Kogarashi.

      Нираги с тихим поскуливанием прислоняется к стене. Кровь привычно стекает по дрожащему боку, стягивает ладони, из последних сил сжимающие поломанный автомат.       Сугуру покачивается на ослабевших ногах, но продолжает идти. Коридор, покореженный поплывшим зрением, совсем тих. Время позднее — все, кто тусовался до этого, давно спят. Те, кто приехали с игры — как и он сам — уже разбрелись по комнатам; зализывать раны и обдумывать тяжесть своего жалкого бытия.       Кто-то не вернулся. Кто-то умер, оставив пустые комнаты и друзей, найденных на пляже, скорбящих и погасших. Выжившие помогали раненым, долго прощались с умершими и много плакали сразу после игры.       О Нираги — неважно, умер бы он или был бы ранен — как и получилось — никто не думал. Плевать. Ему плевать.       Он даже рад, что никто не думает о его боли. Ему это и не нужно.       Он был жив, потому что вгрызался в это пустое существование диким зверем, ломая клыки, но не сдаваясь. В отличии от всех остальных, от этого мусора, засорившего пляж — идиоты тратили время впустую, мчались по первому зову к своим бестолковым товарищам, которых сегодня-завтра либо размажет лазером за просроченную визу, либо они помрут на игре, пополнив бесконечный список.       Нираги никогда не думал о том, чтобы стать следующим.       Все это время он был жив, потому что переживал только о себе, и он хотел продолжать жить ради себя и дальше.       Сугуру скитается по пограничью вечным чужаком, но ему плевать на это, пока он, сука, жив. Ему плевать, волнует ли он кого-то, потому что он знает, что нет. Ему это и не нужно; не нужны их сраные сантименты, попытки приблизиться, потому что никто и никогда не поймет его настоящего.       он отстрелит руки каждому, кто попытается попробовать.       Нираги, прощупав стену влажными ладонями, уже давно сбился с дороги; ноги, слабые и неустойчивые, ведут его в противоположную от комнаты сторону. Он не хочет думать о том, куда направляется. Он просто идет, периодически падая, но вновь упрямо поднимаясь, потому что никакой ебаной игре не убить его так просто. Он уж тем более не помрет здесь, как ебучий слабак, от потери крови из-за сраной пули, застрявшей под ребром острым осколком.       Может быть, позже. Не сегодня и не сейчас.       Пятна, бурые и остывшие, тянутся кривой дорожкой вслед за ним, поблескивая в тусклом свете ламп. Любой, кто чуть умнее придурка Татты, с легкостью выстроит маршрут, по которому Нираги, хрипя и постанывая, идет, чтобы выяснить, куда именно он направляется.       Может быть, ему все же стоит развернуться, пока не поздно.       Он бы не хотел, чтобы по пляжу пошли слухи о нем — любые из тех, которые связаны с наркотиками, сексом и выпивкой его совсем не волнуют, но это. Пожалуй, да.       Сугуру бы не хотел, чтобы хоть кто-то узнал о том, в чью именно комнату он ходит раненым зверем после каждой игры.       Где он зализывает раны, где прячется, раскрываясь беззащитным и слабым. К кому именно он ходит.       Он знал заранее, что вдавит пальцы в глазницы любому, кому не посчастливится застать, как он входит в комнату Чишии темными ночами. Он так же не планировал выдавать себя сам.       Сугуру с глухим стоном останавливается, навалившись на стену. Проклятая боль вылизывает простреленный бок. Больно. Адски больно. Настолько же больно, насколько и глупо — он не думал, что поймает пулю на случайной игре. Он выбирался из любой из них, ступая по головам, но не учел того, что кто-то может наступить на него самого.       Пуля вошла ему прямо под ребра; кажется, раздробила кость и теперь издевательски шевелилась где-то внутри, жгла и кусалась. Желание разворотить плоть пальцами, чтобы достать ее, становится невыносимым. В конце концов, он переживал и не такое дерьмо. Его тело упрямое — как и он сам. Он может достать гребаную пулю и скормить ее Арису или его подружке, а потом дико засмеяться, сорвав голос и ополоснув раздраженную глотку порцией виски.       