Её имя - Астарта

Для всех этих людей календарное времяисчисление прервалось тем воскресным утром июня. Никто из этой группы военных не замечал, что солнце уже потеряло ту былую видимость, а листья как будто являются причиной этому, окрасившись в ещё желтоватую окраску. Для шестерых бойцов это было второстепенно. И ведь правда, ведь для многих из них слово «война» было не более, чем громким, пугающим, будоражащим словом из новостных заметок в газете «Правда». Один лишь капитан Карпенко испытал на себе те картины, которые солдатам ещё предстояло увидеть. Финская война даёт о себе знать во снах Григория, где он в одиночку отбивался от врага.  Коллектив всегда был в приоритете для старшины. Тем не менее, оставшись вшестером, Карпенко сомневается в способности продержать осаду армии, которой сдался Париж и Амстердам, с такими бойцами. Он наблюдал за 2 месяца за бойцами и у него были ожидания на физически в форме Пшеничного, молодого Авсеева, активного Витьки Свиста, чуть менее на ещё совсем ребёнка Глечика. Но больше всего внимание Карпенко за это время привлёк один солдат из Северной столицы, молодой кандидат искусствоведения Борис Фишер. За это время учёный установил амбивалентные отношения со старшиной. Нет, уважения к нему у Фишера не было, хоть и бывший искусствовед всегда мог обратиться к нему «товарищ Карпенко», автоматически снимая все обиды. Они были словно из разных миров. Старшина был привередлив, груб и бесцеремонен со всеми, но с Борисом конкретно Карпенко будто бы подчёркивал эту разницу между людьми учёными и людьми военными. Бывало, что перед тем как отчитать бойца, Григорий Карпенко делал десятисекундную паузу, как бы вслушиваясь в тихое и тяжёлое дыхание молодого учёного:  - Что-то Вы так дышите, товарищ Фишер, как будто первый день на войне. Надо сказать, что это не было единственным, на что обращал внимание старшина у Фишера. Очень часто Карпенко спрашивал именно с учёного, желая чаще слышать его голос. Так вышло, что только в день, когда они все остались на переезде, старшина узнал, чем именно занимался Борис Фишер. Скульптура Давида, символизирующая независимость и государственную свободу, не была знакома Карпенко. К слову, вовсе не Ренессанс интересовал старшину в тот момент: он дважды вглядывался в черные, чуть виднеющиеся сквозь покрытые грязью очки, глаза учёного, в его щетинистое лицо, впалую грудь. Он будто бы увидел эти мысли учёного, которые словно открыли дверь в тот самый мир Фишера.  Войдя в него, в эту индивидуальную вселенную, Григорий Карпенко потерял гравитацию. Будучи на открытом поле, в сотне шагов от пересечения дорог, старшина даже не осмелился сказать и лишнего слова Фишеру, несмотря на неумение пользоваться лопатой. Карпенко закурил.  - В-вы, может, что-то хотели сказать? - сказал робким голосом Борис Фишер, который привык угождать командиру.  - Продолжайте копать, - ответил ему Карпенко. Старшина снова обратился к нему на «вы».  Карпенко был чрезвычайно простым человеком: натура старшины была самоуверенная и прямолинейная, особенно в коллективе. Сейчас же он как будто в вакууме.  Обстановка вокруг стала тихой, и пришло ощущение временного, но неопределённого спокойствия, подобно затишью перед бурей. Поле, в котором находятся двое бойцов, овеяно аурой этой безмятежности. В воздухе стоял резкий запах ржи.  Командир смотрел на уже светло-каштановый бинт на шее Фишера.  - Я закончил, товарищ Карпенко! - послышалось от учёного. Давно Борис не обращался так к старшине. Молодой боец положил лопатку и подошёл поближе. Несмотря на физическую усталость, его глаза были полны энергии. Борис Фишер любил найти всему логический ответ. Однако объяснить такое явление он почему-то не мог. Глядя на курящего командира, его охватила эйфория. Этот запах рожи хоть и не был знаком жителю бывшего Петрограда, но как будто очистил всю внутреннюю тяжесть в душе Фишера.  