Het Geschenk van Thuis

«Ави, я не приду сегодня», — Дима откидывается на спинку стула и трет глаза под очками. Переведя усталый взгляд на груду бумаг, он продолжает отбивать сообщение: — «И завтра. Очень много работы, прости. Хочу закончить побыстрее, поэтому нырну с головой». Ладно, пятиминутная пауза не повредит. А мог бы лежать сейчас головой на коленях любимого мужчины, разговаривать обо всем на свете и слушать успокаивающий голос, поглядывая на мерцание гирлянды. Но если он уйдет сейчас, то точно не успеет закончить. Здесь можно просидеть хотя бы полночи, потом вздремнуть несколько часов на полу в архиве или даже на мягком диване у Федора Ивановича… Пара-тройка таких дней, — и все будет шикарно! Телефон вздрагивает, заставляя открыть глаза. Фокус наводится медленнее, чем хотелось бы, поэтому приходится поднести телефон чуть ближе к глазам. «Я заказал ужин, через час привезут. Не засиживайся до утра, поспи». «Я тоже люблю тебя, Август», — думает Дима, улыбаясь. Язык любви Августа ван дер Хольта — бесконечная забота, о которой он даже не думал и не мечтал в самом начале их отношений. Впрочем, и подарки — тоже, а тактильность и слова — их общий язык, один на двоих. Он откладывает телефон, сцепляет руки в замок и тянется до хруста костяшек. Что ж, дела сами себя не сделают. Будильник разрывает пелену сна, ввинчивается в сознание, и Дима тихо стонет, сжимая виски. Голова раскалывается, просыпаться совершенно не хочется; хочется уткнуться только в свой антидепрессант, энергетик и все остальное, что иногда сходит с ума и не дает вырваться из своих объятий на работу. Он протягивает руку и чуть не валится вниз. Собственно, та самая рука упирается в пол и спасает от позорного падения. Точно — никакого антидепрессанта, никакого Августа, и пора валить из кабинета Федора Ивановича, пока его тут не спалили. Его ждет душ в общей раздевалке, пара кружек кофе на голодный желудок и головная боль, то ли от проделанной работы, то ли от предвкушения будущей… Дима оглушительно зевает и быстро ретируется из чужого кабинета. Мягкому кожаному дивану в кабинете начальства стоит вознести хвалу — несмотря на компактные размеры он оказался довольно удобным. А затекшие ноги гораздо лучше, чем больная спина. У своего стола Дима расплывается в улыбке при виде пакета на столе — Август позаботился и о завтраке. Немного удивляет количество сладостей, Август знает, что он предпочтет шаверму торту, но сегодня пакет полон каких-то маленьких хрустящих печенюшек, пряников-мельниц и даже хлеб и тот сладкий, с орехами и цукатами… Впрочем, сейчас он съест все и как можно быстрее, чтобы к тому моменту, когда участок начнет гудеть, как улей, уже вовсю работать.

***

— Дим, а чего ты тут торчишь? — А незаметно? — огрызается Дима. В друга сейчас хочется запустить одной из бесконечных папок, которыми завален стол. Настроение сегодня просто отвратительное. Ввязываясь в этот трудоголический марафон, он думал, что будет проще, но ночью, после трех дней бесконечной работы, от нее уже тошнило. А после сна на полу в архиве ломило все тело, головная боль вообще, кажется, навсегда поселилась в его голове и стала фоновой. — Чего психуешь-то? — Гром откидывается на спинку стула и с еле слышным хрустом разминает затекшую шею. Да, сегодня он тоже почти не вставал со стула. — С коллайдером поссорились? Ну, переночуй у меня. У тебя под глазами скоро картошку можно будет сажать. — Не ссорились мы! — Дима снимает очки и раздраженно бросает их на стол. Он делает несколько глубоких вдохов и выдохов, успокаиваясь. Никто вокруг не виноват, что он взвалил на себя эту ношу, и никто не виноват, что он не справляется. — Просто работы море. Мне нужно все закончить до конца года, а осталась всего пара дней. — А откуда у тебя вообще такие завалы? Ладно, я постоянно с отчетами продалбываюсь, но ты их по две недели