Похорони меня на цветочном поле

      В голове у Карин мыльные пузыри и вишнёвая жвачка. Ёхей искренне хочется узнать, какую шмаль она курит, чтобы оставаться всегда в приподнятом настроении. Ей бы не повредило.       Правда, когда она всё-таки спросила об этом, то подруга только покрутила пальцем у виска, сказав, что просто позитивный человек. «И глупый», — хотелось добавить. Покрутить пальчиком каждый может, но, видимо, не каждый помнит, что буквально несколько секунд назад на ногтевую пластину был нанесён чёрный лак.       Ёхей ей не верит. Где-то она всё-таки подкуривает… Просто не может быть адекватным человек, который верит в астрологию. Карин даже с первого визита в их дом понравилась её маме.       — Она такая милая. Клад просто.       «Да, закопать бы…»       — …на глубину хотя бы в два метра, — мрачно пробормотала Ёхей, глядя, как Карин в очередной раз подпрыгивает на месте, словно в её венах не кровь, а чистый сахарный сироп. — И табличку поставить: «Осторожно. Повышенное содержание глупости».       — Что ты там бормочешь? — весело поинтересовалась школьница, оглядывая витрину с разноцветными блокнотами. — Вот этот с совой тебе подойдёт. У тебя такой вечно задумчивый вид. Будешь записывать туда мысли. Или мрачные цитаты. Что вы там, готы, делаете?       — Мы, — со злобным достоинством отозвались ей, — не покупаем канцелярию по принципу «ой, блестит». И я не гот.       — А зря! Блёстки лечат душу! — Начисто проигнорирова последнюю реплику, девушка радостно прижала к груди блокнот с котом-астрологом, излучающим звёздный свет. — Смотри, у него лапки в форме луны. Это знак. Ты должна купить себе тоже. Иначе Меркурий будет в ретрограде тебе назло.       Ёхей глубоко вдохнула. Потом выдохнула. Потом посмотрела на Карин, как на личное испытание, посланное ей Вселенной. Возможно, её соулмейты — кем бы они ни были — и сидят за убийство (или по статье о распространении увеселительных веществ, что было бы очень иронично), но они хотя бы не верят в то, что луна может испортить кому-то день.       — Если Меркурий когда-нибудь будет в ретрограде реально из-за меня, — процедила она, — я возьму у тебя этот блокнот. И зашвырну в эту чёртову планету, чтобы в космосе произошёл сбой.       — Вот и чудесно! — просияла Сакамото. — Я куплю тебе два. На случай, если Вселенная не сразу поймёт намёк.       «Вот бы Вселенная поняла, кого реально надо отправить в ретроград», — подумала Ёхей. Но ничего не сказала. Потому что девушка уже пошла к кассе — счастливая, своим видом говоря, что она не с земли, а с какого-то радужного, безмятежного, абсолютно неосведомлённого об уголовном кодексе измерения.       Да уж, Судьба благоволит отчаянным.       Хотя врать себе было бы глупо: Канеширо не могла отвести глаз. И не потому, что боялась, как бы её личный ручной гном не начал скупать какие-то странные побрякушки — просто рядом с ней всё становилось странным образом легче.       Тем более ещё один повод держать этот ходячий сгусток энергии рядом: Шиничиро на неё забавно реагирует. Так мило ревнует, какая прелесть.       То глаз дёрнется, то веко, то бровь, то уголок губ. Неизменно в правую сторону. Его бы, по-хорошему, неврологу показать. Он на неё злится или у него инсульт, непонятно.       В любом случае, ясно одно: близость к человеку определяется тем, насколько сильно ты можешь над ним издеваться, не получив при этом огромного, как монгольская степь, пиздюля. Пока ей кто-нибудь из них, случайно или нет, не вмантулил, то нужно этим пользоваться.