Немного иные чувства испытывал Григорий Карпенко. Этот запах напомнил о его жене Кате, которая ждёт ребёнка, о его доме, о его Родине. Он словно почувствовал себя пленником этих воспоминаний, покинув свои эмоции, покинув свой мир. Взамен в его душе разгорелся какой-то осадок, который, как в чайнике, воду которого давно не меняли, оставался все эти два месяца. Особенно этот осадок чувствовался в присутствии Фишера, как и сейчас. Внезапно у Карпенко начинается головокружение. Забывая все обстоятельства, он обращается к бойцу:  - Боец Фишер, давайте приляжем на секунду. Всё произошло так молниеносно, что никто не успел опомниться. Через несколько секунд, вдыхая этот ореховый запах зерна, они лежали на боку. Григорий Карпенко, как будто уже войдя в новое измерение, был раздет Фишером. Последний продолжал дышать по-прежнему тяжело, что ещё больше вводило командира в транс. Борис понимал, что теперь он владеет ситуацией, сам, как он и привык, как и происходит в его мире. Он понимал, что Карпенко там, за 100 шагов, вместе с другими бойцами имеет большую потенциальную силу. Но кинетическую сейчас имеет он. Единственное, Фишер не понимал, что это за чувство, с которым он ничего не мог уже поделать:  - Может ли это быть любовью? Этот вопрос он задавал себе на протяжении следующих 15 минут. Сердцебиение учёного ускорилось, ветер усилился. Командир Карпенко уже перестал замечать, как сам начал дышать ровно таким же образом, как и его теперь уже напарник. Первое, что почувствовал старшина, был мокрый от пота бинт Фишера. Моменты, когда Карпенко чувствовал в анальном отверстии член своего «коллеги», опытному военному казались не настолько больными: он адаптировался к острой боли за последние 2 года. Старшина не обращал на это внимание, лишь тихонько произнес имя учёного: Фи-ишер! Ветер поднялся сильнее и уже начал разгонять колоски ржи, только усиливая её запах. Карпенко внезапно вспомнил свою семью, которая, скорее всего, ждёт его. А может и не дождётся. Это было впервые за 2 месяца, когда он подумал о чём-то, что было у него ещё тогда, до 22 июня. Он не думал о том, что про то, что происходит сейчас могут узнать остальная четвёрка бойцов. Он не думает ни о чём, кроме этого момента и любви к своей жене. Да, любви. Однако в данный момент, по непонятным ему причинам, ему стала приятна эта мокрая марлевая повязка, которая ритмично на протяжении нескольких минут поднималась и опускалась около десятка раз. После это люди почувствовали некое насыщение и закончили. Фишер отвернулся от командира на одну минуту. Затем повернулся обратно. Молодой учёный не мог поверить в совершённое. Ему понадобилось время, чтобы понять и осмыслить произошедшее. Но получить ответ на свой вопрос он так и не смог.  Карпенко лежал неподвижно. Он не был уверен в правильности своего действия: ему было совестно перед Катей. Это было виновное удовольствие. Единственное, что Карпенко еле смог сказать из этого, было:  - Н-нико-му! Бойцы лежали и смотрели на небо, которое уже постепенно менялось на ночное. Среди всех звезд едва заметно была видна Венера. Дул всё тот же ветер, стоял всё тот же запах ржи.  Спокойствие прервала пулемётная очередь, доносившаяся за переездом. Этот звук и вернул старшину Карпенко «на землю»: Обошли, гады! Он побежал туда, на перекрёсток, оставив кандидату искусствоведения самую страшную миссию - принимать врага. Тем временем на небе, несмотря на сумерки, погасло и оставшееся маленькое пятнышко Венеры, названной в честь Афродиты. На смену ей уже скоро придёт Марс…