая по телефону. Сережа не вслушивался — не хотел — но все равно ненароком ловил слова, то русские, то совершенно точно нет. Они дошли так до дальнего конца парковки, где машины стояли под открытым небом. Воздух здесь был сухой и удушливый, и Сережа пожалел, что выпил всю воду. Ему казалось, что еще пара вздохов — и легкие сожмутся, как сжимается пластиковый пакетик, из которого вытащили воздух. Они еще не прошли таможню, а Сережа уже был мокрый, и майка прилипала к телу на каждом шаге. В рюкзаке лежала толстовка и теплые штаны на смену, Сережа подумал о них, и гнев на мгновение вспыхнул внутри — ну что, сложно было Михаилу Вартановичу сказать, что предстоит поездка на юг? Зачем унижать его еще вот так? Их ждали у пыльного пикапа непонятного цвета — то ли серого, то ли болотно-зеленого. Двое мужчин. Один был на голову выше Сережи и раза в полтора худее массивного водителя. Второй, и без того низкорослый, на его фоне казался совсем крохотным. Оба носили камуфляжные штаны песочного цвета и совершенно не подходящие к ним рубашки на пуговицах — то ли не переодевшиеся до конца военные, то ли старающиеся сойти за них гражданские. У Сережи на потоке была парочка таких придурков, которые вместо армии почему-то решили получать образование, но все равно считали, что берцы и милитари делают их крутыми. Мужчины у пикапа наперебой начали хлопать водителя по спине, всячески выражая радость от встречи. На Сережу они обращали внимания не больше, чем на чемодан. — Надолго к нам..? Да ну брось, какой Питер, у вас там сколько сейчас? А у нас миндаль цветет, ты хоть посмотришь, как жизнь выглядит. Да сдавай билеты, скажешь, что потерял, что мы тебя в плен взяли и не отпускали. Сколько до рейса? Как раз сдашь, а потом набери Халида. Конечно Халид тут, зачем, думаешь, мы тебя уговариваем? Мы тебя, что ли, будем развлекать? И тут же — к Сереже, как будто он только материализовался рядом, с тем же бесцеремонным дружелюбием. — Заваливайся назад. Нет, справа не садись, там окно заедает. Куда рюкзак? Багажник работает, давай все лишнее сюда. Есть хочешь? В самолетах жрать невозможно, сейчас заедем, покормим тебя. А то мы и сами на ногах с трех, ни хрена не ели. Сережа чуть было не сказал “извините”, но его уже не слушали — снова уговаривали водителя сдать билеты, грозились то Халидом, то Хасаном, и растерянный, оглушенный их настойчивыми требованиями водитель впервые за время их многочасовой поездки стал похож на человека. В машине было жарко, как в печке, и из открытых окон тянулся горячий воздух, обжигавший кожу. Двое его сопровождающих кое-как отпустили водителя на рейс, и теперь переговаривались вполголоса, иногда как будто спохватываясь, обращались к нему — вон, смотри, вот тут шаурму не вздумай брать, пару лет назад один рискнул, три дня потом срал дальше, чем видел. А вот сейчас справа мечеть будет, ничего особенного, новодел, но ты все равно посмотри, интереснее, чем пялиться на помойки… Про мечеть начал говорить длинный, и второй тут же его перебил — надо было через университет ехать, там хотя бы есть что посмотреть, а тут ты что показываешь? Он в своей Москве, думаешь, таких мечетей не видел? — Я из Питера, — не выдержал Сережа, и второй тут же закивал — ну из Питера так из Питера, тем более, культурная столица, вернешься и будешь рассказывать, что тебе какие-то сараи показывали. Поедем через университет в следующий раз. Вот ты и поедешь, огрызнулся длинный, если хочешь там весь день в пробках постоять. Ты хочешь в пробках стоять или его на место довезти? Сережа вдруг почувствовал, что в нем достаточно смелости для вопросов — может быть, потому что бояться больше было нечего. Он был в неизвестной стране, ехал непонятно куда с незнакомыми людьми. Как все сюжеты про похищения, только его удерживала на месте не тряпка с хлороформом, а договоренность с Михаилом Вартановичем. — А на место — это куда? Оба мужчины оглянулись на него, и Сережа почти засмеялся от вида их комично вытянувшихся лиц. — В смысле? Сказать прямо — я вообще не понимаю, куда меня привезли, по надписям и одежде прохожих я догадался, что арабская страна, а дальше все, догадки кончились — не хватало духу. Может, ему подсказал бы что-то вид на посадке — огромное прозрачное небо, ярко-синяя вода и рассекающий волны треугольный полуостров, от побережья до горизонта заполненный городом так плотно, как будто море сжимало его со всех сторон, пожирая истончающиеся берега. Может, кто другой на его месте все понял бы сразу — но Сережа даже не мог вспомнить, какие арабские страны имеют выход к морю, кроме Египта и Турции. Чтобы скрыть неловкость, начал мяться — ну в смысле, ну прямо сюда где-то или еще ехать, в смысле долго еще, то есть не долго, а… К счастью, его сопровождающие не стали разбираться — увидели Сережино смущение и поняли его по-своему. — Ты что думал, сразу в Дамаск прилетишь? Сережа закивал. Дамаск был для него местом, где делают дамасскую сталь и… что там еще, выращивают дамасские розы? Он даже не задумывался, что это настоящий город. И сейчас никак не мог сообразить, где этот вдруг ставший настоящим город должен располагаться. — Ну ты даешь. Аэропорт же закрыт, какие полеты. Дай бог, в следующем году аккуратненько разрешат. А в Химки сейчас с частными бортами с напрягом пускают. Начали бы трясти тебя не по делу. Еще бы и развернули. Закрытое воздушное пространство могло означать только одно. Сразу и география вспомнилась, и где находится Дамаск. — То есть мы… — Сережа закашлялся, чтобы скрыть дрожь в голосе. — Мы сейчас не в Сирии? Длинный захохотал. — Нет, блин, для нас небо открыли. Ты не парься, в Ливане ты транзитом. Через пару часов границу проскочим, и будем в Сирии. А там до Дамаска еще столько же, и все, считай, мы дома. Так что, есть хочешь? Они выехали на шоссе и тут же набрали скорость. От горячего ветра немедленно захотелось закрыть лицо руками. Сережа не мог толком разглядеть надписи на проносящихся мимо зданиях, вместо этого начал всматриваться в разделительную полосу — несколько минут ее отмечали бетонные плиты, выполнявшие роль отбойника, потом их сменила узкая зеленая полоса, защищенная от дороги высоким бордюром, а потом полоса расширилась, и между двумя потоками машин вытянулись пальмы, огромные, блестящие в лучах поднимающегося к зениту солнца. Яркий свет резал глаза. Сережа не пытался отклониться, спрятаться в глубь машины. Ему казалось, что стоит согласиться с логикой этого абсурдного сна, и он уже никогда не сможет выбраться. Поэтому он безропотно принимал все вокруг — боль в глазах от солнца, горящее от жаркого ветра лицо, пальмы на разделительной полосе, безумную дорогу в Дамаск через границу с Ливаном. *** На выезде из города они поели — затормозили около закусочной, и спустя почти полчаса длинный вернулся, держа в охапке три шаурмы и три бутылки с колой. Распределил по машине добычу, приговаривая, что воду он тут брать не стал, нахер надо, они ее наверняка из-под крана разливают, пацан загнется от такого, и мотай на ус, кстати, тут лучше газировку брать, что попало не пей. Оба Сережиных сопровождающих так ему и не представились, хотя болтали с ним вполне дружелюбно, а спустя час пути Сережа уже не знал, как бы аккуратно поднять вопрос знакомства, и обращался к ним обоим обезличенно. Граница оказалась блокпостом с тремя мужчинами, которые даже документы у всех не стали смотреть — хватило паспорта, между страниц которого совершенно очевидно торчали зеленые купюры. Сережа потом спросил — а что, тут доллары в ходу, и длинный охотно бросился объяснять, что доллары везде в ходу, и взятки берут исключительно в твердой валюте, но вообще рассчитываться долларами тут незаконно, но в местную валюту никто не верит, поэтому ей можно разве что магнитик оплатить. Даже рубли можешь попробовать всучить, сказал длинный, но фунты у тебя брать не будут. Как только поймут, что ты неместный, начнут требовать нормальные деньги. Еще немного — и Дамаск. Первый город можно было спутать с питерским пригородом, если не обращать внимания на надписи и пальмы, а тут — грязно-рыжие холмы, покрытые редкой зеленой порослью, крохотные деревеньки у их подножий, издалека похожие на слепленные в кучу белые кубики. Там, где домов побольше — красная черепица, кипарисы, поднимающиеся наверх террасы. И вдруг все это исчезло, вся зелень, цвета — осталась только сухая трава на холмах и бетонные отбойники, кое-где сменявшиеся грудами камней. Сгущались сумерки, Сережа устал пялиться в окно и сам не заметил, когда за обочинами начали появляться невысокие, едва освещенные дома. Очнулся только, когда машина притормозила, и длинный сунул деньги шагнувшему к ним человеку — вроде бы военному, в темноте было не разобрать. — Все, пригород, — сказал длинный, угадывая немой вопрос Сережи. — Сейчас помедленнее поедем, тут блокпосты один за другим. Раздаем бакшиш от русских. Шоссе вильнуло, превратилось в узкую улицу, на которой едва могли разминуться две машины. Длинного за рулем сменил второй, и теперь он сквозь зубы ругался, то и дело сверяясь с бумажкой, на которой то ли был написан адрес, то ли криво нарисована схема проезда. — А потом — куда? — спросил Сережа длинного, когда они проехали очередной блокпост. — В гостиницу, естественно. Куда тут еще ночью можно? — А потом? — Завтра, что ли? — Сережа кивнул. — А черт его знает, нам не докладывают. Мы же с тобой только на сегодня. Сейчас с рук на руки тебя сдаем, и все, расходимся, как в море корабли. — К кому на руки? — К охране. Тут такие места, что без охраны никуда. Не вздумай в самоволку сваливать. Ты с ними будешь, как у Христа за пазухой. А без них тут... Не советую. Машину оставили на обочине улицы, перегородив весь тротуар, и потом еще добрых полчаса петляли между домов, где уже с трудом расходились два человека. Сережа крепче держался за лямки рюкзака — если захотят сорвать, пусть утаскивают вместе с ним. Представлял — его сопровождающие делают шаг в сторону, исчезают в переплетении улиц, и он остается совсем один. Вокруг незнакомая речь, темнота, у него вид такой испуганный, что хочешь не хочешь — привлечешь внимание местной шпаны. Или кто тут представляет большую опасность? Военные? Террористы? Перед очередной дверью они остановились, длинный заругался сквозь зубы — ну кто так объясняет, кругами же ходили, бляха-муха. Оказалось, что гостиница — вот она. Отделанные черным мрамором стены, тихо журчащий фонтан сразу за дверями, улыбающиеся мужчины за стойкой. Длинный заговорил с ними на арабском, и предоставленный сам себе Сережа начал рассматривать интерьер. Думал, что в гостиницах с отделанным мрамором фойе он еще