каждый месяц пишешь, а потом правишь бесконечно. У тебя стол стерильный обычно! — Игорь подтягивает к себе ближайшую папку и вглядывается в тусклые буквы. — Это вообще не твое дело! — Скоро Новый год. —Дима прикрывает глаза и улыбается. — В этом году длинные государственные праздники — целых одиннадцать дней. Я поменялся сменами, чтобы не выходить на дежурства, напишу дюжину лишних отчетов, но проведу эти каникулы с Августом. Наш первый совместный Новый год и Рождество… Я хочу, чтобы они стали лучшими. Полторы недели вдвоем — мечта, и в последние месяцы он жил только ею. Дима обожает Новый год. Длинные — почти бесконечные — выходные дни, городские украшения, огоньки и салюты, шумные ярмарки… Лучший праздник в году. Свой день рождения он тоже любит, но новый год нравится ему больше всего тем, что это всеобщий праздник — все радостные, веселые и поздравляют друг друга. В последние годы народ как-то стал мрачнее, но Дима все равно ощущал незамутненное счастье. А с Августом… Поежится хотелось от предвкушения жарких ночей и ленивых совместных утренних поцелуев; читать в обнимку, смотреть глупые сериалы, гулять и отпаиваться глинтвейном от мороза, — Августу ван дер Хольту хотелось подарить лучшие праздники в его жизни. — Не знал, что ты религиозен! — майор Гром сначала насмешливо фыркает, потом завистливо вздыхает и утыкается в бумаги. — Погоди… он же немец? — Голландец, Боже! Ты серьезно не можешь запомнить? — Дима вздыхает в ответ. Былого запала как не бывало, раздражением превратилось в усталость, и цапаться с другом совершенно не хочется. — Нидерландец. Я не религиозен, Август, вроде бы, тоже, но в Европе Рождество значимее Нового года, поэтому мы будем отмечать оба праздника. На Рождество я устрою такой же шикарный вечер, как в Новый год. — Ну, голландец, — отмахивается Гром. — Так в Европе же католическое Рождество, разве нет? — Да, но какая разни… — Дима каменеет. Бля. Католическое Рождество же на две недели раньше православного… Он настолько далек от религии, что просто помнил, что сначала Новый год, а потом Рождество. — Какое сегодня число? — Двадцать шестое. То есть двадцать седьмое уже наступило. Забыл? — сочувственно спрашивает друг. — Чертов юлианский календарь! Дима готов рвать и метать, бить посуду и крушить стены. Устроил, блядь, праздник! Август, тебя ждет лучшее Рождество вместе со мной! А в итоге проебался так сильно, как никто другой бы не смог. Даже не поздравил и не написал. Целых три дня уже ничего не писал. И решил задержаться именно в сочельник, когда устраивают вот эти все рождественские ужины в кругу семьи — куча блюд, огромная индейка, теплое печенье… Блядь, печенье же! Он так торопился закончить все до Нового года, что даже не удосужился погуглить голландские традиции на Рождество, наверняка те утренние вкусности были праздничные. Все казалось, что времени еще много, а, если вдуматься, у него ничего не готово даже к Новому году, Рождество он и вовсе проебал. И подарок Августу, точнее, два подарка — на Рождество и Новый год — не купил. Думал, и на это у него будет время. А что самое поганое, — мог бы просто начать свой рабочий марафон на сутки позже! Дима быстро сгребает свои вещи в рюкзак и на мгновение сдавливает гудящие виски. — Вы же помиритесь? — на плечо ложится тяжелая рука. — Мы и не ссорились, — горестный вздох вырывается сам собой. Игорь сейчас очень тонко чувствует его состояние, Дима благодарен за жест поддержки. Да, Август не станет упрекать в забывчивости, просто он расстроен. Серьезно расстроен; грустно от проебанного праздника — первого! Совместного! И безумно зол на себя. В конце концов, пережил бы несколько рабочих смен в праздники, не переломился бы. — Пойду мириться, — Дима лучезарно улыбается, сжимает на мгновение кисть Игоря и убегает. В конце концов, он скоро увидит Августа! И уже страшно соскучился.