Он же не помрет от одной ебаной пули? Нет?       Сквозь лихорадочный жар и боль Нираги размышляет еще и о другом: может, все же развернуться?       Упасть, потому что он чертовски устал, но все же доползти до своей комнаты? Его рана слишком серьезная; вряд ли он доживет до рассвета, если остается один.       Умереть в одиночестве? — мысль об этом, почему-то, заставляет его поморщиться.       Позвоночник прошибает волной дрожи — он делает глубокий вдох, пытаясь собрать ошметки мыслей в одну целую. Он всегда был один. Что изменилось? Что поменялось? кто виноват? кого ему пристрелить прямо сейчас, чтобы обрести покой? себя? чишию?       Мысль о нем заставляет Нираги обессиленно прикрыть веки. Что-то внутри дергается ей в ответ, протестует и сопротивляется — так рьяно, что он даже не рассматривает этот вариант — прячет от самого себя, потому что не хочет утянуть Чишию за собой.       В конце концов, Сугуру может просто сдаться.       Утечь бесформенным месивом по ржавым трубам, оставив после себя лишь разряженную винтовку и несколько карт.       Умереть, так и не увидевшись с ним. Нираги уже гораздо ближе к смерти, чем был когда либо; оттого границы переживаний становятся нечеткими, размытыми. Но мазня из разбитых чувств — или того, что от них осталось — еще шевелится в сердце, жжется в нем же.       Оставляет след, нечто, чему Нираги не может дать точного определения, но болит от этого не меньше: страх, болезненный, скребущий изнутри, когда эта мысль начинает пульсировать в груди: ему правда стоит умереть? тебе правда стоит умереть — прокричат сотни игроков пляжа ему в ответ — он знает.       Умереть, чтобы Чишия наконец понял, что Нираги Сугуру, на самом-то деле — тот еще слабак, связываться с которым не стоило с самого начала. Воспаленный комок нервов и переживаний, размахивающий автоматом направо и налево, но не представляющий из себя ничего — только слой огрубевшей за годы боли шкуры, грязные ухмылки и алкоголь, желчным пузырем скопившийся в желудке. То, что Чишия обратил свое внимание на него, уже было странным. И одновременно с этим — тем, от чего стоило отказаться сразу же и наотрез, но Нираги не смог.       Может быть, дело было в том, что Чишия знал, какой Нираги на самом деле. Знал, что, протяни ему руку — он прокусит ее до крови, но после обязательно залижет рану.       Сугуру стоило просто откусить ему эту самую руку. Пристрелить Чишию с самого начала — тогда Сугуру не пришлось бы волочить свое искореженное тело во тьме коридора к его комнате только потому, что ему, блять, приспичило помереть рядом.       В другом месте будет больнее вдвойне; только здесь, рядом с ним. неважно, почему и зачем.       Нираги представляет то, каким ярким будет разочарование на лице Чишии, когда он увидит его остывший покореженный труп на следующее утро, и эта мысль вызывает головокружение.       Это определенно больнее, чем просто умереть во время игры.       Так жалко и ничтожно.       Его труп скинут в ближайший провонявший бак, словно его никогда здесь и не было.       Словно он все то же пустое место, каким был в том, своем мире, и все его усилия по лепке брони из стали и крови окажутся там же, на дне пыльного, мусорного ведра.       В этом есть и свои плюсы: больше не придется терпеть боль в груди. Как бы он не притворялся, ему больно — было тогда и до сих пор.       Если он так и не смог притереться ни к кому — нигде, никак — может, ему просто не суждено?       Нираги распрощается со своей тоской раз и навсегда, если найдет достаточно смелости выпустить остаток обоймы себе в голову.       