никогда не останавливался — в Москве жил в общежитии, когда ездил по ближней Ленобласти, снимал хостелы. Самолет, мрамор, личный водитель, охрана. Как будто мечта о красивой жизни, вывернутая наизнанку. Вместо поездки на южный курорт — страна с недобитым исламским халифатом. Вместо денег из своего кармана — all-inclusive от Михаила Вартановича. Даже сам Михаил Вартанович казался далеким и почти ненастоящим. Какое он имел значение здесь, посреди Дамаска? — Сейчас, — сказал длинный, на секунду отвлекшись от болтовни с администратором. — Идет уже твоя охрана, познакомитесь. Охраной оказались два молодых мужчины, в камуфляже с ног до головы — даже балаклавы они не сняли, а только подняли ко лбу, открывая лица. Снова повторилась сцена с чрезмерно дружеским приветствием, оба Сережиных сопровождающих наперебой бросились рассказывать, какие деньжищи с них содрали по дороге сюда, и какая тут холодрыга, не то что в Бейруте, вы понятно люди подневольные, но уж на увал давайте к нам, нечего тут торчать… Сережа старался не пялиться, разглядывал то выложенный разноцветной мозаикой пол, то восковые листья пальмы в углу. И все равно — возвращался взглядом к охране. К парню повыше, который не включился в разговор, а только кивал, когда к нему обращались, чуть покачивался из стороны в сторону, и тоже разглядывал все вокруг так, как будто видел все это в первый раз. Пол, стены, крохотные окна под потолком, балюстраду второго этажа. Все, что угодно, лишь бы не встречаться взглядом с Сережей. Нет, сказал себе Сережа. Не может быть. И уже знал, что может — его выдала именно эта нарочитая отрешенность. Если бы он посмотрел пару секунд на Сережу и холодно кивнул — можно было бы убедить себя, что сходство привиделось. — …покормите пацана только, — между тем вещал длинный. — Мы по дороге перехватили кое-что, но еще там, в цивилизованном мире. Мы сейчас завалимся куда-нибудь, а его на вас оставляем. Голодом не морите, ага? — Не в первый раз, Виталь, не суетись, — неожиданно басовито сказал тот, что пониже. — Все, клиент с нами, не пропадет. Это вы его проебать где-нибудь могли, но мы ж не вы. — А что ты начинаешь сразу, а? Шутливая ругань очень быстро сменилась объятиями, даже второй солдат отмер и за руку попрощался с длинным Виталей и его спутником. Ливанские провожающие исчезли за дверью, а Сережу уже подталкивали к лестнице. — Ты есть-то хочешь или Виталя напиздел? — осведомился невысокий уже на втором этаже. Сережа пожал плечами. Поймать взгляд второго у него снова не получалось. — Ну значит закажешь в номер, если приспичит, — заключил невысокий. — По арабски как? Разбираешься? — Только английский. — О-о-о, не, английского твоего тут не надо, могут неправильно понять. Лучше на русском тогда, один хер они все чуть-чуть говорят. А ты не переводчик, значит? Что умеешь? — Программист, — тихо сказал Сережа. Невысокий ковырялся в двери номера, очевидно предназначенного Сереже, второй стоял чуть поодаль. Услышал ли он? — Нормально, — уважительно протянул невысокий. — Мы просто переводчиков охраняем обычно. Они тут… мда. А, ну маршрут тогда понятен. Что за маршрут, хотел спросить Сережа, что тебе понятно? Но на него вдруг навалилась такая страшная усталость, что сил хватило только кивнуть. Какая ему, в сущности, разница? Куда скажут, туда и поедет. Номер оказался крохотным, с окном во двор и низким потолком, до которого можно было дотянуться рукой. Из мебели тут помещалась только односпальная кровать, узкий стол у окна и шкафчик. Такие условия Сереже были знакомы — пару раз он бронировал в хостелах не койкоместо, а отдельный номер, когда цена позволяла. Там обычно было так же. Ничего лишнего. И даже такой обстановки для Сережи было многовато. Чем ему заполнять шкаф, например? — Мы еще внизу потремся, — сказал между тем невысокий. — Хочешь, приходи, познакомимся. А не хочешь — общий сбор в пять утра внизу. Подъем ранний, сорри, отъезжать нам в шесть, а мы тебе еще инструктаж проведем. Пока только давай договоримся, что без нас никуда. Забились? Без обид, но ты здесь нихера не знаешь. Если тебя сопрут, то никто не выкупит. Денег столько нет — всех туристов выкупать. Сережа кивал на каждом слове, ждал, что будет дальше. Уйдет ли второй вслед за товарищем? Скажет ли что-то в довесок? Не сказал. Молчал все время, и только на выходе как будто запнулся, буркнул невысокому что-то; у незнакомого человека Сережа бы не разобрал ни слова. Тут — тоже ничего не понял. Но голос узнал. Второй развернулся, сделал шаг обратно в номер. Теперь он смотрел прямо, как будто не было неловких попыток разминуться взглядами внизу. — Привет, Серый, — негромко сказал он. А смысл ему бегать? Охрана же. По разным углам не спрячешься. — Привет, Олег. *** Если сделать два шага назад, то окажется, что в предпоследний раз они с Олегом виделись еще в детдоме, в девятом классе. Да, в девятом, вторая четверть, тринадцатое декабря — Сережа помнил точно, хотя и пытался притворяться, что это были какие-то мелкие события, школьные терки, ничего такого, что окажется важным во взрослой жизни. Разве можно назвать дружбой вынужденное соседство с человеком, которого записали в одну с тобой комнату? Подумаешь. Олег тогда нашел его сзади школы. Здесь когда-то был выход к футбольному полю, но потом двери заварили, на физкультуру они выходили через главный вход, а заднее крыльцо потихоньку ветшало. Снег здесь никто и никогда не чистил, и Сереже пришлось разгребать сугроб на ступеньках рюкзаком, чтобы хоть как-то нормально сесть. Олег плюхнулся рядом, не обращая внимания на снег. — Физика скоро, — сказал он таким голосом, как будто информировал о погоде. Сережа его даже кивком не удостоил — ну да, физика, он умеет смотреть в расписание. — Не пойдешь? — и, снова не дождавшись ответа, сплюнул в снег. — И я не пойду. Нахрен она мне вообще. — Ну да, тебе-то теперь все равно, — ядовито сказал Сережа. Олегу и раньше было все равно, его устраивали тройки по всем предметам, а сейчас он совсем расслабился — до конца года его должны были забрать в семью, новые родители утрясали бумажки, а вместе с семьей должен был случиться переезд, переход в новую школу. Ну влепит ему физичка двойку за прогул, и что? Скажет, что тему нормально не объяснили. — Серый. Вот че ты дуешься? Сережа не дулся. Хотя, может, и стоило бы. Просто он не понимал, как общаться с Олегом — вроде все про его отъезд уже было понятно, они и поругались немного, и помирились, и договорились писать постоянно, и если у Олега появится телефон, то он обязательно Сереже напишет номер, а Сережа как-нибудь добудет телефон себе, и тогда они вообще смогут созваниваться, потому что болтать по городскому — это совсем не то, у Олега там будет семья вокруг, а Сереже придется исхитряться и упрашивать воспитателей пустить к телефону в их комнате… Обо всем договорились, а Олег до сих пор был здесь, и дружить с ним как раньше не получалось, но и перестраиваться на новые рельсы было рано. И он таскался вокруг, делая вид, что ничего не поменялось, а Сережа злился каждый раз, когда его видел — вот он, его друг по переписке. Приятель, с которым, разумеется, нормально пообщаться уже не выйдет — о чем рассказывать домашнему теперь Олегу? Чем кормили на завтрак? Олег помолчал. Казалось, он собирался с духом, чтобы сказать что-то важное. — Серый. Хочешь, скажу, что никуда не поеду? — Не скажешь. — Скажу. — Тебя все равно заберут. Документы уже сделали, на той неделе Генадьевна у Инны Владимировны просила выписку из журнала. Наверняка про тебя. — Хочешь, сделаю так, что меня вернут через месяц? — Не сделаешь. — Сделаю. Че думаешь, я их довести не смогу? Сережа видел новых Олеговых родителей только мельком, и сразу же разозлился и убежал, не стал знакомиться, хотя Олег очень хотел — вот мой лучший друг Сережа, все дела. Он запомнил только, что будущий отец Олега был высоким, а будущая мать — крохотной, светловолосой и очень грустной. Такую, наверное, просто довести. — Ну? Давай, забились, через месяц на этом же месте. Сережа сильно пихнул Олега в плечо. Тот, не ожидая подставы, не успел ответить на удар, повалился прямо в снег и так и остался лежать, только потряс головой. — Волков, дурак. Не вздумай. — А че? Не будешь тогда дуться? — Если ты вернешься, я тебя убью. Вот прямо тут закопаю. — Ладно, понял, — Олег захохотал, широко растягивая губы, так, что было видно белые зубы. От мороза у него покраснели щеки, и Сережа, наверное, в первый раз за годы их дружбы подумал, что на смуглой коже Олега румянец выглядит совсем иначе, чем на других пацанах. А еще — что больше он никогда не сможет разглядеть его так близко. Потому что ясно было, что они не будут созваниваться и списываться — подергаются сначала немного, попытаются что-то рассказывать. Олег наверняка сдуется первым — он вообще не мастер длинно писать и много говорить. Да и как уложить на бумагу то, что было у них раньше — одну жизнь на двоих, когда все вместе, никаких секретов, когда мир вокруг вообще не имеет особого значения, потому что он известен до каждой трещинки на стенах, до каждой похабной надписи в переулках, до каждой травинки в асфальте, и все, его составляющее, в равной степени принадлежит им двоим. Все — и прошлое, и настоящее, и будущее, которое они распланировали уже много лет назад — Сережа поступит в МГУ, обязательно, потому что с его головой только в лучший вуз страны, чтобы гнобившие детдомовского учителя потом померли от зависти; Олег поедет с ним, он до сих пор не решил, куда поступать, но у него хорошая память и ему нравится история, так что, наверное, исторический? Или археологический, ехидно говорил иногда Сережа, когда Олег возвращался с улицы встрепанный и перепачканный в грязи; а то тебе очень по земле ползать нравится. А теперь раз — и больше нет никакого общего будущего, а настоящее расползается прямо у них на глазах. И разве такое починишь письмами? И как будто насмехаясь над невысказанным, Олег снова заговорил. — Ну Серый, правда, че ты? Нам два года надо будет порознь провести. А потом поступим в твою Москву, общагу нам дадут. Я так подумал, кстати, что, если общага окажется говном, можно будет комнату снимать. Знаешь, сколько платят, если, например, машины разгружать? Это сейчас нас никуда не берут, потому что мы шпана. А приедем в Москву, и я на работу устроюсь. Охренеть, да? Будем совсем взрослые. И вот оно. Вот Олег, у которого уже есть какой-то свой жизненный план в голове, абсолютно идиотский, раньше Сережа пресекал такое на корню. Мог бы пресечь и сейчас, объяснить, что с нормальной учебой разгрузка машин по ночам плохо стыкуется, и вообще, Олег же не тупой, чтобы