***

Дом встречает его тишиной. Дима методично обходит весь особняк — одна холодная пустота. В день рождения стоило бы ожидать разномастной толпы, с громкими поздравлениями вываливающейся из-за ближайшего поворота, но случай не тот — дом просто пуст и темен. Из всей подсветки только датчики на электроприборах, часы и огромная елка в их спальне, которую они нарядили с месяц назад. Дима опускается на кровать и замечает в кресле небрежно брошенную пижаму (новую, у Августа такой не было). Поднимается, чтобы рассмотреть ткань получше, и замирает — на ней рисунок, как на его любимом худи: желтый утенок с ножом. А под елкой обнаруживаются подарки. Большая коробка запечатана, Дима к ней не прикасается, а вот в открытый пакет заглядывает и видит такой же принт. Август заказал им парные пижамы и сидел, ждал его, переодевшись в свою… Он скрипит зубами и на память набирает номер. За ним не нужно лезть в записную книжку — наизусть знает. Впрочем, никакие наизусть ему сейчас не помогают, телефон Хольта выключен. — Отто, привет, — следующий звонок Дима совершает почти автоматически. По любому поводу, связанному с Августом, звонить Отто. — Где Август? — Дмитрий? — голос охранника звучит сонно. Осознание, что сейчас почти середина ночи, настигает только сейчас, и жгучий стыд заливает щеки. — Здравствуй. У вас что-то случилось? Тембр, интонации, звучание — все демонстрирует, что Отто подобрался и уже сидит, готовый бежать, куда потребуется. Но… «у вас»? — Прости за поздний звонок, — винится Дима. — А почему у нас? Август сказал, что мы сейчас вместе? Не могу до него дозвониться, телефон отключен. Ты не с ним? И вообще, где все? Такое ощущение, что дом вымер… — Босс всех выгнал. То есть, отпустил на праздники, — медленно произносит Отто. — Ты… не заметил? — Давно? Меня несколько дней не было дома. — В сочельник. — Дима вздыхает в сторону. Значит, все-таки это чертово Рождество имеет значение для всех, и только он умудрился… — Дмитрий, прости за вопрос, он личный. Вы были вместе в Рождество? — Нет. Я забыл, что католическое Рождество раньше. Чувство вины жжет изнутри. Конечно, виноватым он себя чувствует не перед Отто, перед Августом, но сейчас оно только возрастает, как и тревога. — Оу, — произносит Отто и замолкает. Август иногда тоже так делает, это жутко бесит. Проводя много времени вместе, невольно начинаешь присваивать жесты и привычки. Интересно, кто кого здесь скопировал? — Отто, нет, пожалуйста, не молчи. Просто скажи, что хотел сказать. Я уже в курсе, что все испортил, но, сам знаешь, Август слишком заботится обо мне… Как он относится к Рождеству? Телохранитель молчит еще несколько долгих секунд. И начинает говорить только когда Дима начинает уже думать, что не ответит вовсе — сошлется на рабочую этику. — Он много лет проводил его один. — От таких простых слов у Димы сердце пополам раскалывается. Он и до этого знал, что Август был одинок, но в праздники… — Уже даже не придумывал ничего, не отмечал. Воспринимал как обычный день. В этом году он готовился… У него были какие-то планы. Умчался сразу после твоего ухода — сам! Без меня. Вернулся, выдал годовые премии и отправил всех по домам, к семьям, минимум до Нового года. А еще у него были какие-то доставки, коробки… Я предложил свою помощь, но он просто вытолкал меня из дома! С каждым новым словом сердце бьется на все более мелкие куски. Август готовился, заказывал подарки, что-то организовывал, а он просто не пришел. Даже не позвонил — написал! Почему не позвонил, сам не знает. Переписываться во время работы всегда казалось логичным, вот и тут накатал сообщение по привычке. А позвонил бы, услышал бы реакцию по голосу. — Дмитрий! Ты тут?! Я сейчас приеду. Надо найти босса! — Подожди, я съезжу в офис. Если там не найду, тогда уже будем паниковать. — Понял. Жду. Отто отключается первым, а Дима продолжает таращиться на пижаму. Ведь заказал же индивидуальный принт, нашел исполнителей, забрал и ждал его… Он сгребает пижаму в охапку и прижимает к лицу. Ткань пахнет свежестью и чистотой, наверное, каким-то кондиционером и почти совсем не пахнет им. Или этот легкий аромат чудится?.. В любом случае, нужно искать его обладателя.