***

Акт I

      Шиничиро трудно было чем-то выбить из равновесия. За свою жизнь он повидал слишком многое, чтобы удивляться или тем более дрожать перед очередным поворотом судьбы. Но однажды появился человек, которому удалось поколебать его привычную стойкость — и сделал он это без малейших усилий.       Их первая встреча случилась в душной квартире школьной подруги, а заодно девушки его лучшего друга. Девушка позвонила Вакасе срывающимся голосом и умоляла приехать: «Пожалуйста… просто будь рядом».       Тамао встретила их на пороге — слегка навеселе, с покрасневшими глазами и улыбкой, больше похожей на просьбу о помощи. Случайная прохожая вытащила её из беды в подворотне, и только благодаря этому непоправимое не случилось в тот вечер.       Пока Шиничиро слушал сбивчивый разговор друзей, его внимание зацепило лёгкое движение в тёмном зале. Сначала он подумал, что это игра теней, но через секунду взгляд наткнулся на глаза — холодные, пронзительные, цвета зимнего неба.       Он не успел и осознать, как губы встретили чужие губы. Лёгкий привкус алкоголя, смешанный с её дыханием, мгновенно разогнал мысли, и сердце на долю секунды остановилось, чтобы в следующий миг забиться так громко, что он перестал слышать всё вокруг. Мир будто сжался в одну точку — в изгиб её ухмылки, что скользнула и тут же растворилась в задумчивом выражении лица. Она смотрела на свои пальцы, широко расставив их, пытаясь разглядеть нечто невидимое для других.       Но для него это было слишком явным. Яркая бордовая нить, тянущаяся от её руки к его пальцам. Та самая, о которой он давно перестал мечтать. Та, что, как он был уверен, никогда не появится в его жизни.       И в тот миг ему почудилось, будто сама Судьба смеётся ему в лицо — громко, заливисто, с издёвкой. Неужели всё настолько идеально? Неужели он, бракованный, наконец нашёл свою половину?       Он хотел бы верить. Но не мог. Слишком неправдоподобно, слишком по-сказочному. Он всегда представлял первую встречу иначе: под цветущей сакурой, в парке, где всё пропитано весной; или хотя бы в кинотеатре, под занавес какого-нибудь романтического фильма. Но уж точно не так — в прокуренной квартире, среди полупьяных друзей, с девушкой, которая едва держится на ногах.       Она — его соулмейт. И чёрт возьми, она пьяна.       Парень не знал, вспомнит ли она завтра этот поцелуй, увидит ли ту самую нить или посчитает всё ночным наваждением. Но, когда её тело неожиданно обмякло, а голова склонилась ему на плечо, он чисто рефлекторно подхватил её, не дав коснуться пола.       Он смотрел на её лицо так внимательно, так сосредоточенно, просто потому что хотел запомнить каждую черту. Длинные ресницы, отбрасывающие тень на кожу; тонкий нос, изящный изгиб губ; крошечные родинки, оставленные невидимой рукой художника. Он ловил себя на мысли, что готов увековечить каждую деталь — на холсте, на фотографии, в собственной памяти.       Ему хотелось закричать. Доказать всем, кто называл его пустым, неполноценным, что он не сломанный. Что он тоже имеет право на чудо. Хотелось поднять руку и показать нить — яркую, живую, настоящую. И кристаллически по барабану, что они её не увидят. Пусть скажут спасибо, что у них под носом безымянный, а не средний.       Главное в жизни теперь только одно: не потерять своего соулмейта.

