Мутация

***

      Утро наступило неумолимо. Яркий, искусственный свет, ворвавшийся в комнату по таймеру, заставил Аарона зажмуриться. Он почти не спал. Всю ночь его преследовали обрывки ощущений: давление камня в спину, вкус чужого дыхания, и этот взгляд — голодный, лишенный всякой аналитики. Его губы все еще чувствовали себя чужими, будто после ожога.       Его первым порывом было отказаться. Сказаться больным. Сломать ногу. Что угодно, лишь бы не идти туда, не встречаться с тем, что он натворил. Но это было невозможно. Лейтон, Харпер, Кэмерон — все ждали отчета, продолжения, прогресса. А главное — он сам не мог этого допустить. Если он не придет, Кевин останется один. С теми же вопросами, с той же необработанной лавиной «данных», которую они вчера собрали. С кем он будет их обсуждать? С холодной Харпер? С циничным Лейтоном? Мысль об этом заставила Аарона подняться с кровати. Его долг, его проклятая ответственность — быть мостом. Даже если этот мост теперь вел в ад.       Он оделся механически, избегая смотреть в зеркало. Надел тот же лабораторный халат, словно пытаясь спрятаться за униформой. В столовой он встретил Макса. Тот сидел один, с кружкой кофе, и выглядел мрачнее обычного. Увидев Аарона, он лишь едва заметно кивнул.       — Ты выглядишь, будто провел ночь не в кровати, а в центрифуге, — бросил Макс без обычной бравады.       — Спасибо, что заметил, — пробормотал Аарон, наливая себе кофе. Рука дрожала.       — Слышал, вы с твоим… протеже, на экскурсию выбирались. В люди. Как успехи? Он уже научился покупать хот-доги и уступать место старушкам?       Аарон почувствовал, как сжимается желудок.       — Всё прошло по плану.       — По плану, — Макс фыркнул. — Планы у них, Миньярд, как у бульдозера. Идут прямо, сносят всё на пути. Только вот что окажется под гусеницами в конце — предсказать невозможно. Береги себя.       Это было не похоже на обычный сарказм Макса. В его словах звучала усталая, почти отцовская тревога. Аарон кивнул, не в силах ничего ответить, и поспешил уйти.       Коридор, ведущий к сектору Кевина, казался сегодня длиннее и уже. Каждый шаг отдавался в висках болезненным стуком. У двери он замер, положил ладонь на сканер. Щелчок. Гулкий звук разблокировки. Дверь отъехала.       Кевин стоял посреди комнаты. Он был уже одет — в простые тренировочные штаны и белую майку, обтягивающую рельефный торс и плечи. Он не сидел за компьютером, не листал книги. Он просто стоял и смотрел на дверь, как будто ждал. Его лицо было бледным, почти прозрачным, темные круги под глазами выдавали отсутствие сна. Но в его глазах горел тот же огонь, что и вчера в сумерках. Теперь он не был скрыт капюшоном или тенью. Он был открыт, настойчив, неотрывно прикован к Аарону.       — Аарон, — произнес он. Голос был низким, немного хриплым.       — Кевин, — Аарон вошел, дверь закрылась за его спиной с окончательным щелчком. Он попытался собраться, надеть маску куратора. — Как ты себя чувствуешь после вчерашнего? Много было новой информации. Нужно её обсудить, структурировать.       Он говорил, глядя на стол с компьютером, на полки, куда угодно, только не на Кевина.       — «Информация» структурирована, — отрезал Кевин. Он не двигался с места. — Я провел ночь, анализируя сенсорные данные, физиологические реакции, когнитивные паттерны. Все логические цепочки ведут к одному выводу.       Аарон замер, чувствуя, как подходит ком к горлу.       — К какому?       — К тому, что вчерашний акт не был частью программы социализации. Это было отклонение. Незапланированная переменная. — Кевин сделал шаг вперед. Его движения были плавными, целенаправленными. — Переменная «желание». Моё. И, согласно данным биологической обратной связи, — твоё.       Аарон отступил, пока не почувствовал за спиной прохладу стены. Не снова.       — Кевин, это… это была ошибка. Смешение обстановки, эмоций. Мы не должны…       — Почему? — Кевин был уже в двух шагах. Он был выше, и Аарон снова почувствовал всю разницу в их комплекциях, в силе. Но теперь это знание не пугало абстрактно. Оно пугало конкретно, на уровне инстинкта. — Если это ошибка, почему твой пульс учащается, когда я приближаюсь? Почему твои зрачки расширяются? Почему ты не отчитываешь меня по протоколу за «отклонение»?       