***

Офис тоже пуст. Впрочем, может, это и нормально — он никогда не был тут ночью. Без охраны даже проще, сил нет ни с кем здороваться и общаться. Вся биометрия настроена под него, поэтому он легко проходит во все двери и замирает только перед одной — любимый рабочий кабинет Августа ван дер Хольта. Страшно никого там не обнаружить. Если Августа нет, а телефон отключен, значит, с ним могло случиться что угодно, и Дима себе этого никогда не простит… Он толкает дверь и чуть на умирает от облегчения: его Август — родной, усталый, окутанный желтым светом настольной лампы и сосредоточенный настолько, что замечает вошедшего только когда тот находится уже в середине комнаты. — Дима?! — Август от удивления роняет карандаш и щурится в темноту. — Что-то случилось? Да уж, реакции у них с Отто порой реально одинаковые. Парень качает головой, набирает охраннику короткое: «Он в офисе», а дальше убирает телефон в карман. Им нужно поговорить и побыть вдвоем, чтобы никто сейчас не мешал. — Что у тебя с телефоном? — А что с ним? — Хольт недоуменно хмурится, пару раз тычет в экран и, не получив отклика, заключает: — Аккумулятор сел, наверное. Забыл зарядить. — Август, прости меня… — голос сам трещит и разваливается на части. — Дима, что?! — Я оставил тебя в Рождество… — Боже, — Хольт нервно смеется, — ты меня так напугал. Ничего страшного, у тебя было много работы. — Да, но… — Дима, все нормально, — Август мягко перебивает, — я прекрасно знаю, что такое много работы. А Рождество… Просто день. Хольт пожимает плечами и выглядит совершенно спокойным; еще бы, у него было время успокоиться — те самые несколько дней в одиночестве. А тогда он точно был расстроен, Дима что угодно на отсечение даст. — Расскажи мне, что ты делал. — Нет, — Хольт хмуро сжимает карандаш и барабанит его кончиком по разложенным чертежам. — Я знаю, что ты остался один, Август, отправил всех по домам. Прости, что я не пришел, но расскажи мне. — Я не хочу. И мне не за что тебя прощать, — Хольт весь подбирается и сидит напряженный, как доска. — Это просто работа. — Пожалуйста, Август. Мне нужно… Страшно хочется его обнять. Напряженного и хмурого, усталого разве что чуть меньше, чем он сам — судя по всему, дома Август тоже не появлялся несколько дней. Но если подойдет ближе, сам раскиснет, а он хочет пережить этот день вместе. Августу было плохо, так он хотя бы немного разделит с ним его боль. — Я не понимаю, что ты хочешь услышать? — Август пожимает плечами, изображая безразличие. — Я съездил за подарками с утра, упаковал их, приготовил ужин… — Сам? — Сам. Переоделся в пижаму, — Хольт то ли улыбается, то ли усмехается, — а потом пришло твое сообщение. Ты хочешь знать, был ли я расстроен? Да, я расстроился. Но тебе, правда, не за что извиняться. Форс-мажор на работе бывает и у меня. — Август, сейчас ты, наверное, разозлишься… Я мог прийти. Дима вздыхает и натыкается на полный непонимания и какого-то обиженного недоумения взгляд. Хольт не говорит «Так какого черта?!», но спрашивает. Просто не словами. — Я очень хотел устроить тебе самые лучше праздники — Новый год и Рождество. Я думаю, ты уже понял, что в России Новый год важнее Рождества, Рождество обычно празднуют верующие люди, но я знаю, что в других странах иначе, поэтому я хотел грандиозного Нового года и грандиозного Рождества для тебя… Я поменял пару смен и хотел доделать гору отчетов до Нового года, чтобы все одиннадцать дней каникул принадлежали только нам двоим. В России Рождество после Нового года, и я просто забыл, что католическое Рождество на две недели раньше, — беспомощно говорит он. Обсуждая Рождество, они с Августом оба говорили о совершенно разных датах. — Я мог не задерживаться в этот день, но забыл, что именно он важен для тебя. — Не расстраивайся. — Август снова откладывает карандаш, расправляет плечи