зарабатывать вот так, машины пускай какие-нибудь физкультурники разгружают. Можно нормальную работу найти. Можно друг без друга продержаться два года. — Никуда ты без меня не поступишь, — выплюнул Сережа. Гнева в нем было столько, что он поднялся, подтолкнул ногой Олега — хотелось ударить сильнее, чтобы он понял наконец. — Ты уже на учебу забил. Если я не пинаю, тебе ничего не надо. Олег вскочил вслед за ним и замер, смешно нахмурившись. — Серый, да ты чего...? — Ты что, не понял? Не будет больше у нас ничего! И, не желая объяснять все, что лезло в голову, что скрывалось за этими злыми словами, за подступающими к глазам слезами, развернулся и бросился прочь. Пропустил все остальные уроки, болтался по городу до ночи, в детдом пробрался уже поздно, проскочив мимо дежурного. В комнате постоял немного, прислушиваясь к ровному сопению Олега. Подумал — мог бы и дождаться меня. С утра Олег с ним не разговаривал, на завтрак они пошли отдельно. В школе Сережа его тоже целый день не видел, и уже ближе к концу дня подошел к классной — мол, Олег ничего вам не говорил…? Некрасиво было сдавать друга, конечно. А классная охнула — а ты не в курсе, что ли? Забрали Олега сегодня, мне еще вчера ваш директор звонил, предупреждал, что у него крайний день. Вот так. И не сказал ничего. Олег писал на адрес детдома. Письма были короткими и дурацкими, он как будто перечислял все новое в жизни — квартира, машина отца, кровать, свой стол, поехали купить учебники, поехали за одеждой, купили джинсы и рюкзак. Сережа ответил несколько раз, так же сухо. Потом пропустил письмо. Следующего даже не стал ждать. *** На четвертый день поездки остановились на ночь в придорожной деревне. Им отдали целый дом, хранивший в себе следы чужого быта, прибранного второпях — застиранные тряпки на кухне, стопки неровной, местами выщербленной посуды, фотографии на стенах в большой комнате. Когда они только зашли, второй сопровождающий — Шура — кивнул на фотографии, висевшие в дальнем углу, выше всех, сказал: — Гляди. Шахиды. Сережа, знакомый с этим словом из криминальной хроники, с тревогой посмотрел в угол. Молодые мужчины и женщины на фото казались самыми обычными. Почти все улыбались, ясно и светло смотрели в камеру. И женщины — шахидки — были круглолицыми, веселыми, с длинными косами. Не похожими на черных, словно выжженых изнутри террористок из новостей. — Почему — шахиды? — Тут так всех погибших на войне называют, — ответил Олег. — У них любая война — за веру. Вот они мученики, потому что погибли за веру. Шахиды. Сережа боялся, что не сможет уснуть под пристальными взглядами розовощеких шахидок, но кровати им постелили в соседних комнатах — отдельно для сопровождающих, отдельно для него. И все равно он лежал, представлял, как из угла на него смотрят мученики, как перешептываются между собой, обсуждая, что приезжие катаются там, где они проливали кровь. Не выдержав, выбрался из комнаты, на ощупь найдя дверь. На ночь окна здесь закрывали ставнями, и в кромешной темноте можно было ориентироваться только с фонариком, а он, как назло, засунул телефон в рюкзак. Олег с Шурой сидели на улице, курили, и явно уже давно — на земле вокруг валялись окурки, а табаком от обоих несло так, что слезились глаза. Разговорчивый Шура в первый же день сообщил, что на работе им курить нельзя, непрофессионально, а на работе — это все время, пока Сережа с ними, так что приходится выкуривать норму с утра и поздно вечером. — О, клиент! — радостно воскликнул Шура. — Давай к нам, а то скучно. Я этого пытаюсь убедить, что в отпуск надо ехать так, чтобы сменить картинку перед глазами, а он заладил — Питер, Питер. Я вот решил уже, что в Индонезию поеду, буду кататься между островами и жрать тропические фрукты. А ты что будешь жрать? Шаурму? Поговорили немного про отпуск — точнее, говорил только Шура, Олегу и Сереже тут отводилась роль молчаливых слушателей, за которых Шура сам же придумывал аргументы. Холодало, и Сережа пожалел, что не захватил из рюкзака толстовку. — А что по времени-то? — оборвав себя на полуслове, вдруг спросил Шура. — У-у-у. Не знаю, как вы, а у меня режим. Давайте тоже не засиживайтесь, я завтра один рулить не буду. И ушел в дом, напоследок вручив Сереже свою куртку — давай-давай, а то завтра начнешь носом шмыгать, а вдруг засада? Всю конспирацию нам похеришь. — Он серьезно про засаду? — спросил Сережа, едва за Шурой закрылась дверь в дом. Олег покачал головой. — Еще неделю будет спокойный маршрут. Только на востоке может быть жарковато, но там мы и не одни будем. Подберем подкрепление под Сухной. — В смысле — жарковато? — Там освободили недавно совсем. Постреливают иногда. Но мы делаем запросы насчет авиации, так что только если на бандитов наткнемся. — А. То есть свои не налетят? — Свои не налетят, — спокойно повторил Олег. Он вообще вел себя так, как будто не было расставания на несколько лет. Не было ссоры, ничего такого. Они в первый раз остались вот так — наедине. И то вряд ли случайно — Сережа был уверен, что по доброй воли Шура не закончил бы разговор первым. — Как ты вообще? — неловко спросил он. Олег хмыкнул— ну да, глупый вопрос, а какие есть варианты. — Как видишь, работаю. А ты? — Тоже. Хотя всю эту поездку вряд ли можно было назвать работой. Как Сережа и ожидал, от него требовались чисто механические действия, слабо соответствующие его реальной квалификации. Большую часть времени он проводил в дороге или в таких вот домах, отданных им на ночь. Промежуточными точками маршрута были дата-центры в небольших городах, где он должен был устанавливать дополнительное программное обеспечение, способное выдерживать повышенные нагрузки — защищать от кибератак. ПО ему выдали в Дамаске — утренний инструктаж оказался еще и встречей с мужчиной, который представился куратором Алексеем. Сережа уточнил у Алексея — мне действительно нужно будет просто запускать установщик? Ваша задача, сказал Алексей, чтобы все заработало. Железо старое, проблемное, а на местах люди не всегда разбираются. Будут вопросы — звоните мне, постараюсь решить. Старое — это было слабо сказано. Так называемые дата-центры оказались комнатами, в которых большую часть пространства занимали коробки со всяким барахлом. Люди на местах явно считали, что у компьютера есть системный блок, и этого достаточно. Дополнительные сервера в первой локации вообще отключили и убрали в коробки. Алексею Сережа сказал по телефону — распорядитесь, чтобы не трогали ничего, когда я закончу. А лучше — проведите, блин, курс компьютерной грамотности. Как нам с вами повезло, Сергей, без тени иронии ответил Алексей. Проработаем вопрос. Может, у них и не было никого компетентнее меня, думал Сережа. А нанимать человека со стороны не захотели. Потому что это явно была околовоенная организация — но частная. Сережа глубоко на сервера не лез, не хотел увязать в этом деле. Играть в обычного айтишника было проще. Но все же он представлял примерно, как работает армия. И съемные офисы в глухих районах с ней не вязались. И камуфляж Олега с Шурой, без всяких знаков отличия — тоже. Сережа погуглил, как выглядит форма российской армии в жарких странах. Не сходилась реальность с нагугленным. — Ты же хотел карьеру в армии делать, — сложив в голове все это, прямо спросил Сережа. Слово “работаю” от Олега дополнило картину. Не говорят так про службу. Олег помолчал. Докурил сигарету, потянулся было за следующей, но под тяжелым взглядом Сережи сделал вид, что чешет бок. — Хотел. — И что пошло не так? — Отец умер, — сказал Олег просто. — А без отца? Никак? — Без отца нужны были деньги, — ответил Олег, никак не показав, что Сережа его задел. — Матери, да и вообще. Частники нормально платят. — Ну это, конечно, аргумент. Олег посмотрел на него искоса, но ничего не сказал. Сережа поворошил ногой землю, размышляя, что еще хочет спросить. — А ты сам как вписался сюда? — вдруг заговорил Олег. — Куда? Олег покрутил в руках пачку сигарет, сминая углы. — Серый, ты либо понимаешь, куда влез, и тогда не кокетничай, либо не понимаешь. И судя по твоим попыткам изображать из себя умного — не понимаешь ты нихрена. — Ну объясни. Сережа попытался разозлиться, но не смог. На кого угодно за такое разозлился бы. А Олег — спустя года — понимал его лучше, чем он сам. — Фоткался уже с ребятами? Что за бред, хотел спросить Сережа, зачем мне с ними фоткаться — а потом вспомнил, как сегодня, когда он ковырялся в сервере, пытаясь вытащить застрявший в разъеме сетевой кабель, парень из соседней комнаты неожиданно появился на пороге и извиняющимся голосом сказал, что ему нужно сделать пару фоток — для отчетности, как было и как стало. Сережа не задумывался тогда, попал ли он в объектив. И только сейчас понял — попал. — Ну и что? — вызывающе сказал он. Сам уже прекрасно понимал, что. Олег кивнул. — Здесь — ничего. Здесь ты так, в работу втягиваешься. А от Сухны у нас маршрут по заводам. Поэтому я и говорю, что постреливают. — По каким еще заводам? — спросил Сережа, раз уж все равно задавал дурацкие вопросы, раз Олег уже разоблачил его, как ничего не понимающего. — По нашим заводам, — сухо сказал Олег. — По российским? — По нашим. — Так по российским или по чьим? — Серый, ты кому денег должен? Вот чьи деньги, те и заводы. — А с чего ты взял, что я должен денег? Впервые за разговор Олег расхохотался. — Теперь идиота изображаешь, — отсмеявшись, заявил он. — Еще скажи, что работу на хедхантере нашел. — Может, и нашел. Искал с командировками. — Ну, поздравляю тогда с работой мечты. Самое то после МГУ. И вот тут Сережа почувствовал зарождающийся гнев. — Да что ты обо мне знаешь? — сквозь зубы процедил он. Какое право ты имеешь — вот так? — Как минимум то, что ты кредитуешься где попало. Много должен? — Какая тебе разница? Олег ничего не ответил. Несколько минут они сидели вот так, в напряженной тишине, вслушиваясь в звуки отходящего ко сну поселения. Что-то загрохотало в доме — там спросонья матерился Шура, ругая последними словами тех, кто говна по углам наставил. Сережа представил снисходительно улыбающихся шахидов в красном углу. — Достаточно, — произнес он ровно, как будто и не прерывался разговор. — Мне кредит только под залог недвижимости давали, и под бешеный процент. А платить мне сразу будет нечем. Деньги хорошо если через полгода пойдут. — У тебя что, бизнес? — У меня соцсеть, — сказал Сережа и сам поразился, как уверенно произнес это. Раньше только инвесторам объяснял про будущий проект — и преимущественно слышал добродушные отказы. И заставлял себя не падать духом, не верить в то, что делает никому не нужный, на этапе идеи мертворожденный сайт. А сейчас, с