Колени подламываются, пальцы впиваются в стену, вгоняя облупившуюся краску под ногти. Силы иссякли; его хватает только на то, чтобы вновь заскулить — вперемешку с потерей ориентации в пространстве в голове бьется заполошно: до-чего-же-сука-больно-и-невыносимо, но он стискивает зубы, не позволяя очередному охрипшему стону рассечь тишину пляжа.       Ее прерывает лишь его дыхание, сбитое в рваный, неровный темп.       И мысли. По их вине пальцы зудят от желания все же сдавить спусковой крючок. Вогнать последнюю пулю себе в висок и вмиг рассыпаться в мелкую пыль, разлетевшись по пляжу похоронным саваном.       Пальцы Нираги так позорно подрагивают, когда он смыкает их вокруг холодной стали, но что-то снова останавливает его.       Что-то, кто-то. Неважно. Бессмысленно думать об этом сейчас и искать объяснение тому, почему он все же разжимает пальцы, выпуская автомат из рук. Окровавленный приклад со звоном отскакивает в сторону, и Нираги бросает на него последний отстраненный взгляд.       Вынуждает тело подчиниться; делает неуклюжие, неровные шаги в сторону комнаты Чишии.       По знакомому, до боли знакомому маршруту. Его ведет даже не мысль. Ощущение.              Вспомнившееся ощущение пальцев Чишии поверх его шеи, давление его бедер, когда он сидит сверху, жесткость высветленных волос, касающихся лица, когда он подолгу дразнит его.       Вид его глаз, всегда смотрящих на Нираги дольше, чем он того заслуживает. Сугуру готов сжать свою рану до спазмов в попытке протянуть хотя бы до утра, если это поможет ему увидеть Чишию снова.       Нираги сдерживает лишь бредовость этой затеи; это не та мотивация, ради которой стоит жить. Он дикий зверь, не умеющий подчиняться и падать в ноги проявившему к нему ласку по одному только зову. Он не желает этого перед смертью и совершенно точно не прильнет у руке, потянувшейся к нему, чтобы погладить, чьей бы она ни была.       И все же.       Его разум еще не угас, он все тот же Нираги Сугуру — дикий зверь пляжа, вылепленный из ненависти и злобы, способный сожрать любого, кто посмеет заикнуться о том, что он чего-то не может.       Он все тот же Нираги Сугуру — и он продолжает, прихрамывая и издавая раненые звуки, искать комнату Чишии. Каждый сделанный шаг обещает стать последним, но он выдавливает из себя остатки сил, даже больше — все, что накопилось в нем за годы страданий — чтобы просто дойти.       Доползти, если понадобится.       Может быть, если он умрет прямо под дверью Чишии, ему не будет так плохо. Может быть, и Чишии не будет так плохо, когда он поймет, что Нираги хотя бы попытался. Что Нираги приполз именно к его двери — что он преодолел такой огромный путь и растекся кровавой лужей ради него одного — если это пошатнет спокойствие Чишии хоть на мгновение, значит, Нираги прожил свою жизнь не зря.       Неважно все то, что было ранее. Он готов вытянуться болезненной дугой прямо на полу, так, чтобы Чишия запнулся об него утром. Чтобы выругался и назвал его придурком в последний раз, а потом, прощупав пульс и заметив взбухший окровавленный бок, вздохнул и пошел к Агуни, чтобы сообщить о находке. Чтобы он был первым, кто найдет его.       Первым, кто вздохнет после его смерти.       Первым и последним, кто подумает о Сугуру Нираги перед тем, как его скинут к горе гниющих трупов.       Дверь в комнату Чишии ничем не выделяется среди остальных; но Нираги метит блестящую ручку своей кровью, с глухим стуком ударившись о деревянную поверхность простреленным боком; горло тут же болезненно сжимается, испуская хрип, и он медленно сползает на пол.       Из приоткрытого рта стекает слюна, смешанная с кровью. Нираги судорожно втягивает воздух — захлебывается, когда горло сводит очередным спазмом.       В глазах темнеет, и он вытягивает грязные ладони вперед, рассматривая подбитые пальцы по очереди, чтобы оставаться в сознании. Мышцы мелко подрагивают от череды судорог, и во время одной из них его ладонь бездумно тянется к двери позади.       Замирает в ничтожных сантиметрах от нее.       