и улыбается. Теперь точно — улыбается. — Это просто день. Я много раз проводил Рождество в одиночестве. — Да, Отто рассказал. А теперь ты не один. И ты готовился провести день со мной, так что это все-таки другое… — Дима трет лицо рукой. — Прости. Пожалуйста. Хочешь, мы отметим его сегодня? — Нет, — Август качает головой. Легкая рассеянная улыбка приклеена к этим красивым губам, и Дима верит ей. Наполовину. — Просто день. Да, я расстроился тогда, но ничего страшного не произошло. У нас впереди Новый год и ваше Рождество. Буду изучать ваши традиции. — Ты говоришь, что мне не за что извиняться и все нормально, тебе не за что меня прощать, но ты так ко мне и не подошел. Дима чувствует себя осиротевшим посреди огромного кабинета. Он тоже расстроен, что так получилось, и прекрасно понимает, что Хольт преуменьшает свои эмоции — ему больнее, чем он хочет показать. Еще и ужин сам готовил… Август ни разу еще не готовил для него. А он все просрал. И не подходит, потому что еще злится. А может, в груди горит огонь ненависти после новости, что Диму на работе задержал не объем заданий, а собственная глупость. Но неужели они не смогут с этим справиться?.. — Я не могу, — Август расплывается в настоящей искренней улыбке. — Почему? Дима недоумевает. Эта улыбка, теплым светом подсвечивающая любимое лицо, совершенно не вяжется со смыслом слов. — У меня на коленях твой подарок. Мне пришлось… им воспользоваться. Я не люблю так делать, но он не мог ждать. Хочешь посмотреть? Дима кивает и медленно подходит к столу. Август толкается ногой, выкатываясь из-под стола, а на коленях у него спит, свернувшись клубком, крошечный светлый котенок, которого он заботливо придерживает левой рукой. Парень прикусывает губу и нежно касается кончиками пальцев теплого тельца. Меховой клубок коротко мурчит в ответ, разворачивается и тянется всеми конечностями, на секунду выпуская крошечные коготки, но просыпаться не собирается. — Как его зовут? — Как назовешь. Конечно, у него его родовое имя, там слов семь, длиннее, чем мое. Но ты можешь выбрать любое. Это кот, — Август поднимает внимательный взгляд. — Тебе нравится? — Очень, — Дима аккуратно громоздится на подлокотник кресла, чтобы обнять своего любимого мужчину, притянуть к себе и уткнуться носом в висок. — Спасибо. Он давно хотел завести пушистого друга, но почему-то не решался заговорить об этом с Августом. Что собаки, что кошки могут повредить обувь, мебель, одежду, а у ван дер Хольта все стоит каких-то космических денег. Но сейчас, глядя на то, как тот нежно придерживает крошечное тельце, спящее в ореоле зацепок на дорогущих брюках, как Август забрал котенка с собой на работу, а не спихнул на кого-то из слуг, как работал с урчащим клубком на коленях… Дима понимает, как много еще не знает о нем. — Я очень люблю тебя, Август. И я больше не забуду про Рождество. Будем отмечать два Рождества и два Новых года. — Стоп, а второй Новый год откуда? — О, в России есть еще Старый Новый год… — Дима тихо смеется в висок и покрывает лицо расслабленными поцелуями. — Я тебе расскажу потом. Поехали домой? Я очень соскучился. — Я тоже. — Август поворачивается и ловит его губы. — Забирай свое чудо. И правда — чудо. Он видел котят миллион раз, но вот этот, подаренный Августом, действительно ощущается как чудо. Чудо можно поднять одной рукой, чудо возмущенно топорщит усы и цепляется за Хольтовские коленки спросонья, а потом распахивает глаза и сканирует своими зеленеющими прожекторами. Похоже, в их семье появился еще один рентгеновский аппарат весом с полфунта. — Привет, я Дима, — он отвечает коту таким же серьезным взглядом. — Августа ты уже знаешь, мы будем жить втроем. А еще в нашем доме толчется куча народа. Будешь терроризировать всех, пока мы на работе. Котенок, словно соглашаясь, прикрывает глаза и включает мурчатор на