Олегом, вдруг совершенно естественно сказал — соцсеть. Не будет, а уже есть. Потому что если ради своей мечты он вписался в работу на частные нефтяные заводы в Сирии — лучше бы этой мечте стать реальностью. И заговорил дальше, не давая Олегу вставить и слова — про то, что сделал, и что только предстоит. Выложил весь экшен план, как даже Михаилу Вартановичу не рассказывал. Ему, по большому счету, было наплевать. Он Сереже выдавал деньги, ориентируясь на какое-то внутреннее чутье. Так и сказал однажды — чувствую, что мои вложения в тебя, Сереженька, окупятся сторицей. — Круто, — произнес Олег, когда Сережа закончил. И Сережа не обиделся на такой краткий отзыв. Олег сказал это так, что сразу стало ясно — оценил. — Понимаешь теперь, зачем мне деньги? Олег покачал головой. — Понимаю. Только ты все равно пожалеешь. — А лучше, что ли, сидеть без денег и ничего не добиться? — Серый, — очень серьезно сказал Олег. — Дело ведь не в деньгах. У тебя же принципы. А начальник сейчас измажет тебя здесь, чтобы потом требовать, что захочет. Это ты хоть понимаешь? — Предположим, что не понимаю, — произнес Сережа, с трудом сдерживая бешенство. — Только сейчас понял и очень возмущен. Что делать будем? До Питера довезешь? — Сам знаешь, что нет. — А что так? Ты же так заботишься о моем моральном облике. — Вообще у нас разговор начался с того, что тебе не понравилась моя работа. — Ну и что изменилось? Я делаю проект, о котором мечтал годами, а ты охраняешь заводы. — Угу. И тебя на этих заводах. — И что изменилось? — повторил Сережа. Вскочил, чувствуя, что не может продолжать так дальше. — Я делаю то, о чем мечтал. А ты? Ты о чем мечтал, Олег? Ушел в дом, так и не дождавшись ответа, и в темноте тоже споткнулся обо что-то — может быть, о разрушения, оставшиеся от Шуры. Долго ворочался, но о шахидах больше не вспоминал — все вспоминал слова Олега, то думал, что не надо было язвить, то решал, что мало еще сказал. *** На следующий день выехали из поселения, минут через сорок свернули с шоссе, перевалили за холмы и оказались у невысоких построек, огороженных серой бетонной стеной с колючей проволокой. На нефтяной завод это было не похоже, но внутрь Сережу завели окольными путями, по коридорам провели быстро. Здесь дата-центр оказался похожим на настоящий, только на оборудовании половина надписей была на арабском. Расшифровывать их Сереже помогал сотрудник из местных. Олег с Шурой весь день ходили по пятам. Вечером, когда они расположились в очередной деревне и снова остались одни, Сережа ехидно спросил: — Что, следил, не увижу ли я чего лишнего? — И это тоже, — ответил Олег. Сережа зацепился — и снова понесся спор. Пошли обсуждать по кругу, что более морально — быть наемником в частной военной компании или брать деньги у кого попало. Проспорили до сумерек, а потом из дома вынырнул Шура, сказал, что заварил чай, и не завалить ли им ебальники, потому что соседи угостили джалебой, и он съест все один, если они продолжат пиздеть. Ночью Сережа думал — как я оказался здесь? Неужели и правда неразборчивость в способах достижения цели завела меня сюда — в воюющую страну, в компанию наемников, на грязные нефтяные заводы наживающихся на войне олигархов? И в компанию Олега. А его — во все те же обстоятельства, только для него они были не временными декорациями, как для Сережи, не средством устрашения, а неотъемлемой частью жизни. Под Сухной (Эс-Сухне, сказал Шура, когда Сережа произнес при нем название города, это Олег его Сухной называет? ну скотина, никакого уважения к местной культуре) пересели из легкового автомобиля в бронированную Тойоту с пулеметом на крыше. К сопровождению прибавился еще Мишаня, часами торчавший в верхнем люке за пулеметом. Сережа, привыкший уже к спокойной обстановке, пытался отвлекаться, читал книгу, но на середине страницы неизменно понимал, что не различает слова, а вслушивается в звуки внешнего мира. Шура с Олегом тоже подтянулись, больше не болтали часами обо всем подряд. Обычно в эти разговоры втягивался и Сережа, а тут приходилось сидеть в тишине. Вечером они с Олегом возвращались к привычной ругани, но теперь ее тон меняла Сережина тревога — вот это отличная работа, шепотом ругался он, только не понимаю, почему тебя за пулемет не пускают. Потому что у каждого в расчете есть своя роль, Серый, спокойно говорил Олег, а не так, что каждый день меняются. И от его спокойствия Сережа бесился еще больше. Разве можно привыкнуть к такому? А еще через два дня случилась перестрелка. Сначала Сережа не понял толком ничего — Мишаня сказал что-то сверху, Олег ответил: “Принято”, Шура промолчал. — Серый, пригнись, — произнес Олег. Сережа не понял — что еще за пригнись? Зачем? — Серый, — громко и внятно повторил Олег. — На пол машины ложишься, голову закрываешь руками. Не поднимаешься, пока тебе не скажут. И уши прикрой. Сережа сполз вниз, все еще ничего не понимая. На инструктаже говорили, что команд нужно слушаться — но до этого им никто и не командовал толком. Так, направляли. Тойота с натужным ревом ускорилась. Лежа на полу, кое-как скрючившись, Сережа думал — с них ведь станется разыграть. Сверху заорал невнятно Мишаня. Хлопнула дверь — кто-то теперь высовывался наружу. В фильмах ведь бывает такое — ведут огонь из-за открытой двери. Что значит — кто-то? Шура за рулем. Получается, Олег. Грохнула автоматная очередь, и тут же, заглушая ее, застрекотал сверху пулемет. — Сука! — заорал то ли Олег, то ли Шура. Послышался звон разбитого стекла. Снова выстрелы, теперь одиночные. Сверху, перемежая пулеметные очереди, несся непрекращающийся мат. Спереди раздался такой грохот, что, казалось, задрожала земля. — Ебать тебя в рот, руль держи! — вопил Мишаня. Сережа приподнял голову — дверь была открыта с его стороны. Как раз успел увидеть перевернувшийся на обочину автомобиль, как у них, только грязнее. Из раскрытой двери автомобиля свисал, едва доставая до земли, человек с разорванной на части головой. Эта картинка намертво отпечаталась в памяти Сережи, и потом, невольно перебирая детали, он вспомнил — лицо человека немыслимым образом сохранилось и сползло ниже черепа, обнажая расколотые кости. Опустил голову — и снова хлопнула дверь. — Лежать! — рявкнул Олег, хотя Сережа и не шевелился. — Шура, ускоряйся. — Не учи дроченого, — отозвались спереди. Олег возился рядом — кажется, стягивал вниз Мишаню. Когда раздалось “Поднимайся давай”, Олег уже торчал в люке. Мишаня копошился рядом, хватаясь за плечо и вскрикивая. — Нужна помощь? — спросил Сережа, хотя и сам не знал, чем может помочь. — Хуйня вопрос, — морщась, отозвался Мишаня. — Ты не мороси давай, до города чуть-чуть. Оказалось и правда чуть-чуть, меньше получаса. Когда приехали, первым делом вытащили Мишаню, Олег с Шурой увели его, придерживая по обе стороны, хотя Мишаня ругался и орал, что сам дойдет. Сережа остался один в машине, разглядывал темные пятна, оставшиеся там, где сидел Мишаня. Думал, что могло разорвать человеку голову — очередь из пулемета или из автомата? И что это был за человек? В этом городе им выделили не целый дом, а несколько комнат на этаже. Олег сказал — на объект завтра, я договорился. Все равно сначала Мишане должны замену подобрать. Сережа, предоставленный сам себе, почти час торчал в душе. Напор здесь был слабый, вода текла несвежая и неприятно теплая. Но он все равно тер себя руками изо всех сил, возил по телу куском мыла — оливковое, как-то сказал ему Шура. Знаменитое оливковое мыло из Алеппо, будешь уезжать, купи на сувениры. Только воровать не вздумай. Ближе к вечеру зашел Олег — деликатно постучал, открыл только после отклика Сережи. Он до сих пор был в камуфляже, даже берцы не снял. — Порядок? — спросил он, внимательно оглядев Сережу. — Угу. Как Миша? Называть его сейчас Мишаней казалось неуместным. — Жить будет. Плечо зацепило, это ерунда. А расколотый очередью череп — это тоже ерунда? — Кто это был? — Не знаю. Видел тачанку у них? Трофейная. Стопанули кого-то вроде нас, кто не ожидал. И катались, искали других лохов. — Бандиты, получается. — Получается. Сердце в груди стучало быстро, разгонялось за те минуты, когда замерло совсем. — А ты — как? — неловко спросил Сережа, и Олег пожал плечами. — Нормально. Не в первый раз. — И раненый — тоже не в первый раз? — Были и пострашнее раны. Были и… — Олег запнулся. — Серый, да правда, все нормально. Нам — нормально. Если это самая страшная история за поездку будет, считай, сгоняли без происшествий. Ты держись давай. Тебе все по-другому, я же понимаю. — Что ты понимаешь? — огрызнулся Сережа. Подумал — ну начинается. Сейчас зарядит про то, что не надо было питерскому программисту вписываться в историю, которая привела его в перестрелку на Ближнем Востоке. Неуместно — да и хрен с ним. Зато отвлечется. А Олег вместо этого склонил голову. — Прости меня, Сереж, — вдруг сказал он, и Сережа сначала подумал, что ослышался. За что? Почему? — Прости, что бросил тогда. И что не писал. — Ты писал, — слабо сказал Сережа. Олег сделал шаг вперед, еще, так что они теперь стояли почти вплотную, и Сережа мог почувствовать, что от Олеговой одежды не несет дорогой. Успел переодеться после перестрелки. — Мало писал. Решил, что если ты не отвечаешь, то тебе и не надо. А надо было. Я просто не понял. Сережа смотрел на него, ожидая смешка, хитрого прищура глаз — и не находил. Только прямой, открытый взгляд. Вздрогнул, когда Олег прикоснулся к его руке, забрал его ладонь в свою, сжимая. — Нельзя было одного тебя оставлять, — сказал Олег. — Прости меня за это. Я сейчас расплачусь, с отчаянием понял Сережа. Позорно разревусь. И, чтобы сделать хоть что-то — шагнул вперед, притянул к себе Олега за шею и поцеловал. *** Если сделать шаг назад — в их прошлое до Сирии, до Дамаска, до их нелепой встречи в ролях охранника и конвоируемого — то последний раз они с Олегом виделись на Сережином выпускном. Позади было вручение аттестатов и торжественная речь, впереди — банкет в столовой и подобие дискотеки. Все это не должно было затянуться, потому что вечером у домашних запланировали поездку в центр и, кажется, продолжение веселья на катере. Сереже было плевать, он и на банкет не собирался оставаться. В гробу он видел это школьное веселье. Впереди маячила Москва, МГУ — поступление было делом решенным, с его олимпиадами можно было и вступительные не сдавать. Школа казалась уже не совсем настоящей, как будто Сережа от скуки выдумывал себе всякое. Олег сидел около стены с именами лучших выпускников. Чтобы героев лишний раз не трогали руками, перед стеной расставили цветы в кадках, отгородили этот зеленый уголок высоким бордюром и даже садиться на