Ежевика

BURY — Show Me. Окутанный табачным дымом и приглушённый гулом голосов ночной бар. Для двоих парней весь мир вокруг сужался до крошечного убогого столика, пахнущего разлитым виски и чем-то сладковатым, кажется, фруктово-ягодным парфюмом Джейка. Воздух густел, а алкоголь ударял в голову ещё в десять раз сильнее. Хисын чувствовал, как напрягается каждая мышца, каждый нерв, каждое окончание, но почему-то не двигался, словно ледяная статуя с жаром внутри. — «Ты напился», — хрипло выдохнул Ли, на что Джейк только хитро ухмыльнулся. — «И ты, у тебя вена на лбу вздулась». Глаза у него маняще блестели, губы были чуть влажными от виски. Хисын жадно сглотнул. В его голове всплывали, огромными красными буквами, чертовы правила, которые они установили с Джейком ещё давным-давно: «Не говорить о том, о чём пожалеешь. Не делать то, что испортит дружбу». А еще — предательские мысли о том, как Ли хотелось облизнуть маленькую капельку алкоголя в уголках рта Шима. Многозначная тишина натягивалась, как струна скрипки. Мучительно, с неприятным звуком и привкусом. Джейк прикусил губу, провоцируя, а Хисыну пришлось мертвой хваткой вцепиться пальцами в край стола, чтобы только не потянуться к нему. Алкоголь играл против него, заставлял проиграть, делал кожу невыносимо горячей, лишней, мысли — туманными, желания — нестерпимо отчётливыми и жаркими. Хисын сильно зажмурился, стараясь заглушить внутренний пожар. Но каждый вдох или выдох только раздувал пламя всё сильнее. Ароматы вокруг забирались под кожу, опьяняли сильнее, чем выпитый виски. Запах парфюма Джейка был повсюду. Ежевика — сочная, терпкая, будто только что раздавленная пальцами. Магнолия — нежная, сливочная, с тонкими, почти эфемерными цветочными нотами, которые оставались в воздухе призрачным следом. А затем — апельсин, свежий, бодрящий, с каплей горьковатой цедры. Шим чуть склонил голову набок, лениво, небрежно, он знал, что Ли следит за каждым его движением. Запах Хисына был совсем другим. Глубокий жасмин, раскрывшийся в тепле его опьянелой кожи, с лёгкой, едва уловимой медовой ноткой. Древесные оттенки — сухой кедр, немного дымный, и капля чего-то смолистого, влажного, с землистым отголоском. Аромат основательный, укоренённый, стойкий и четкий. Но когда ароматы жасмина и ежевики переплелись в этом душном воздухе ночного бара, не было никакой стойкости. Не было контроля. Только напряжение, горячее и пронзительное, пропитанное алкоголем и предательскими мыслями. — «Мы зря пришли сюда», — вырвалось у Хисына, прежде чем он успел осознать сказанное. Джейк медленно провёл языком по губам, стирая каплю виски. Ту самую, на которой минуту назад зациклился разум Ли. — «Думаешь, поздно уйти?» Тихий голос, насмешка на кончике языка, тлеющий огонь в глазах. Хисын не ответил. Только выдохнул, сжав бедный столик до едва заметного хруста. — «Куда ещё?». — «Ко мне». Ли искренне не помнил, как картинка на фоне изменилась с душного бара на миленькую квартиру-студию. Как запах крепкого алкоголя сменился на запах домашнего уюта и притворного парфюма хозяина этого поместья. Как страх разрушить дружбу уступил жарким прикосновениям припухлых губ к шее лучшего друга, но это попозже. Хисын стоял у порога, напряжённый, словно зверь в тесной клетке. Пальцы крепко сжаты в кулаки, дыхание сбито. Джейк смотрел на него с тем же хитрым прищуром, но в этом взгляде теперь было что-то большее, что-то тёмное, пошлое, необъяснимое. — «Хочешь воды?» — голос Шима всё ещё был низким, ленивым, будто это просто обычный вечер. Обычное предложение. Обычные друзья. Ли молчал, взгляд его цеплялся за чужие губы. Он покачал головой. Джейк усмехнулся и сделал шаг ближе. Они почти сравнялись по росту, но сейчас он смотрел на Хисына чуть сверху вниз — не потому, что был выше, а потому что Ли опустил голову, глядя в пол. — «Если ты передумаешь…» Голос звучал почти насмешкой, слишком игриво, не по-дружески. Рука Джейка медленно скользнула по лацкану куртки Ли, пальцами очерчивая контур, невзначай. А затем плеч, затем и шея. Хисын чуть вздрогнул, но не отпрянул. Он даже не сразу понял, что происходит. Джейк нарочно двигался медленно. Приближался осторожно, как хищник к добыче. Ли чувствовал, как горит кожа от его прикосновений, как сердце бешено стучит в груди, как здравый разум покидает его с концами. Парфюм Джейка был здесь, вокруг, опьянял сильнее, чем в баре. Никакого постороннего алкоголя, только он сам. Ежевика, магнолия, апельсин. Ароматы Хисына тоже проявились иначе. В тепле комнаты жасмин стал мягче, глубже, его древесные ноты раскрылись с терпкостью, непривычной резвостью. Губы Джейка были так близко, что Хисын ощущал лёгкий холодок от чужого дыхания на своих губах. Ему стоило отстраниться. Стоило сказать хоть что-то. Издать хоть какой-то звук, писк, недовольство. Но вместо этого он только грубо поймал Джейка за запястье и рванул к себе, резко впиваясь губами в губы напротив. Шим не отстранился. Наоборот — его губы мгновенно раскрылись в ответ, словно ждали этого с самого начала вечера. Поцелуй был жадным, страстным, наполненным алкоголем, напряжением и тем самым запретным огнём, который