полную. Дима прижимает к себе тарахтящий комок и слезает с подлокотника. — Похоже, собеседование на кота состоялось? — ухмыляется Август, оглушительно зевая и отклеиваясь от кресла. — Скорее, на хозяина, — Дима усмехается в ответ и переплетает пальцы с Хольтовскими. — У него взгляд, как у тебя. Пронизывающий. — Это ты еще себя не видел, — мурлычет Август в ухо не хуже кота. Август похож на порывистый ветер. Только что пришлось вытаскивать его из кресла, как он уже выбегает из здания и запихивает его в такси. И когда успел вызвать? Диме кажется, что он просто вовлекает его в свой поток, подхватывает, как сухие листья, — то ли дуновением, то ли и вовсе силой мысли, — и ему безумно нравится это ощущение. Впрочем, с Августом ему все безумно нравится. И сейчас, в такси, с затихшим котом у шеи и Хольтовской тяжелой рукой на плечах, он невероятно счастлив. — Мне так жаль, что я оставил тебя одного в праздник… — Дима медленно гладит длинные пальцы. — Я был не совсем один. — Их пальцы неторопливо скользят друг по другу, переплетаются и расплетаются снова. — Со мной был один зеленоглазый блондин. Меня теперь окружают двое таких. — Чувствую, мне уже пора ревновать тебя к коту! — Дима смеется. — Печенье ты сам пек? — Нет, из Амстердама заказал. — Я так и не попробовал твой ужин, жаль… — Возможно, к лучшему. Я не уверен, что вышло съедобно. — Сам не пробовал? — Дима припечатывает поцелуем острый подбородок. — Нет, выбросил, — безмятежно отвечает Хольт. Очень по-Августовски. До этого пустой дом пугал и заставлял напрячься, но с Августом он становится уютным. Дима давно привык к куче людей за ближайшей дверью, но сейчас, пока они добираются по темным коридорам до их спальни, он понимает: отправить всех домой на праздники — отличная идея. Август вытягивается на кровати прямо в костюме и, прикрыв глаза, наблюдает, как Дима облачается в новую пижаму и садится распаковывать подарки. В коробке оказывается много свертков, и каждый из них заботливо завернут в упаковочную бумагу. Не всегда ровно, а значит, Хольт упаковывал их сам. А вот банты у него получаются идеально. Сидел здесь в пижаме и полдня возился с упаковкой… Дима вздыхает — тихо, чтобы Август не слышал. Конечно, тот был расстроен, да и зол, наверное, но уже ничего не изменишь. В свертках оказалось все для кота — мешок игрушек, когтеточки, лежанки, чесалки, уходовые мелочи. Коту, правда, гораздо больше игрушек понравились обрывки упаковочной бумаги и ленты. Он влетал в них с разбегу и яростно дербанил на мелкие куски, а потом уснул в коробке, проигнорировав все лежанки и домик, который Дима собирал ему последние полчаса. — Ты не любишь Мальдивы? Дима замирает посреди комнаты с копной рваной бумаги у груди — он как раз нес выбрасывать былое великолепие и, уверенный в том, что Август уже дремлет, старался шуметь поменьше. — Я там никогда не был. А почему ты решил, что я их не люблю? — Ты несешь выбрасывать наши билеты туда, — Хольт перекатывается на спину и улыбается. — Если хочешь, мы поедем куда-то еще. Дима сваливает обрывки бумаги на пол, разгребает их и находит неприметный конверт с билетами. Когда-то он хотел встретить Новый год на берегу моря — Август исполнил и эту его мечту, даже не зная о ней. — Подожди, а кот? — Ну, мы можем оставить его Отто… Дима хмурится и не знает, что ответить. Да, конечно, наверное, так правильно, но ему не нравится. — Я предполагал, что ты будешь не в восторге, — Август смеется. — Билеты посчитай. Кота берем с собой, я подготовил все документы, перелеты согласованы с ветеринаром. Дима смеется, падает на кровать и сгребает Августа в охапку. — Я обожаю тебя, Август ван дер Хольт, — серьезно заявляет он, глядя прямо в глаза. — Нереально тебя люблю. И, пока Август не успел ответить, запечатывает эти губы жадным поцелуем, потому что слова тут излишни.