него не всегда разрешали. Сережа помнил, как однажды в драке рухнул на пол в паре сантиметров от острого угла, даже испугаться не успел — но увидевшая это учительница начальных классов подняла вой на всю школу и требовала запретить бегать в фойе, а то в следующий раз кто-нибудь голову разобьет. Этот случай был из разряда чрезвычайных происшествий — зато гравием из горшков швырялись друг в друга каждую перемену. Все это воспоминания расплывались, меркли перед будущими перспективами. Сережа думал о том, что видит эту стену и этот бордюр в последний раз — и даже радоваться не мог. А Олег был настоящим. Может, потому что Сережа не ожидал его увидеть. — Привет, — сказал Олег, протянул ему руку, и Сережа отзеркалил приветствие. Он вглядывался в Олега так жадно, как будто тот вот-вот должен был исчезнуть вместе с каменным бордюром, горшечным гравием и всей этой дурацкой стеной почета. Он ловил изменения — вроде все тот же человек, с которым он бок о бок прожил несколько лет, а вроде и неуловимо другой. Плечи стали шире, да и вообще весь он как-то окреп — хотя всегда был спортивным, на физкультуре вечно стоял в начале шеренги. Смотрел прямо, но что-то было такое в его взгляде, от чего Сереже хотелось оттолкнуть его, закричать прямо в лицо — отстань, уходи, слышать не хочу, что ты мне скажешь. Не оттолкнул. Они вдвоем вышли из школы, перешли дорогу и оказались на детской площадке между домов. Днем бабушки из окрестных подъездов гоняли школьников с качелей, но сейчас все школьники, не озабоченные получением аттестатов, разъехались по дачам и летним лагерям, или болтались по районным стройкам. Карусель около школы никого не интересовала, и они заняли ее вдвоем, сделали несколько кругов в тишине, разрезаемой скрипом проржавевшего металла. — Ну что, в МГУ? — спросил Олег, и Сережа кивнул — как будто были другие варианты. Они столько раз обсуждали планы на жизнь, что сейчас даже хвастаться не хотелось, что запланировал, то и сделал. — Поздравляю. Было бы с чем поздравлять. — А ты куда? Олег пожал плечами. — Ты не решил еще, что ли? — и Сережа с трудом удержался, чтобы по лбу ему не зарядить. Июнь на дворе, а он не знает, куда пойдет учиться? — Решил, просто… — Олег толкнул землю сильнее, так, что они почти полный круг пролетели, и бросил на Сережу свой новый взгляд — прямой и цепкий, но вместе с тем как будто извиняющийся. — Я короче в армию пойду. Мир вокруг продолжал крутиться, как будто карусель не остановилась и не остановится теперь никогда. — В смысле — в армию? Ты что, вообще никуда не сдал? А квоты? Почему по квоте не пошел? Ты что сдавал? Сколько баллов? — Не в этом дело, Серый. — А в чем тогда? — У меня же отец военный. Помнишь, я писал тебе? Не помнил. Так упивался своей обидой, что не запомнил ничего про новую семью Олега. — И в общем мы с ним поговорили, ну и решили, что мне лучше будет туда же. — Военным? — Военным. — Ты же в универ хотел, — сказал Сережа, и тут же замутило от того, как глупо это прозвучало. Два года назад хотел, а сейчас по-другому хочет. По стопам отца. — Ты же в универе собирался учиться, Олег! — Я в универ за компанию с тобой собирался, — и, как будто этого было мало, быстро добавил, — Помнишь, как ты сказал, что я без тебя не поступлю? Ну вот ты прав был. Я на самом деле никуда не хотел особо. — А сейчас хочешь? Олег снова пожал плечами. — Отец говорит, надо год отслужить, и там понятно будет, мое это или нет. — А, ну раз отец говорит… Внутри у Сережи клокотало недоброе, черное варево, казалось, стоит открыть рот — и оно выплеснется, сожжет все вокруг. И вместе с этим — страх. Олег исчезал со школой, становился частью доски выпускников, тенью в детдомовском коридоре. Тенью на плацу, в зеленой форме, с автоматом в руках. А потом — куда? Что за бред вообще — военная карьера. — Ты для этого сюда сегодня заявился? Чтобы я за тебя порадовался? Он сказал это так зло, что невозможно было не ответить колкостью, но Олег вдруг отвел взгляд в сторону. — Да не. Не знаю, хотел просто убедиться, что у тебя все нормально. В смысле, я и так знал, что у тебя все нормально будет, и ты поступишь куда хочешь. Ты же лучше всех. Он часто так говорил — ты лучше всех, Серый, ты умнее всех, что бы ты ни запланировал, все сделаешь, всего добьешься. Очевидные вещи озвучиваешь, фыркал Сережа, я это все знаю. Хорохорился. А сейчас — дышал глубоко, чтобы не разреветься. — Тебе, наверное, не нужны мои поздравления, — сказал Олег. — Но поздравляю все равно. Вот. Горжусь тобой. Если он еще что-нибудь ляпнет — я точно зареву, подумал Сережа. Соскочил с карусели и, особо не раздумывая, потянул Олега за собой. Они знали все подъезды в районе — где стоит замок, где код к механической защелке подбирается за полминуты, где роль сторожей выполняют бдительные соседки, а где всем наплевать, что по подъезду шныряет беспризорная шпана. В блекло-желтой пятиэтажке с видом на дорогу замка не было уже много лет, а дверь к лестнице на крышу была завалена всяким хламом, и туристы не облюбовали этот проход только потому, что с крыши смотреть было особо не на что, а еще в подъезде вечно воняло тухлятиной и иногда кто-нибудь пьяный валялся поперек лестницы. В этот раз — повезло не натолкнуться ни на соседей, ни на мычащее тело. Олег бежал за ним молча, вопросов не задавал. Послушный, подумал Сережа. А что еще нужно в армии? Выполнять приказы и красить траву. Красить научится. Кое-как раскидал ногой хлам, затащил их обоих за дверь и остановился. Пространство под крышей было поделено на клетушки, и иногда тут ночевали местные бездомные, но они всегда выдавали себя звуками — ворочались, бормотали что-то в полусне, хрипели. Сейчас на чердаке стояла тишина. — Ты чего, Серый? — почему-то шепотом спросил Олег. С каждым шагом он становился все менее реальным, уходил в прошлое, и вместе с ним уходило все связанное с ним — их разделенное на двоих знание мира, их бессонные ночи на соседних кроватях, когда они перешептывались обо всем на свете, а потом, получив пиздюлей от соседей по комнате, постукивали друг другу по изголовью кроватей, как будто проверяя — ты здесь? ты рядом? Исчезали сожженные на пустыре под железкой покрышки, записки на уроках с ответами от Сережи и с кривыми рисунками от Олега — расплачивался за помощь картинками; не было больше честно купленных в Пятёрочке сухариков и там же украденной бутылки пива, которую они распили на двоих на Канонерском пляже и долго кривлялись потом, притворяясь, что вообще-то не гадость, вообще все понравилось; не было поездок зайцем в ночных трамваях и пригородных электричках, не было зубной пасты на лице в честь первого апреля и криво завязанных подарков на новый год. Не было невыразимого, горячего чувства, которое Сережа носил в себе класса с восьмого, может, и дольше; к девятому уже точно все про себя понимал и под отъезд Олега метался — сказать или нет? А если сказать, то как? Может, написать в первом же письме, чтобы гарантированно не получить? А теперь все исчезало, и чувство в груди трепыхалось, сжигая изнутри. — Ничего, — ответил Сережа. Он рассчитывал, что Олег пару мгновений не будет соображать, а потом очухается и зарядит по морде, поэтому не растягивал удовольствие — вжался в губы сильно, почти до боли, так, что стукнулись зубы. Никакой теплоты не было в этом поцелуе, зато злости — хоть отбавляй. И под напором этой злости Олег, наверное, растерялся, потому что через те самые пару мгновений он не отпрянул, не искривился в брезгливом недоумении, не спросил даже — Серый, ты чего, с ума сошел, ты что такое творишь. Остался стоять на месте. Приоткрыл рот, позволяя Сереже прикоснуться языком к губам, провести по кромке зубов, выдохнуть едва зародившийся стон. Сжал Сережину руку, ловя смутное желание обнять, притянуть ближе. Позволил. Подчинился. Чувство в груди Сережи оказалось такой силы, что сопротивляться ему было невозможно. За пределами чердака, за хлипкой рассохшейся дверью мир уже раскололся пополам, для каждого свой. Все, что у них оставалось на двоих, было здесь, и могло прерваться в любую секунду — завалился бы сюда какой-нибудь бдительный сосед, привлеченный шумом, и все, точка, дальше только наружу, дальше каждый сам по себе. Сколько у них было времени? Неизвестно. Может, часы, или сколько там отмерили Олегу на встречу с приятелем. Может, секунды. Медлить было нельзя. Они рухнули на пол, не заботясь, что там грязь, пылища и черт знает что еще; кое-как стянули куртки, Сережа кинул рюкзак — такое себе гнездышко, но ничего лучше им не светило. Прикасались без смущения, за годы жизни в одной комнате, за тысячи совместных душей узнали друг друга досконально, и Сережа, когда представлял себе голого Олега, или Олега, обнимающего его, целующего, ласкающего, ничего не выдумывал — видел его со всех сторон. Даже несколько раз просыпался ночью, вслушивался в почти такое же, как обычно, дыхание, из-под полуприкрытых век ловил едва заметные движения и думал потом — вот так бы он дышал, прикоснись я к нему. Вот так бы трогал меня. Все было известно, думал Сережа и, когда ухватил зубами складку на шее и услышал глубокий, совершенно отчаянный стон, испытал ни с чем не сравнимый восторг. На чердаке было так темно, что от тела под ним оставались только очертания. Приходилось действовать на ощупь, изучать его прикосновениями, ориентироваться на звуки. Так, наверное, даже лучше — можно было притвориться, что все происходящее не слишком реально. Просто их последняя попытка удержать рассыпающийся мир. Сережа кое-как расстегнул Олегову рубашку, повел рукой вниз от ключиц. Наткнулся на линию волос, густых, смешно щекочащих ладонь. Не мог вспомнить, были ли такие волосы у Олега два года назад, или он оброс за время их разлуки; или, может, они были светлые, как у Сережи, почти незаметные со стороны, а ощущались — так. И только сейчас осознал, что у них с Олегом происходит. Что тело под ним, неразличимое в темноте — это Олег. Что он, голодно прижимающийся ртом к губам, к плечам, к скулам, пытающийся нащупать ремень брюк, подхватывающий чужие ноги так, чтобы легли на талию, чтобы чувствовать животом крепнущий член, ловить движения бедер ему навстречу — это он, это Сережа. Поцеловал сухой, крепкий живот над самой кромкой трусов, потянул их вниз, не убирая голову, и только тогда Олег завозился, попытался отодвинуться. До этого он лежал тихо, отвечал на все Сережины прикосновения, но сам как будто не знал, что делать. Или не хотел ничего. — Сереж, — сипло сказал Олег сверху. — Я… не надо. Какой еще <em>Сереж </em>, хотел ответить он. Ограничился коротким: — Завались. Больше Олег не говорил ничего, и звуков