***

Акт II

      Шиничиро поднял руку, собираясь постучать, но дверь вдруг сама распахнулась. На пороге возникла девушка. Не абы кто — та самая. На долю секунды он потерял дар речи.       Свет из квартиры выхватил её лицо из полумрака коридора: упрямо сжатые губы, чуть напряжённые плечи, глаза, в которых плескалось нечто тревожное. Казалось, ещё чуть-чуть и она сорвётся с места, чтобы сбежать.       И тут её взгляд встретился с его.       Чёрные глаза, такие обычные на первый взгляд, сейчас отражали всё — и удивление, и неловкость, и то глупое растерянное выражение, от которого Шиничиро внутренне поморщился. Чёрт, только не сейчас. Он не умел производить правильное первое впечатление, особенно на девушек, но это… это выглядело так, будто он вообще не знал, как держать себя в руках.       Он хотел что-то сказать. Любую фразу — от банального «доброе утро» до неловкого «извини, что поздно». Но слова застряли где-то в горле.       А потом она застыла всего на секунду, и этого мгновения хватило, чтобы сердце в груди у Шиничиро сбилось с ритма. В её глазах мелькнуло нечто похожее на удивление, и прежде чем он успел выдохнуть хоть звук, дверь со всей решимостью захлопнулась прямо перед его лицом.       Деревянная панель отрезала его от её взгляда, оставив только холодный воздух в коридоре и гулкое эхо собственного сердца.       Он моргнул, пытаясь осознать произошедшее.       — Что, чёрт возьми?.. — тихо пробормотал парень, чувствуя, как уголки губ сами предательски дёргаются в улыбке.       Неожиданная, дерзкая, непредсказуемая. Она.       И это было лишь начало.       Девушка снова открыла дверь. Шиничиро даже не успел удивиться — просто смотрел, как школьница проходит мимо него, не удостаивая ни взглядом, ни словом и быстрыми шагами спускается вниз по лестнице. Он почувствовал себя истуканом: тело застыло, а сознание отчаянно пыталось решить — бежать за ней или позволить уйти.       С каждой секундой внутри крепла мысль: если он отпустит её сейчас, то потеряет навсегда.       — Эй! Стой, подожди! — его голос прозвучал громче, чем он ожидал, срываясь на ноты растерянности и… отчаяния?       Она никак не отреагировала. Сделала вид, что не слышит. Шаги её становились всё быстрее, а сердце Шиничиро колотилось сильнее. Когда она почти достигла двери подъезда, он, действуя на чистом инстинкте, протянул руку и поймал её за запястье.       Её кожа была холодной, тонкой. Он понял, что сжал слишком крепко, но не смог отпустить сразу. Слишком боялся, что она выскользнет.       Она повернулась. В её глазах не было ни злости, ни раздражения — лишь немой вопрос: «серьёзно?»       — Погоди, пожалуйста, — выдохнул он, встретившись с её взглядом. Сердце ухало так громко, что заглушало даже собственные слова. — Давай поговорим.       Она кивнула. Слишком спокойно, почти равнодушно.       — Заводить беседы в подъезде очень романтично, — произнесла она и едва заметно дёрнула рукой. — И отпусти уже.       Шиничиро мгновенно отпустил, будто только сейчас осознал, что держал её слишком крепко. Сделал шаг назад, нервно провёл рукой по волосам, ощущая, как глупо, наверное, выглядит со стороны.       А она смотрела прямо, с каким-то флегматичным спокойствием, будто между ними не произошло ничего.       — Я возьму ответственность за то недоразумение чуть позже, — сказала она холодно и чётко, о чём-то давно решённом. — Просто дай мне отучиться этот чёртов день.       Слово «недоразумение» зазвенело в его голове, и он, не веря услышанному, переспросил:       — Недоразумение?..       Она обернулась, и уголок её губ приподнялся в дерзкой ухмылке:       — Ну да. Тот детский чмок. Это определённо недоразумение, и я собираюсь его исправить.       Мир под ногами на секунду качнулся. Шиничиро настолько растерялся от её слов, что оступился и задел порог. Чёрт! Только не сейчас! Он едва удержался, чтобы не упасть, и почувствовал, как заливаются жаром уши.       Она заметила. Конечно же, заметила.       Шиничиро глубоко вдохнул, прокашлялся, стараясь вернуть себе хотя бы видимость контроля. Он должен был что-то сделать, иначе она уйдёт.       И тогда мысль, почти отчаянная, вспыхнула в голове:       — Я могу отвезти тебя домой, — сказал он быстро, стараясь говорить уверенно, хотя внутри всё переворачивалось от водопада неловкости и смущения. — На байке. Так будет быстрее. И ты не опоздаешь в школу.       Она приподняла бровь, оценивающе посмотрела на него. Сердце снова ухнуло вниз. Но вместо отказа услышал:       — Байк, говоришь? Ну что ж, поехали, если настаиваешь.       Шиничиро едва не выдохнул с облегчением. Радость нахлынула настолько резко, что он едва удержался от глупой улыбки. Чёрт, он и правда, наверное, выглядел, как ребёнок, которому впервые доверили настоящее дело.       Он поспешил на стоянку, выкатил байк и, накинув шлем, протянул ей второй.       — Держи, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.       Но внутри всё кричало: пожалуйста, только не исчезай.