***

— Не чеши, — Дима останавливает руку Августа, яростно скребущего собственную спину и в ответ на возмущенный взгляд горячо обещает: — Вернемся домой — вылижу все твои царапины, обещаю. А Отто вооружим дюжиной удочек с мышами! Август немного хмурится в ответ и елозит спиной по спинке кресла. Да, зуд заживающей кожи — это не шутки, словами его не уймешь. Вообще, можно было бы раздеть его прямо в воздухе, на высоте до фига километров над землей и облизать эту невероятную спину прямо здесь… — А ты не делай вид, что не причем! — он усиленно хмурит брови на кота, лениво взирающего на него с колен Августа. Тот чуть слышно фыркает и отворачивается. Боже, ему только по-Хольтовски выгнутой брови не хватает для полного сходства! — Поэтому гладить я сегодня буду не тебя! Дима укладывает подушку себе на колени: — Ави, ложись. Август опускается головой и плечами на подушку и перехватывает кота поудобнее. Тот приоткрывает глаза, оценивая занятость Диминых коленок и, видимо, сочтя ее чрезмерной отворачивает и засыпает снова, извернувшись сложной конструкцией в Августовских пальцах. Дима так и не придумал ему имя. Они звали его котом, прелестью, чудом, бубликом и еще кучей дурацких прозвищ, и он пока на все отзывался, — правда, только когда сам пожелает. И все чаще Дима задумывался, а нужна ли ему вообще кличка. В ветеринарных документах все равно записано имя по родословной, а в быту тот, кажется, реагирует больше на хозяйские голоса. Зато, похоже, нравятся коту они в равной мере — он приходит спать как к нему, так и к Августу, и кисти их рук расцарапаны одинаково. А теперь Августа украшает еще один знак кошачьей любви — разодранная спина. Они оба, наверное, на всю жизнь запомнят тот секс, когда их прелесть сиганула на Хольтовскую спину, то ли среагировав на огонечки, то ли еще по какой-то из бесконечного списка причин. И как Дима отдирал утробно воющего кота от громко ругающегося по-голландски Хольта, а потом обрабатывал распоротую крошечными саблями кожу. Их ждут шрамы поверх шрамов. Дима точно помнит, где эти царапины, до миллиметра, ему не нужно их видеть. Он гладит спину через ткань рубашки, нажимая на царапины чуть сильнее, массируя их кончиками пальцев. Август тогда дулся два дня и довольствовался бассейном, не имея возможности купаться в море. Впрочем, стоически таскался с ними на пляж и возился на мелководье с котом, который с удовольствием пил морскую воду и с возмущенным писком порывался рвануть за Димой, когда тот заплывал слишком далеко. — Тебе идет загар, — Август чуть ли не мурлычет от удовольствия. Диме и самому нравится загар и стремительно выгоревшие добела волосы, всю неделю он бесконечно жарился на солнце, не сгорая, а только подрумяниваясь, благодаря каким-то волшебным Августовским санскринам, и плавал в до безобразия прозрачной воде. Потом они часами выполаскивали соль из волос и Хольтовского позвоночника. Забывали заряжать телефоны и пережили три Оттовских истерики. Две тот закатил Хольту, а одну пришлось выслушать Диме, потому что у босса отрубило все маячки, а с отключенными телефонами он не мог их найти. Каким образом он поднял посреди ночи хозяев их бунгало, Дима не знал, но послать назойливого немца в тот момент хотелось даже ему. Иногда пролетевшие дни все еще кажутся сном: цепочка голубых огней растворяется в пространстве кошмаров, и фигура Августа исчезает в темноте, словно его и не было. В такие ночи Дима просыпается, судорожно цепляется за Хольтовские плечи и потом долго отходит в коконе его рук. Август никогда не выказывает недовольства пробуждением; иногда кошмары снятся и ему. Дима с улыбкой наблюдает, как Август любуется его подарком — золотыми запонками. Может, и не самая оригинальная вещь, зато сделанная только для него. Хотелось подарить постоянное напоминание, что-то, что будет радовать как можно чаще… И Август даже на отдыхе таскал только сорочки с французскими манжетами, хотя в такую жару гораздо уместнее смотрелись бы короткие рукава. — Завтра Рождество, — Дима целует затылок начинающего дремать Августа. — Отметим? — Обязательно. Будем жечь стельки. — Какие стельки?! — Я все прочитал и законспектировал. Был такой древний обычай. Древний, ага. Стельки в лаптях или в дорогущих барских туфлях? Ну да, ну да… Впрочем, с ним он готов даже стельки жечь. Но про Старый Новый год нужно будет почитать самому, а то мало ли какой ереси Август опять начитается.