почти не издавал, так что Сережа сначала испугался, что делает что-то не то, а потом поднял голову, выпуская член, — и в темноте все равно разглядел ладонь, зажимающую рот. Спросил: — Тебе нравится? Олег закивал, не отнимая ладони. — Дай сюда руку. Положил ее себе на затылок, вплел в волосы. Подумал — надо бы сказать, чтобы сильно не давил, вдруг подведет рвотный рефлекс. Потом подумал — как же насрать. Олег все равно не повторил тот первый, глубокий, чудом вырвавшийся звук, только дышал тяжело и иногда постанывал сквозь зубы. Сережа в какой-то момент не выдержал, потянулся к своему члену, и без помощи рукой техника сразу стала хуже, брать в рот нормально не получалось. Сережа провел языком от основания до головки раз, другой, подумал — сейчас скажет, чтобы я перестал дразниться, или вообще возьмет за волосы и сделает все сам; но Олег отпустил его волосы, сжал член в кулаке и задвигал рукой почти незаметно, так, что Сереже оставалось облизывать головку, задерживать ее во рту, опускаясь чуть ниже, прикасаться губами к пальцам, и эти прикосновения почему-то оказались такими интимными, что Сережа не выдержал — застонал сам, задвигал рукой быстрее. Олег сбивчиво шептал его имя, повторял даже тогда, когда напрягся, попытался отстранить — но Сережа оттолкнул его руку, взял в рот, насколько смог. Хотелось казаться опытным, хотелось не тратить время на страх быть нелепым, неправильным, не соответствующим. Хотелось притвориться, что они уже прошли этап неловких прикосновений и расширения границ. Хотелось представить их в совершенно других обстоятельствах. Хотелось сделать вид, что ничего этого не было — но Олег потянулся к Сереже, как только он отстранился, и поцеловал, не давая даже вытереть рот. Мягко скользнул рукой в брюки, нащупывая член. Двигался неловко, но с каждой секундой все увереннее, не прекращая целовать, и тут уже Сережа замирал, не понимая, что делать дальше — ему показать, как мне нравится? мне отодвинуться? ему не противно? Но ничего показывать не пришлось — Сережа толкнулся бедрами навстречу раз, другой. Застонал громче, чувствуя, как с каждым звуком приходит облегчение. Олег продолжал гладить его, даже когда все кончилось — по волосам, по спине, совершенно невинно. Помог застегнуть брюки, попытался притянуть к себе для объятий, но Сережа вырвался, вскочил. Нельзя было разрешать ему. Нельзя было подпускать к себе. Давай спроси, что со мной такое, подумал Сережа. Скажи что-нибудь тупое. — Сереж, — тихо сказал Олег, не поднимаясь следом. — Хочешь, не пойду в армию? — А куда пойдешь? — Куда захочешь. Сережа отчетливо понял, что готов согласиться. Олег говорил еще что-то — Сереже было все равно. — А отцу своему что скажешь? — выкрикнул он, пытаясь разжечь заново ту злость, что привела его сюда. — Что тебе отсосал детдомовский приятель, и ты решил себе всю жизнь похерить? Олег пытался подняться, но Сережа не стал ждать — не слушая его дальше, развернулся и бросился наружу, с силой толкнув дверь, загрохотал ботинками по лестнице. На улице бежал, не останавливаясь, лишь бы затеряться в дворах, запутать следы, не столкнуться с Олегом. А потом — когда почувствовал, что оторвался — сел прямо на землю посреди дороги и ревел долго-долго, оплакивая их умершую дружбу, их так и не случившееся прошлое, все, что случилось между ними только что и никогда, никогда не должно было повториться. *** Но — повторилось. Олег прижимал его к столу, вылизывал шею, плечи, грудь — так яростно, как будто извинялся за свое бездействие тогда, много лет назад. Сережа отдирал его от себя, чтобы стянуть через голову футболку, избавиться от майки, а Олег льнул к нему, как голодный. Олега тоже хотелось раздеть — но Сережа терялся под его напором, только и мог, что хвататься за плечи, быстрыми касаниями трогать его лицо; а еще таял от того, как грубый, жесткий камуфляж ощущался на коже. Какой он был — почти обнаженный, уже возбужденный, раздвинувший ноги под солдатом. Терся об одежду, подавался вперед бедрами, предлагал всего себя — на, возьми, это тебе награда за то, что спас меня, за то, что не забыл через столько лет. Ловил губами горячечный Олегов шепот, дурацкие ласковые слова. — Как ты хочешь? — выдохнул на ухо Олег, когда Сережа был совсем голый, только трусы на нем остались. Хочу тебя себе, подумал Сережа. Хочу, чтобы не было этих лет. — Все равно, — ответил и тут же всхлипнул, когда Олег подхватил его на руки. Целовал Олега всю дорогу до кровати, потянул к себе, оказавшись на ней. Выдохнул, чувствуя, как выбивает из груди воздух навалившееся на него тяжелое тело. Весь мой. Сейчас — мой. — Прямо все равно? И Сережа понял — задумал что-то. Хотел, размышлял, планировал. Может быть, представлял это с первого дня, с той самой встречи в Дамаске. Кивнул, чувствуя, как щеки заливает жаром. Олег теперь сидел у него на бедрах, нежно, осторожно прикасался к груди, гладил предплечья, самыми кончиками пальцев задевал соски. Какой же он еще мальчишка, думал Сережа, и тихо ахал от каждого такого прикосновения, подавался вверх бедрами. И я мальчишка — разглядываю его и краснею только от того, какой он. Как он на меня смотрит, как облизывает губы, лаская меня взглядом. Как он меня хочет. Толкнулся бедрами еще раз, еще, не отводя глаз от лица Олега. Поймал совершенно поплывший, пьяный взгляд. — Вот так хочешь, да? Чтобы я… — дальше не договорил, не хватило слов. Олег часто закивал. Наклонился ближе. — Я про тебя думал, — тихо и просто сказал он. Завозился, пытаясь избавиться от штанов и не отодвигаться вместе с этим слишком далеко. — Думал, как я тебя трахаю? — неловко засмеялся Сережа. Хотелось заземлить это мгновение, свести к телесному. Олег пожал плечами — до боли знакомый жест из детства. — И это тоже. — У тебя резинки хоть есть? — Обижаешь, в армии без резинок никуда, — и, прежде чем Сережа успел съязвить что-нибудь про блядство, добавил: — Лучший способ защитить от влаги патроны, между прочим, а еще… Сережа пихнул его в бок. — В этих резинках, я надеюсь, ты патроны не хранил? Засмеялись оба. Потом долго целовались, лежа бок о бок, притирались телами, как будто не могли решиться двинуться дальше — подростками были смелее. Потом Сережа пытался приноровиться двигать рукой в неудобной позе, все так же лицом к лицу — хотел попросить повернуться спиной, но не мог, ловил каждое движение бровей, каждый судорожный вздох, ловил губами свое имя на выдохе, то и дело шептал — нормально, нормально, не больно? Потом Олег оседлал его, сам направил в себя Сережин член, и Сережа, глядя на него, растрепанного, раскрасневшегося, так и не раздевшегося до конца, застонал, чувствуя, что не может выносить всего этого больше, не может молчать. Олег зажал ему рот ладонью. — Сереж, люди рядом, — прошептал он. — Давай потише, тут стены картонные. Услышат же. — Услышат — и что? От возможности, что услышат, ворвутся, застанут их вдвоем что-то разгоралось внизу, от чего возбуждение становилось только ярче. — Тебе ничего, — так же тихо сказал Олег, почти не меняя голоса. У тебя мой член в заднице, подумал Сережа, почему ты такой собранный. — Доведут до конца поездки, может, пошутят пару раз неприятно. А меня выпрут сразу. И потом вряд ли еще куда-то возьмут. Сережа опустил руки на бедра Олегу, вжал его в себя сильнее, толкнулся навстречу, с восторгом ощущая — какой он горячий, какой податливый, как опускается на него всей тяжестью тела, как прижимает его к кровати с такой силой, что непонятно, кто кого трахает в итоге; какой он послушный и нежный под его руками, как дрожит, стоило только повести бедрами, и как выгибается от прикосновений к члену. Почему он здесь, подумал Сережа? Почему он в камуфляже, с автоматом через плечо охраняет на Ближнем Востоке бандитских должников? Разве здесь кто-нибудь понимает, какой он? И произнес, опьяненный своей властью над моментом, над человеком у него на бедрах, опьяненный до головокружения: — Хочешь — закричу? Потом именно это мгновение он будет вспоминать, как решающее, где все могло измениться. Вспоминать, крутить, как кубик Рубика, рассматривать с разных сторон — что можно было сказать иначе, чтобы он согласился? Или стоило его не слушать? Или потом уже, повторить предложение — я не кричу, у тебя остаются пути отхода, но ты уезжаешь со мной, ты уезжаешь ко мне, мы вместе придумаем, что тебе делать дальше, создадим тебе новую жизнь, рядом со мной, не здесь, никакого больше здесь. Не сказал. Не повторил. Послушался, когда Олег посмотрел на него внимательно и качнул головой. — Не надо. Послушался. И двигался в нем, до крови закусывая губу, не позволяя ни единому стону вырваться наружу. Целовал потом Олега, лежащего рядом, трогал его веки, губы, щетину. Думал — такой ты хороший. Вот бы как-то по-другому это узнать. *** А потом, уже в Дамаске, когда около отеля ждали машину с Виталей и его спутником, Олег вдруг неловко отозвал Сережу на пару слов и за углом, где напарник бы ничего не разглядел, сунул Сереже в карман рюкзака бумажку. — Там мой номер, — произнес, отводя взгляд. — Это питерский, я им тут не пользуюсь, так что отвечать тут не буду. Но в августе я приезжаю, где-то на месяц. Если что — звони, короче. Погуляем. В самолете Сережа вытащил записку из кармана, быстро посмотрел на номер и тут же свернул обратно, засунул в бумажник. Думал, что нужно переложить куда-нибудь понадежнее, чтобы не потерять, или хотя бы сфоткать — но потом, когда “Вместе” уже запустилась, и пошли первые регистрации, сотни, тысячи регистраций, Сережа открывал поиск по данным юзеров и вбивал номер по памяти, ни разу в бумажку не заглянул. Аккаунт, зарегистрированный на этот номер, появился как раз в середине августа — левые фио, никаких фотографий, совершенно мусорная информация о себе. Вот так у наемников выглядят странички в соцсетях, думал Сережа. Наверное, им не рекомендуют светить личными данными. Он так Олегу и не позвонил — и не написал, когда появилась возможность. Время добавляло ко всему произошедшему дополнительную перспективу. Да, хороший секс, да, детская дружба, да, надежный, за ним как за каменной стеной, телохранитель же; но Сережа искал ему место в своей жизни и не находил. Сейчас созвониться, провести месяц в постели, потом снова отпускать его туда, охранять заводы в горячих точках? Аргументов за то, чтобы просто жить дальше, находилась масса. Аргументов против — ни одного. У нормальных людей по страничкам можно было многое узнать об их жизни, а с максимальными правами админки — тем более. Олег не оставлял никаких следов, ни с кем не переписывался, не комментировал смешные картинки в пабликах, не лайкал видео, не скачивал книги. Иногда