пылал между ними. Хисын сжимал чужое запястье так крепко, что чувствовал, как под его пальцами пульсирует кровь. Джейк только усмехнулся сквозь поцелуй, чуть склонил голову набок, углубляя контакт, а затем медленно, нарочито провёл языком по его нижней губе, задевая холодноватый пирсинг. Хисын задохнулся. Задохнулся ежевикой. В груди всё стянуло непонятным для него узлом. Другая рука резко притянула Джейка ближе, слегка толкая в поясницу. Шим смеялся. Глухо, прерывисто, вплетая звук прямо в их поцелуй, прямо в горячий воздух между ними. — «Ты так злишься, милый» — его голос был низким, почти мурлыкающим, — «но ведь сам этого желал». Хисын не ответил. Только впился в него снова — сильнее, настойчивее, кусая, будто пытался заставить замолчать. А Джейк не сопротивлялся, этого он и добивался. Шим провёл пальцами по шее Ли, вверх — к его челюсти, к губам, к виску, и слегка сжал кожу. Хисын застонал. Слишком тихо, чтобы это можно было назвать звуком удовольствия, но слишком отчётливо, чтобы это было случайностью. — «Покажи мне всё, что ты представлял», — томно прозвучало прямо над ухом Ли, перед тем как Джейк провел по нему влажную полоску языком. — «Замолчи», — с еле подавленным стоном от удовольствия вылетело с уст Хисына. — «Заставь». Джейк знал, на какие кнопки нажимать, знал, как медленно, мучительно выжигать остатки контроля Хисына. А Ли, в свою очередь, разрывало от их пьяной игры и вызова. И больше сдерживать себя он не пытался. Хисын резко развернул Шима, толкнул его спиной к ближайшей стене, даже не успев обдумать, как оказался так близко, как обхватил чужую шею ладонью, чуть надавливая, заставляя подчиниться, поднять голову. Джейк не отстранялся. — «Грубый», — мурлыкнул он, будто наслаждаясь этим моментом. Хисын молчал. Он только вдавливал Джейка глубже в стену, ощущая, как под пальцами пульсирует его кожа, как сбивается дыхание от контраста температур. Поцелуй был горячим, лихорадочным, грязным, без единого намёка на осторожность. Запах жасмина и ежевики больше не смешивался в воздухе — он был всюду. Пропитывал кожу, одежду, дыхание. И теперь он пах не просто ароматами их парфюмов, а чем-то другим. Животным желанием. Джейк отстранился. На губах его всё ещё играла ухмылка с вызовом, но взгляд был другим — потемневшим и затуманенным. — «Ты меня задушить пытаешься?» — его голос всё ещё ленивый, но с ноткой некой тревожности. Хисын не ответил, только сильнее сжал пальцы на его шее, не столько угрожающе, сколько проверяя границы. — «Души меня, когда я буду выкрикивать твоё имя слишком громко». Ли резко втянул воздух, отпуская его шею, но не отстраняясь. Ему нужно было хотя бы полсекунды, чтобы не сорваться окончательно. Джейк не просто провоцировал. Он подставлялся. Шим медленно, нарочито соблазнительно облизал обкусанные губы и с лукавой усмешкой добавил: — «Или тебе нравится, когда я слишком громкий?» Склейка. Слишком громкий Шим Джейк в сотый раз выкрикивает имя «Хисын», извиваясь, словно кошка, на шелковых простынях. Воздух в комнате был густым, горячим, пронизанным их запахами. Джейк в сто первый раз выкрикивал его имя, запрокинув голову назад, дыхание сбивалось, а голос срывался на низкие, дрожащие нотки. Хисын чувствовал, как он извивается под ним, чувствовал каждое движение, каждую судорожную попытку схватиться за что-то — за его плечи, за простыни, за реальность. Но сейчас никакой реальности не было. Только влажные, красные, искусанные губы, слабые толчки, ритмичные движения, громкие шлепки кожи об кожу, рванные вздохи. Только пальцы, крепко сжимающие его упругие бёдра. Только отчаянный, почти умоляющий взгляд Джейка, которым он прожигал Хисына насквозь. Только звук его голоса, пробирающий до самых костей. — «Хисын». Это не было именем. Это было просьбой, мольбой, полным подчинением. Ли застонал от ощущения власти и склонился ниже, ловя чужие губы в новый поцелуй — глубже, жарче, сильнее. Джейк дрожал. Не от холода, не от страха — от переизбытка. От чужих прикосновений, от своей беззащитности, от того, насколько глубоко всё это. Хисын был везде. В его дыхании, в его кожe, в его голове, в нём. Шим захлебывался его именем, снова и снова, громко, прерывисто, не в силах сдерживаться. Движения замедлились — стали глубже, требовательнее. Ли тянул этот момент, жадно впитывая каждую дрожащую нотку в голосе Шима, каждую каплю пота на его горячей коже. А затем — тишина. Долгая, наполненная, пропитанная ароматами, голосами, пережитым. Шим тяжело дышал, вцепившись в Хисына с последними остатками сил. — «Тихо», — только и смог выдохнуть он, когда его голова безвольно упала на подушку. Хисын не ответил. Просто молча наблюдал, как чужие ресницы подрагивают, как грудь поднимается и опускается в бешеном ритме, как блестят его пухлые губы от поцелуев. Ли провел ладонью по лицу, пытаясь прийти в себя. Джейк медленно повернул голову, прищурился, а потом хитро усмехнулся: — «Ты мне не друг больше». Хисын тихо фыркнул. Шим довольно вздохнул, закрыл глаза и, кажется, в ту же секунду провалился в сон. А Хисын всё наслаждался им. Смотрел на него и знал, был уверен, что утром сделает ему панкейки с ежевикой.