Каждое слово было как удар. Кевин использовал против него его же оружие — наблюдение, анализ, данные.       — Потому что это сложно! — вырвалось у Аарона, голос сорвался. — Потому что ты не понимаешь последствий! Нас увидят, нас разлучат, тебя могут… могут…       — Могут что? Стереть? Перепрограммировать? — Кевин произнес это спокойно, как констатацию факта. — Я знаю. Я просчитал эти вероятности. Вероятность негативного исхода при обнаружении нашей… связи… составляет 87%. Но я также просчитал вероятность негативного исхода при отказе от этой связи.       Он сделал последний шаг, и теперь они снова были близко, как вчера. Только теперь не было городского шума, не было прикрытия. Была только голая, стерильная лаборатория и всевидящие камеры.       — И какая же? — прошептал Аарон, почти не дыша.       — Сто процентов, — тихо ответил Кевин. — Потому что без этого — без тебя, как центра моего уравнения, — я возвращаюсь к состоянию «Образца 002». Инструмента. Функции. А я больше не хочу быть функцией, Аарон. Я хочу быть. И я хочу быть с тобой.       Он поднял руку, медленно, давая Аарону время отпрянуть. Но Аарон не двигался. Его парализовала не сила, а отчаяние и странная, запретная правда в этих словах.       Пальцы Кевина коснулись его щеки. Прикосновение было легким, почти невесомым, но оно обожгло, как раскаленное железо.       — Ты — мой единственный достоверный источник истины, — прошептал Кевин, наклоняясь так, что его дыхание смешалось с дыханием Аарона. — Ты научил меня словам. Научи и чувствам.       Их лбы почти соприкоснулись. Аарон зажмурился, вся его воля была направлена на то, чтобы не поддаться, не рухнуть вперед, в эту пропасть.       — Мы не можем, — выдохнул он. — Камеры…       — Слепые зоны, — немедленно ответил Кевин. Его губы были в сантиметре от губ Аарона. — Я изучил карту их покрытия за прошлую неделю. Сейчас мы в одной из них. У нас есть 43 секунды.       Это была не просьба. Это была констатация факта. И в ней была та же роковая, неизбежная логика, что и во всем остальном. Кевин не спрашивал разрешения. Он предоставлял вычисленные данные и делал вывод.       Аарон открыл глаза и посмотрел прямо в эти голубые глубины, полные не детского любопытства, а взрослой, осознанной жажды. И он понял, что борется не с Кевином. Он борется с самим собой. Со своей собственной, немыслимой, предательской потребностью.       43 секунды.       Он не помнил, кто сделал последний шаг. Возможно, они оба. Но в следующее мгновение его мир снова сузился до влажного жара, до вкуса Кевина, до могучей руки, которая обвила его талию и прижала так плотно, что он почувствовал каждый мускул, каждую выпуклость на теле другого. Этот поцелуй был не таким, как вчера. Голодным, отчаянным, полным понимания того, насколько это неправильно, опасно и неизбежно. Аарон вцепился руками в плечи Кевина, его пальцы впились в твердые мускулы сквозь тонкую ткань майки. Он отвечал с той же яростью, с тем же немым криком отчаяния и согласия.       Они разорвались ровно через 43 секунды, как по таймеру. Оба тяжело дышали, лбы прижаты друг к другу. Губы Аарона снова горели.       — Данные обновлены, — хрипло прошептал Кевин. — Гипотеза подтверждена. Переменная «желание» признана критически значимой.       Он медленно отпустил Аарона, отступил на шаг, и его лицо снова стало сосредоточенным, почти отстраненным. Только быстрое биение сонной артерии на шее выдавало бурю внутри.       Аарон, опираясь на стену, пытался отдышаться, вернуть себе хоть подобие контроля. Он проиграл. Или выиграл? Он уже не знал. Он знал только одно: они пересекли Рубикон. Дважды. И назад пути не было. Теперь им предстояло жить в новом мире, где каждый взгляд, каждое прикосновение, каждое слово будет нести двойной смысл. И где одна ошибка, одна обнаруженная «незапланированная переменная», может уничтожить всё.       «Я хочу быть с тобой», — сказал Кевин.       И Аарон, стоя в слепой зоне камер, с губами, полными его вкуса, больше не мог отрицать, что хочет того же.