заходил на пару минут — и все. Сережа следил за этими входами, даже простенький бот написал, чтобы отслеживал активность. Бесился — как будто пингует, мол, я жив. Разве этого достаточно? Разве ты заслуживаешь даже этого, раз уж решил не поддерживать связь? По разным источникам Сережа нашел университетского приятеля Михаила Вартановича, которого злые языки связывали с финансированием околофутбольных объединений, и через них — это было совсем уже на уровне слухов — вербовку в свеженькую ЧВК. В связи с ситуацией на Ближнем Востоке оказался прибыльный бизнес. Пришлось злоупотребить своими правами во “Вместе” и поломать немного голову, но Сережа в конце концов получил доступ к их базе данных — сам ведь усиливал им дата-центры. Нашел там Олега. Внутренние дела у них были подробные, без эвфемизмов. Даже не держали в голове возможность взлома. У Олега в начале года две недели отводилось под сопровождение Разумовского С. В. И никаких фотографий не надо, подумал Сережа. Решил — будет проверять его досье не чаще раза в квартал, и слово сдержал. Ровно через три месяца, десятого января, полез посмотреть, как там дела у Олега. Для удобства даже создал себе учетную запись, якобы сотрудника. Там их было столько, что лишняя легко должна была затеряться. Проверил — сопровождение, сопровождение, перевод в ЦАР на месяц, возвращение в Сирию, работа на объекте. Ну, до встречи через три месяца. Через два месяца умер Михаил Вартанович. Остановилось сердце, не успел собрать сливки с инвестиций в Сережу. Наследники долго делили имущество, даже нескольких человек умудрились отправить вслед за покойным. О том, что можно соскочить с долга, Сережа не надеялся — кредит был выдан через подконтрольный Михаилу Вартановичу банк, все официально, просто на специальных условиях. Но когда шла дележка, и потом, в месяцы затишья, думал — кому достались мои фотографии из дата-центров? Кому досталась история моих звонков, видео с камер, весь этот пул доказательств того, что я работал на нефтяных заводах едва освобожденной страны? Кто однажды позвонит мне и потребует особые услуги — доступ во “Вместе”, слив переписок, закрыть рот на острую тему и не отсвечивать? Никто так и не позвонил. Во “Вместе” Олег заходить перестал. Сережа следил — ранение, две недели в госпитале и снова на охрану, даже отпуск брать не стал. Характер ранения не был прописан, ссылка отправляла к медицинским документам, которых не было онлайн. Потом, через полгода — еще ранение, теперь уже месяц в госпитале и награждение. После госпиталя — два месяца отпуска, назначена обязательная проверка профпригодности в случае возвращения. Сережа открыл через квартал личное дело, надеясь, что увидит его закрытым — но нет, Олег вернулся, прошел проверку. Снова охрана, командировка, еще командировка. И не узнаешь, что у него там. На месте ли руки с ногами. Наверное, да, если допустили до работы. Сережа пинговал Олега так, как раньше делал через “Вместе” — заходил, отслеживал, что личное дело обновляется. И когда в очередной раз залогинился, по привычной ссылке попал в раздел с архивными делами и не увидел обновлений с ноября прошлого года — не сразу понял, почему. *** У Олега ближайшие родственники были захоронены где-то на Чабьинском кладбище под Нижнекамском, где точно, выяснить не получилось. Семья приемного отца место предоставить отказалась, подхоранивать оказалось не к кому. Все расходы взяла на себя Олегова контора — новый участок на кладбище рядом с Автово, отпевание, похороны, через год памятник. Сережа связался с администрацией кладбища, получил схему с отмеченной могилой. Собрался как-то быстро, особенно не задумываясь — просто перекинул пару дел с вечера на следующие дни. Почему-то показалось ужасно неуместным ехать туда с личным водителем, так что вызвал такси, долго выбирал между тарифами и сам же ободряюще кивал себе — конечно, зацикливаешься на мелочах, чтобы не думать о главном, защитная реакция психики, все правильно. Уже в такси подумал — а что я там вообще буду делать? Зачем еду? Представил могилу, крест, цветы — точно, наверное, нужно купить цветы. Когда остановились у вереницы придорожных магазинов, вышел не сразу. Останавливала мысль о том, что сейчас зайдет внутрь, под вывеску “ЦВЕТЫ 24/7”, окунется в праздничное — букеты, ленты, сладкий запах лилий, плюшевые игрушки, сердца из роз — и придется выбирать из этого, что лучше положить на могилу. Спросил у водителя — что обычно приносят на кладбище? Водитель не понял сначала, переспросил, а потом задумался. Как будто это действительно было важно — выбрать цветы для мертвого человека. — Вы к кому едете? Родственник? Сережа покачал головой. — Друг? — Учились вместе. — Берите гвоздики. В цветочном Сережа сказал на кассе — гвоздики, и оказалось, что этого недостаточно, нужно было продолжить выбирать. Какого цвета? Взгляд зацепился за белоснежные крохотные облачка у входа в холодильную камеру, пушистые и нежные. Сережа ткнул пальцем — эти. Сколько вам? А сколько прилично? Наобум ляпнул — пятнадцать. Ленточку какого цвета? В слюду завернуть, в бумагу? Добавить гипсофилы? Что-то он сделал не так, не было понятно, куда он идет, для кого цветы. Отвечал, уперев взгляд в стол — нет, не надо упаковку, не надо гипсофилы, ленточку обычную, любую. В цвет белая подойдет? Что еще добавить к подарку? Холод заползал под рубашку, Сережа поежился, неприятным голосом сказал — девушка, вы меня отпустите наконец или нет? Перевязанные белой лентой гвоздики странно лежали в руке, это ведь не букет, его не полагается держать в охапке. Сережа сжал стебли чуть повыше ленты, руки сразу вспотели, стало казаться, что, если не рассчитать силу — гвоздики выскользнут из мокрой ладони, рассыплются по мостовой. В машине водитель оглядел Сережу через зеркало заднего вида, спросил — четное количество взяли? А надо было четное, растерянно произнес Сережа, хотя в первое мгновение даже не мог вспомнить, сколько взял. Водитель покачал головой. Дарят нечетное, на могилу кладут четное.Они уже выехали на шоссе, уже набирали скорость, Сережа опустил стекло со своей стороны, с силой дернув, вытащил цветок из середины связки и бросил в окно. На мгновение ему показалось, что он успел разглядеть мазок на серой дороге, белое облачко, смятое порывом ветра от колес и отброшенное на отбойник. Но мгновение — и они уже были слишком далеко от того места, где приземлилась на землю сломанная, мятая гвоздика. Машина остановилась у входа на кладбище, Сережа сказал — подождите меня, я быстро, не мог даже представить, как будет стоять здесь, заново ловить такси, ждать его, рассматривая объявления от ритуальных агентств на воротах. Старая часть кладбища располагалась по обе стороны от главной аллеи, далеко уходила вперед, терялась между деревьями, а новые захоронения нарастали в правой части, совсем рядом со входом. Здесь деревья не сажали, и казалось, что свежие могилы нарочно выставлены напоказ. В старую часть кладбища приходили, чтобы исполнить один из семейных ритуалов, а сюда — чтобы попытаться примириться со смертью. В городе уже потеплело, растаяли сугробы, только в парках кое-где остались крохотные грязно-белые кучки, нелепое напоминание о прошедшей зиме; а здесь было холоднее, здесь до сих пор чистили дорожки от снега, и Сережа ковылял по скользким плиткам, стараясь не оступиться, не влезть ногой в снежные валы по обе стороны тропинки. Сверялся со схемой несколько раз, хотя все было просто — почти до самого конца, с момента похорон успели закончить ряд, а новый еще не начали. Там, где крестиком отметили место захоронения Олега Волкова, было несколько похожих свежих могил. Сережа скользнул взглядом, отыскивая нужную — по соседству лежали мужчины примерно возраста Олега. Все на фотографиях в камуфляже. У всех — по несколько больших, дорого выглядящих венков. Сережа почувствовал, как на языке скапливается горечь. Отстраненно подумал — только бы не вырвало. Хотя рядом никого — какая разница? Могила Олега была третьей от прохода. Сережа положил цветы ближе к кресту. Постоял немного, разглядывая фотографию. Олег, как и его соседи, был на ней в камуфляже, но его лицо явно вырезали с какого-то группового фото — он широко улыбался, глядя немного мимо камеры, на заднем плане можно было разглядеть кусок неба, кусок желтой, неровной стены. — Привет, Олег, — сказал Сережа. Что ему еще оставалось делать? Что вообще полагается делать в таких случаях? — Мне жаль, что так вышло, — сказал Сережа. Повторил еще раз про себя — мне жаль, мне жаль — и вдруг ему стало так тошно от себя, от этих нелепых цветов, ни на одной соседней могиле не было белых гвоздик, да и с чего бы ему дарить Олегу гвоздики? С чего бы ему вообще приносить Олегу цветы? Он стоял здесь, пытаясь вписаться в обычный сценарий проживания чужой смерти, и сам не понимал его до конца, лажал на каждом шагу, как актер, который пытается играть, произнося затверженные наизусть реплики на неизвестном языке. Будь Олег жив, какое ему дело было бы до цветов? До Сережиных извинений? Сережа развернулся и пошел обратно так быстро, как только мог, едва ли не бегом. Запрыгнул в такси, бросил коротко — обратно на тот же адрес. Уже на выезде от кладбища он вдруг подумал, что стоило бы принести Олегу горсть сникерсов, которые он так обожал в детстве, раз уж пришел с подарками. Подумал — точно, в следующий раз приду со сникерсами — и уже знал, что никогда сюда не вернется, ни со сникерсами, ни без, потому что это было бы такой же глупостью, как и крест на могиле родившегося в мусульманской семье Олега, как и фотография с улыбкой во все лицо, как и цветы, и вся эта поездка. Пляски живых вокруг гроба. А самого Олега здесь нет, да и не было никогда. *** … но думать об Олеге не перестал. Сначала это были просто фрагменты — разворот плеч, похожий профиль, взлохмаченные черные волосы, походка, одежда, взмах руки — приметы, за которые Сережа цеплялся взглядом в толпе, приметы, которые всегда принадлежали кому-то еще. Узнавание ощущалось, как пощечина — нет, это не Олег, это кто-то похожий на него, он умер, ты забыл? И все же вздрагивал каждый раз, когда Олег обгонял его на улице, останавливался перед ним на светофоре, глядел из-за камеры в толпе журналистов. Столько лет прошло с их последней встречи, будь Олег жив, он выглядел бы иначе. Вряд ли стал бы отпускать волосы или ходить по городу в милитари. Может, его лицо испещрили бы шрамы. Может, волосы побелели бы раньше времени. Потом такими же фрагментами стали всплывать мысли, обрывки мыслей, фоновые рассуждения, как будто мусорные строчки кода, которые будут безжалостно стерты — что-то такое же