Ему нужно постучать. Сколько раз постучать? Стоит ли — или лучше все же упасть, сдаться, признать, что он проиграл? Его ладони теплые от крови, и это тепло напоминает руки Чишии, поэтому он обнимает себя, прикрывая глаза.       Вспоминается: Чишия никогда не приглашал его в свою комнату. Нираги приходил сам. Он был так уверен в себе во время каждого из этих тайных визитов; был уверен, что тут же оборвет эту спонтанно возникшую связь, как только Чишия сделает к нему шаг; как и с любым другим, кто однажды пытался.       Ненависть связала их, и путы затягиваются крепче; с каждым моментом, связанным с Чишией, со звуком его голоса, звенящим в пустых мыслях; с ним всем, превращаясь в удушающий узел. Он не отпускает Нираги. Не позволяет выпутаться — или же это вина самого Сугуру.       Он добровольно протягивает руки, позволяя захватить себя всего.       Нираги не может разобраться в том, чего хочет; уползти сгустком крови подальше отсюда или все же постучать — снова и то, и то равно поражению.       Чишия никогда не звал его. Сугуру не был уверен, ждал ли его Чишия прохладными ночами, или же вспоминал о существовании Нираги лишь тогда, когда слышал три коротких стука в дверь.       Три коротких стука — код. Чишия сказал ему, чтобы он всегда стучал три раза, когда хочет секса.       Никогда не больше и не меньше, потому что они не занимались ничем другим. Может быть, они могли начать — в последние разы Нираги оставался у него чуть дольше, чем на пару часов. Лежать на его кровати, вдыхать запах его мятного шампуня, прохладой оседающего в легких, обнимать его одной рукой и перезаряжать пистолет другой.       Но никогда не думать о том, зачем все это нужно, если они уже занялись сексом.       Бросать короткие, неприметные фразы, что-то вроде: «припрешься на сегодняшнее собрание?» или — «как же заебали эти самодовольные куски дерьма, каждого бы пристрелил и поджог». Желать ему помереть на очередной игре, но всегда искать его светлую макушку в толпе прибывших игроков. Садиться напротив него на очередном собрании, видеть его перед собой и ухмыляться ему вместо того, чтобы слушать нравоучения Агуни.       В этом нет ничего такого, но одновременно с этим — в этом слишком много всего того, чего Сугуру объяснить не сможет.       Откуда желание оставаться подольше; почему, мать его, хочется зарыться пальцами в жесткие волосы и гладить; разговаривать и жаловаться на всех ему одному — почему с Чишией гораздо спокойнее, чем наедине с собой?       Нираги Сугуру совсем не беспокоит то, что все на пляже желают его крови.       На самом деле его беспокоит лишь то, желает ли Чишия хотя бы малую его часть. Его крови, его смерти, его руки, зарывшейся в волосы или его губ поверх своих.       Он чертовски жалок — холодный, истекающий кровью и задыхающийся, потому что гребаная пуля продолжает кромсать внутренности, выжимая его соком сгнившего фрукта на плиточный пол. Нираги прикусывает щеку изнутри и с силой сжимает зубы, надеясь, что боль снаружи хотя бы на секунду перебьет внутреннюю — не выходит. Сколько раз постучать? Сколько? Сколько? Сколько? три раза — точно нет. он не хочет секса. нираги вообще не уверен, хочет ли он чего-то, кроме того, чтобы умереть здесь и сейчас.       Его рука тянется к двери. Подрагивающие пальцы застывают в нерешительности.       Чишия никогда не звал его. Никогда не говорил, что ждет. Не желал удачной игры и не просил возвращаться живым, но, возможно, это именно то, чего Нираги так, сука, не хватало. Чтобы хоть кто-то. кто-нибудь попросил его вернуться. Пустота внутри болит. Невыносимо. До дрожи.       Он стучит один раз.       Сразу же одергивает руку. Безнадежно прижимает ее к лицу, размазывая кровь. Прикусывает кожу рядом с костяшками — во рту оседает отвратительный, железистый привкус.       