***

      Сектор «Дельта» лежал глубже основного исследовательского блока. Сюда не водили экскурсии. Даже для большинства сотрудников доступ был ограничен уровнями допуска, которые имели лишь единицы. Воздух здесь был холоднее, гуще пах озоном и застарелым стерилизатором. Это было сердце проекта, его святая святых, где мечты о новом человечестве обретали плоть в стальных капсулах.       В операционной собралась новая исследовательская группа. Не та, что возилась с Кевином, а свежая, подобранная лично Харпер из лучших специалистов смежных областей — нейрохирургов, специалистов по криогенетике, психологов экстремального профиля. Их лица были серьезны, почти торжественны. Они стояли вокруг центральной капсулы, больше и сложнее той, что была у Кевина.       Внутри, в голубоватой питательной жидкости, находился их третий подопытный.       Его кожа была молочно-бледной, почти фарфоровой, сквозь нее просвечивали тонкие, словно нарисованные, синие вены на висках и запястьях. Волосы — ярко-медного, огненного оттенка, они медленно колыхались вокруг головы, как водоросли в спокойном море. Черты лица — утонченные, почти хрупкие. Но на левой скуле, четко и неумолимо, была выведена татуировка: римская цифра III. И глаза. Когда веки были закрыты, он казался спящим ангелом. Но все в этой комнате знали, что под тонкой кожей век скрываются зрачки того же пронзительного, неестественно-яркого голубого оттенка, что и у Образца №II. Цвет, который уже стал легендой в коридорах лаборатории.       Доктор Харпер подошла к панели управления, ее белый халат был безупречен. Она не выглядела уставшей, только сосредоточенной, как хирург перед сложнейшей операцией.       — Последние показатели, — потребовала она, не оборачиваясь.       Один из техников, молодой парень с трясущимися руками, поспешно выдал данные:       — Все системы стабильны. Нейронная активность в пределах прогнозируемого диапазона. Биохимические маркеры… в норме. Криостазис не повредил ткани. Он готов к пробуждению, доктор.       В голосе техника слышалось неподдельное волнение. Они стояли у истоков чего-то грандиозного. Харпер кивнула, ее взгляд скользнул по бледному лицу за стеклом.       — Протокол пробуждения будет более агрессивным, чем у предыдущего образца, — объявила она группе. — Мы учли ошибки. Мы не должны получить чистый лист. Мы должны получить личность с предустановленными параметрами. Более устойчивую. Более… управляемую.       Она произнесла последнее слово с особой весомостью.       — Но доктор Харпер, — осторожно вступил старший психолог, женщина с седыми волосами и умными, усталыми глазами. — Образец №II показал, что именно спонтанное развитие, импринтинг на внешний стимул, дало невероятный когнитивный скачок. Мы не рискуем подавить потенциал?       — Рискуем получить еще одного непредсказуемого Кевина, — холодно парировала Харпер. — С его эмоциональными срывами и нездоровой привязанностью к куратору. №III будет лишен этих слабостей. Его базовые инстинкты будут перенаправлены. На лояльность к программе. К нам.       Она повернулась к капсуле и провела пальцем по сенсорному экрану, запуская сложную последовательность команд. Жидкость внутри начала медленно убывать, обнажая бледное тело. Десятки трубок и сенсоров отсоединились с мягкими щелчками. В комнате стало тихо, только мерное гудение оборудования и шипение дренажной системы.       Харпер подошла ближе к самому стеклу, теперь почти пустому. Она изучала лицо третьего, ее взгляд был чисто аналитическим, но в глубине глаз горел знакомый, ненасытный огонь исследователя, стоящего на пороге открытия.       — Отчеты по первичной стимуляции? — спросила она, глядя на его лицо и обращаясь к группе. — Мы заложили базовые языковые паттерны, матрицы логического мышления. Проверьте отклик на аудиостимулы перед полным выводом из…       Она не договорила.       В капсуле, третий открыл глаза.       Не медленно, не нерешительно, как это было у Кевина в его первые секунды. Они распахнулись мгновенно, широко, будто он и не спал вовсе. И уставились прямо на Харпер.       Техник ахнул. Кто-то отступил на шаг.       Это были те самые глаза. Ледяной, электрический голубой, лишенный тепла. Но в них не было ни детского любопытства Кевина, ни его позже появившейся сосредоточенности. В них была абсолютная, бездонная ясность. И пристальное, не моргающее внимание. Он смотрел на Харпер не как на новый стимул, не как на потенциальную угрозу или источник безопасности. Он смотрел на нее, как смотрят на интересный, но предсказуемый объект. Как ученый на подопытное животное.       Харпер, обычно такая непроницаемая, на долю секунды замерла. Ее рука, все еще лежавшая на панели управления, непроизвольно сжалась.       — …из криостазиса, — закончила она фразу, но голос звучал чуть более напряженно, чем обычно.       Рыжий в капсуле не двигался. Только его глаза, эти два ледяных озера, скользили по ее лицу, фиксируя каждую деталь: строгий пробор, холодные глаза за очками, тонкие, поджатые губы. Его взгляд был настолько интенсивным, что казалось, он сканирует не просто внешность, а сами мысли.       — Интересно, — произнесла Харпер больше для себя, оправляясь от мгновенного ступора. — Нулевой период дезориентации. Мгновенная фокусировка. Нейронные паттерны?       — Зашкаливают, доктор! — крикнул тот же техник, уставившись в монитор. — Активность в лобных долях, отвечающих за оценку и принятие решений, уже на уровне бодрствующего взрослого человека! Это… невозможно!       — С «невозможным» мы здесь и работаем, — отрезала Харпер, но в ее голосе прозвучала удовлетворенная нотка. Она снова посмотрела на третьего. — Приветствую, №III. Ты слышишь меня?       Губы бледного юноши чуть дрогнули. Не в улыбку. Скорее, в легкой, едва уловимой гримасе, как если бы он пробовал на вкус звуки ее голоса. Он медленно, очень медленно кивнул. Один раз. Четко. Его взгляд не отрывался от ее лица.       — Хорошо, — сказала Харпер, и на ее губах появилось что-то вроде улыбки. Хищной, торжествующей. — Очень хорошо. Начинаем протокол первичного тестирования. И на этот раз… — ее голос стал тише, но от этого только весомее, — на этот раз мы не допустим ошибок. Мы создадим не ученика. Мы создадим солдата. Идеального.       Рыжий в капсуле слушал, не моргая. Его пронзительные голубые глаза отражали холодный свет ламп, и в них, казалось, уже горел ответный, безжалостный огонь понимания. Он не был пустым листом. Он был уже написан. И написан он был иными чернилами, чем Кевин. Более холодными. Более опасными.       Она сделала паузу, давая своим словам просочиться в сознание собравшихся, а возможно, и в только пробуждающееся сознание за стеклом.       — Натаниэль, — произнесла она четко, разделяя слоги. — Это имя несет в себе оттенок данности, дарованности. «Дар Божий». Ирония, конечно. Но также и сила. Традиция. Оно предполагает не детскую податливость, а потенциал. Лидерство. Он будет Натаниэлем.       Где-то далеко, в своем секторе, Кевин, возможно, в этот момент ощутил странный, непонятный холодок вдоль позвоночника — смутный отголосок того, что в мир вошел еще один. Не брат. Не друг. Возможно, антитезис. Игра только что стала смертельно серьезной.