бессмысленное. Сережа не смог бы поручиться, что заметил это сразу — но как-то раз, слушая фоном новости, он не переключил вовремя с интересного ему блока, продолжил цеплять слова дальше, услышал — Пальмиру посетила первая группа туристов после освобождения города от ИГ. Представил, как неприятно рассмеялся бы Олег — ну да, если за туристов считать саперов… туда еще лет двадцать людей пускать нельзя будет, там заминирован каждый камень. Представил — и похолодел. Какой Олег, Сережа? Откуда тебе знать, что он сказал бы на это? Да и какая тебе разница? Олег в его голове продолжал говорить, чем дальше, тем чаще. Сережа редко смотрел новости, не интересовался Ближним Востоком, и стал ловить себя на совсем абсурдных мыслях — интересно, понравилось бы Олегу в этом ресторане? Читая книгу, думал — вот тут бы он засмеялся, шутка вполне в его стиле, а мне она кажется плоской и пошлой, я бы ему так и сказал. А вот тут уже я загнул бы страницу, обернулся, чтобы проверить, рядом ли он, прочел бы вслух пару предложений, спросил — что думаешь? Ему бы нашлось, что ответить. Мертвый, безмолвный, почти незнакомый Сереже Олег был приятным собеседником — ему можно было приписать какие угодно слова, любую удобную позицию. Никаких разногласий, никаких реплик, после которых хочется помыться, никаких неловких пауз. Ты же понимаешь это, говорил себе Сережа — и продолжал, продолжал придумывать. Представлял себе целые диалоги — вот они сидят на диване и вместе смеются над дурацким фильмом, потом Олег находит им что-то приличное, что понравится им обоим — хотя в реальности Олегу вряд ли бы нравились те же фильмы, что и Сереже. Но мертвый Олег мог любить все, что Сереже вздумается — и они смотрели одни и те же фильмы, читали похожие книги, делились новостями и смешными картинками. Иногда они оставляли дурацкий фильм на фоне, почти не обращали на него внимания — Сережа тогда сползал ниже по дивану, представлял, как точно так же сполз бы с Олегом рядом, но — по его плечу, по его руке, ниже и ниже, пока голова не оказалась бы на коленях. Олег в его фантазиях улыбался, ерошил Сережины волосы, иногда говорил — давай косичку заплету. Сережа на ощупь кое-как перекрещивал пряди, представлял, как его бы касался Олег — наверняка нежно, наверняка ласково, и в комнате в эти минуты обязательно стояла бы тишина, но такая, которую не хочется прерывать. Не такая тишина, которая окутывала комнату, когда Сережа наконец-то расправлялся с рабочими задачами, завершал все созвоны, выключал уведомления на чатах, потому что там люди болтали постоянно, и Сережа мог бы не выпадать из рабочих процессов круглые сутки, но это была нездоровая история, страх остаться наедине со своими мыслями, как сказал ему однажды терапевт; Сережа в установленное время выключал работу, долго стоял в душе, растирая кожу мочалкой до красноты, и слишком горячая вода помогала отвлечься от того, что будет дальше. Домашняя одежда от локального питерского бренда казалась гладкой до неестественности, тяжелое одеяло должно было способствовать крепкому сну; Сережа заворачивался во все это, представлял, как потихоньку стягивается кокон, сжимая его все сильнее и сильнее, выдавливая воздух из легких до хруста в костях. Тишина в звукоизолированной, идеальной для спокойного сна комнате расширялась, высасывала воздух, и казалось, что в горло запихнули длинный воздушный шарик, вроде того, из которых на детских праздниках делают фигурки зверей — шарик надувался внутри горла, тяжелое одеяло не давало пошевелиться, от прикосновения пижамы к телу тошнило. Чтобы справиться с тишиной, приходилось включать звуки природы, какое-нибудь журчание водопада или шепот гор. Мертвый Олег приходил к Сереже в такие часы, ложился рядом, прикасаясь к руке, и становилось легче. Это даже правильно, думал Сережа, правильно, что ты создал для себя комфортный образ, который позволяет справляться с тревогой. Олега уже нет, ему все равно, а ты наделяешь его всеми теми чертами, которые хотел бы видеть в близком человеке. Настоящий Олег бы не стал тебя терпеть и утешать, а выдуманный — сколько угодно. Хорошая стратегия, терапевт бы одобрил. Терапевту, разумеется, он про Олега не говорил. В спальне телефон был под запретом, только управляемый голосом плейлист из звуков природы, даже подкасты с Тед Тока не включить; Сережа вслух разговаривал с Олегом, когда тишина становилась совсем уж невыносимой, рассказывал ему про прошедший день, жаловался на сотрудников и партнеров, хвастался тем, что успел сделать. Как-то раз позволил себе слабость — в очередной раз, увидев похожий затылок среди людей в ресторане, бросился следом. Знал, что чушь, что не бывает чудес, и все же крикнул: — Олег! Человек не обернулся — разумеется, зачем ему оборачиваться на чужое имя. Или не услышал. Сережа ускорил шаг. Человек вздрогнул, почувствовав прикосновение к плечу, и Сережа пробормотал что-то невнятное, мол, ошибся, извините… Щеки горели от стыда. Ему казалось, что ему выплюнут в лицо — не смей принимать меня за своего мертвого приятеля. Но человек вежливо улыбнулся, пошел дальше. Как будто он, как и Сережа, допускал возможность существования Олега. Ночью, в тишине спальни, Сережа рассказывал это Олегу, снова краснея и запинаясь, говорил — это так глупо, не знаю, на что я надеялся, но я просто разрешил себе, понимаешь? Как будто подарил эти несколько секунд веры в то, что ты на самом деле жив. Что я… Сереж, предупреждающе сказал Олег. Не надо. Что я спас тебя, упрямо продолжил Сережа. Что я мог бы спасти тебя. Не мог, сказал Олег. Не твое это дело было — меня спасать. Я взрослый человек. Сам выбрал свою судьбу. Ничего ты не выбрал. Никто не выбирает смерть в двадцать пять лет в чужой стране. Я выбрал все, что предшествовало смерти, сказал на это Олег. Я знал, что могу умереть, я знал, как хочу жить — и это гораздо честнее, чем распланировать свою жизнь до восьмидесяти лет и погибнуть от упавшей на голову сосульки. Но ты же не собирался умирать. Вы все так говорите, что готовы умереть, но это ведь не по-настоящему. Если бы тогда я тебя спросил, мол, хочешь, спасу тебя от смерти — ты бы так же отказался? Какая разница, сказал Олег. Мы ведь сейчас не обо мне говорим, правильно? Да, да, разумеется, не о тебе. Ты ведь уже умер. Что о тебе говорить. Я мог бы его спасти, думал Сережа. Я мог бы тогда закричать. Казалось таким странным, что когда-то чужая жизнь была у тебя в руках. Не так, как это обычно представляют, а в самом прямом смысле. Одно действие, один звук — и человек остается жить. И ты позволяешь ему умереть. Дело ведь не только в том моменте, думал Сережа после. Не в том, что ты послушался его и не закричал. Дело в том, что потом ты день за днем выбирал не звонить. Не писать. Делать вид, что никакого Олега не было. Будь в его жизни кто-то, к кому стоит возвращаться — может быть, он смог бы вернуться? Раз за разом человеческая жизнь ложилась тебе в руки, а ты разжимал их. Как будто птица с переломанным крылом спускается с неба, а ты роняешь ее в грязь, оставляешь умирать под сапогами толпы. И было уже неважно, какой Олег на самом деле, и как Сережа рассуждал тогда — может быть, совершенно справедливо — о том, что они разные люди, что не нужно наделять излишней ценностью школьные связи. Была важна лишь доверчиво смотрящая птица — и руки, которые не захотели ее удержать. Были дни, когда Сережа с трудом вылезал из кровати. Бывало и такое, что он просыпался и понимал, что не может встать вообще. Тогда он говорил: “Марго, дей офф”, и соответствующие команды летели по всем уровням, а Сережа оставался в спальне. Ближе к полудню с трудом доходил до ванной. Пил воду из-под крана, перекусывал батончиками из прикроватной тумбы. Олег поддерживал его, обнимая за талию, хвалил за каждый шаг. Говорил — ты молодец, ты умница, Сереж, ты обязательно справишься, сейчас умоешься, выпьешь воды, и станет легче. Сережа ненавидел себя в такие дни, ненавидел за беспомощность, за то, что подводит команду. Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю, говорил Олег, и из его уст это звучало как насмешка — прошедший горячие точки боец наверняка видел людей посильнее, чем еле ковыляющий до унитаза Сережа. Олег укладывал его обратно в кровать, приносил еду — горячие супы, растертое до невесомости пюре, мелко порезанные фрукты, травяной чай. Никто и никогда не заботился так о Сереже. Вылезти из кровати его всегда заставлял голод и мерзкое ощущение покрывающегося грязью тела. А Олег кормил его с ложечки, сидел рядом, когда Сережа дремал, и то читал ему вслух, то рассказывал что-то. Сережа плавал в полузабытьи, не различая больше сон и явь — вот он один в темной спальне, живот сводит от голода, во рту сухо и постельное белье пахнет потом — а вот Олег сжимает его ладонь, и кошмар отступает. Однажды он споткнулся по дороге в ванную. Раньше такое уже случалось. Он мог долго лежать на полу, не имея сил подняться или вообще пошевелиться, потом потихоньку доползал — до ванной или до кровати, куда было ближе. Но в этот раз рядом был Олег, и Олег подхватил его на руки. Сережа прижался к нему, ощущая лицом тепло от кашемировой водолазки, едва уловимый сладкий запах — парфюм, стиральный порошок, кожа, тело. Олег, Олег, Олег. — Прости меня, пожалуйста, — сказал он и зарыдал. Из носа немедленно потекли сопли, Сережа старался отвернуться, чтобы не запачкать водолазку, но Олег гладил его, не давал отстраниться, шептал на ухо — все хорошо, солнце, я здесь, я держу тебя, ни за что не дам тебе упасть. — Прости, прости, Олег, — повторял Сережа. От всхлипов его начало трясти. — Прости пожалуйста, я, я… Слезы душили его, не давали договорить. Он едва понимал, что Олег несет его куда-то, что укладывает в кровать и сам ложится рядом — он уткнулся носом в плечо Олега, не задумываясь уже о том, что испачкает ему одежду, и заплакал совсем навзрыд. — Я так виноват перед тобой, — повторял Сережа снова и снова, хватая ртом воздух. — Олежа, Олеженька, прости пожалуйста, я так перед тобой виноват. Сухие губы прикоснулись ко лбу — такие знакомые и родные, что Сережа мог бы провести по ним пальцами и узнать каждую трещинку, каждый изгиб. — Я тебя… я ведь тебя… — Не надо, Сережа, — прошептал ему тогда Олег, прижимая к себе еще крепче. — Я здесь, я рядом. Ничего страшного не случилось. Я с тобой, солнце мое. Никуда тебя не отпущу. И Сережа плакал до тех пор, пока не закончились силы, и чувствовал, как вместе со слезами его покидает непонятная тоска по чему-то несбывшемуся. Тоска по потере, которой на самом деле не случалось, и не случится уже никогда. Потому что в его силах было остановить смерть.