Не разобрать, какое чувство в нем вызывает едва уловимый шум по ту сторону двери, но оно близко к тревожному осознанию — еще не поздно придушить себя, пока Чишия не успел выйти из комнаты.       Зря он выронил автомат по пути — пулей бы вышло гораздо быстрее.       Его дыхание замедляется, когда дверь медленно приоткрывается. Он тут же опускает взгляд вниз, не желая видеть того, к кому волок свое погибающее тело по длинным коридорам последние полчаса.       Чишия до раздражения спокоен — всегда и везде. Он спокоен. Всегда. Везде. Со всеми.       Нираги слышит шарканье тапочек Чишии, и в поле зрения попадают его глупые пляжные шорты, когда он выходит в коридор и присаживается на корточки. Прятаться от его взгляда слишком нелепо и странно, когда Нираги уже здесь — но он все же делает это, постыдно отведя голову в сторону.       Он все еще надеется, что умер где-то по пути сюда; может быть, его мозг, размазанный по стене выпущенной им же пулей, лепит эту нереальную картину из остатков чувств, которые в нем еще теплятся.       Чишия спокоен. Всегда. Но не сейчас?       Его напускное спокойствие трескается за долю секунды, когда он скользит взглядом ниже, к ране — изучает, молча и внимательно.       Нираги откидывает голову, прислоняясь к дверному косяку и криво улыбаясь — это идиотское желание выглядеть так, словно он в полном порядке живет в нем со времен школьного буллинга; и сейчас — тоже. Но Чишия не идиот; сразу понимает, что он нихуя не в порядке.       Либо же он слишком хорошо знает Нираги; умеет видеть дальше его ухмылок и надменных взглядов. Считывает его состояние одним взглядом глаза в глаза.       Внутри все застывает.       Чишия смотрит на него — напряженно и внимательно. Он поджимает губы, даже не пытаясь вернуть то беспристрастное выражение лица, привычное для всех и для самого Нираги. Он показывает эмоции Нираги так легко, словно покореженная рана на его боку действительно причина для беспокойства.       Чтобы спрятать свою нервозность, Сугуру хрипло выдыхает, не теряя улыбки:       — Дерьмовейшая игра попалась.       Чишия на секунду выгибает бровь; потом, вспомнив о том, что перед ним, все же, Нираги Сугуру, вздыхает и сухо кивает:       — Я заметил. Хорошо, что ты пришел ко мне.       И снова — что-то шевелится в груди ему в ответ. Это не пуля — она ниже. Что-то другое; оно нашептывает Сугуру потянуться навстречу рукам, тепла которых он желал последние часы.       Он останавливает себя, но руки находят его сами; Чишия прощупывает его бок, и Нираги запихивает в себя все звуки, стремящиеся вырваться наружу.       Чишия едва заметно ведет плечами. Хмурится снова. Что-то в его взгляде скребет по пустоте внутри. Наполняет ее чувствами: теплом, болью, сомнением, страхом. Или, может быть, виновата пуля — его рана горит, плещется огнем и пачкает длинные пальцы Чишии.       Он чувствует слишком много всего, пока Чишия хозяйничает с его одеждой, липнущей к разорванной коже, своими ловкими пальцами. Удивительно, что среди этого «всего» не возникает желания оттолкнуть.       Скорее податься навстречу. К ласке. Это неправильно. Это желание нужно прогнать, вытравить, потому что оно не его. Он просто бредит.       К тому же, Чишия молчит слишком долго. Это не может не напрягать.       Нираги не выдерживает первым. Давится собственным сбитым вздохом, острым, как осколок стекла:       — Что, настолько херово?       Чишия вновь хмурится — слишком долго для того, кому, по логике, должно быть все равно. Перед тем, как Нираги успевает обдумать это, Чишия приподнимает углы губ:       — Потребуется пересадка почки. Есть идеи, у кого можно забрать?       Нираги замирает — возможно, впервые за все время, проведенное в пограничье — скованный настоящим страхом. Кажется, его брови дергаются, а рот приоткрывается, и это выглядит так глупо, что Чишия не выдерживает — хрипло смеется и по-кошачьи щурит глаза:       — Я шучу. Все с тобой нормально. Пуля прошла навылет, но ты потерял много крови. Нужно перевязать рану.       Тон строгий, словно у врача. Нираги реагирует с опозданием — до него долго доходит — да, Чишия шутит. Пуля прошла навылет — может быть, ему стоило самому поковыряться под кожей, чтобы понять это; крови много — потребуется срочная перевязка. Чишия смеется — это приятно. Это обнадеживает. Если он смеется, значит все действительно не так плохо, в сравнении с тем, как паршиво Сугуру себя чувствует.       Вариант, что Чишия может обманывать, даже не приходит ему в голову.       Нираги тяжело сглатывает и вновь отворачивается. Шепчет тихое, но совсем беззлобное:       — Ублюдок.       Чишия фыркает ему в ответ.       Пальцы Чишии, запачканные кровью Сугуру, касаются его ладони, лежащей на полу. Раскрывают, путаются с его пальцами и тянут на себя. Боль отступает под весом того, что Нираги чувствует покалеченным сердцем.       Чишия прикладывает все усилия, чтобы соскребсти его с пола. Он, кажется, совсем не боится запачкать свою излюбленную светлую кофту. Нираги чертовски устал, но у него хватает сил, чтобы опереться о него, и это приятно до дрожи; прикрыть глаза и просто принять чужую помощь, вместо того, чтобы скитаться побитым зверем по пустым коридорам, меж двух огней — застрелиться самому или дождаться мучительной смерти от кровопотери.       Он не выбрал ничего из этого — и не зря.       Нираги роняет тяжелую голову Чишии на плечо, ощущая дичайшую усталость, усилившуюся стократно; или, может, все потому, что он впервые чувствует себя таким расслабленным. Впервые разрешает себе довериться и прикрыть глаза, открывшись беззащитным, сломленным зверем.       он прячет клыки и когти, задышав спокойнее, чем когда-либо.       — Кстати. — вдруг тянет Чишия. — Постарайся вернуться целым со следующей игры. «ты нужен мне целым.» живым. чишия такого не говорит, но нираги чувствует это в его мурлычащей интонации и в том, как крепко и до пугающей дрожи бережно его ладонь вжимается в его здоровый бок. как его вторая рука сжимает пальцы нираги, поглаживая. постарайся вернуться, нираги. это звучит в его голосе, разгадать который может только нираги.       Дыхание застывает поперек глотки. Нираги округляет глаза в сторону Чишии, который непринужденно, так, словно он ничего такого и не сказал, затаскивает его в комнату.       Нираги чувствует; Чишия все еще улыбается.       Может быть, потому, что доволен тем, что смог подколоть его.       Может быть, потому, что Нираги не умрет. Неясно, почему он так уверен в этом; был врачом в той жизни? В том мире?       Это интересно. Сугуру спросит его об этом, когда выкарабкается. Эта мысль кажется правильной — они поговорят, точно поговорят, потому что впервые в жизни Сугуру желает этого, такого простого.       Не крови, жгучего пороха в легких и горы трупов под ногами.       Не секса, жемчужин пота на коже и холодных простыней на утро. тепла.       Чишия сжимает его ладонь, перекинутую через собственное плечо. Скользит ниже, мягко переплетая их пальцы. Ведет его к кровати, и Сугуру уверен, что останется здесь на ночь. Когда залижет свои раны, когда заполнит пустоту в груди чем-то новым, тем, чего никогда не знал и не пробовал.       Когда волосы Чишии рассыпятся по его лицу, а их губы — горячие и жадные у Нираги и прохладные, со вкусом зимы у Чишии — столкнутся.       Может быть, он останется и на следующую ночь.       Кто знает — может, он останется с ним до конца.       Пока не падет пляж; пока весь этот таинственный мир не уйдет под землю, пока очередная игра не заберет его на тот свет, пока он не спиздит колоду карт у Шляпника, чтобы выбраться.       Пальцы Чишии, скользнувшие по шее, безмолвно отвечают ему: они пройдут это вместе. раненый зверь тычется носом в его ласковые ладони, и пусть весь мир подождет.