***

Акт III

      Шиничиро едва успел заглушить байк, когда она вдруг развернулась к нему. В руках у Ёхей блеснул чёрный маркер.       — Дай руку.       Он моргнул, не сразу сообразив, что она имеет в виду. Но всё же послушно протянул ладонь, наблюдая, как её тонкие пальцы уверенно выводят на его коже цифры. Почерк у неё оказался резкий, чуть небрежный, словно она хотела поскорее закончить, но в этом была своя аккуратность.       — Что это? — спросил он, хотя ответ был очевиден. Хотел услышать из её уст.       — Номер. — Голос прозвучал спокойно, буднично, будто речь шла о чём-то незначительном. — Ты же не думал, что я буду тебя искать после уроков? Напишешь, когда будет время. Поговорим.       Она защёлкнула колпачок и убрала маркер в сумку, а он всё ещё смотрел на чёткие цифры у себя на ладони.       — А если смоется? — спросил он, больше для того, чтобы задержать разговор.       — Ты выглядишь как человек, который часто теряет вещи. — Её фраза ударила точно в цель. Ёхей пожала плечами. — Так что теперь ты потеряешь номер только с кожей.       Шиничиро усмехнулся. Он хотел что-то возразить, но передумал. Слишком приятно было ощущать, что теперь у него есть хоть что-то, что связывает его с ней.       — Спасибо. — Она слезла с байка и, не торопясь снимать шлем, потянулась. — Пожилое тело не может выдержать таких приключений.       Он снял свой шлем, улыбаясь.              — Пожилое тело, говоришь? Ну-ну. Я могу забрать тебя со школы, если хочешь.       — Не хочу. — Она метнула в него взгляд, полный негодования. — Я справлюсь. Ты можешь ехать; слава богу, у меня есть свои источники энергии. Как-нибудь доберусь домой.       Он закатил глаза, уже открывая рот, чтобы что-то отпустить в ответ, но телефон в кармане зазвенел. На другом конце кто-то срочно просил о помощи. Шиничиро коротко кивнул в трубку, а потом, заметив выражение её лица, немного стушевался.       — До встречи, Канеширо-чан. Держись там.       Он снова повернулся к байку, собираясь завести двигатель, когда заметил её движение. Она сделала пару шагов к нему, и сердце тут же встрепенулось. Прежде чем он успел что-то сказать, она легко наклонилась и коснулась его щеки губами.       Его мир оборвался на секунду.       Шиничиро замер, не понимая, что только что произошло. Кожа на щеке горела так сильно, будто её поцеловало нечто куда большее, чем просто человек. Он прикоснулся рукой к этому месту и тихо усмехнулся, чувствуя, как внутри разливается странное тепло.       — Моя благодарность, — мурлыкнула она и, даже не взглянув на него, направилась к школьным воротам.       Он сидел, провожая её взглядом. Слова почему-то не находились — язык отказался служить. Всё, что он смог, — это улыбнуться и слегка покачать головой.       Она снова оставила его в растерянности. И снова он был этому рад.

***

Акт IV

      — Я же сказала, что возьму ответственность. Раз уж украла твой первый поцелуй, значит, исправлюсь.       Он поднял бровь и усмехнулся, опираясь локтем о стол.       — Ты говоришь это так, будто собираешься его вернуть.       Девушка хмыкнула, сдержанно, но уверенно:       — А разве не смогу?       Парень замер, буквально на секунду. Его глаза расширились, но затем он заставил себя улыбнуться. Не дерзко, не с напускным хладнокровием — а искренне, с неожиданным интересом.       — Тогда мне определённо стоит ждать этого момента.       — Не слишком жди, — лениво заметила она, делая глоток чая.       — А ты не тяни, — вырвалось у него в ответ, с лёгким вызовом в голосе.       И тут всё оборвалось.       Он явно не ожидал, что она двинется к нему так резко. Шиничиро едва успел вдохнуть, когда её губы накрыли его. Его плечи напряглись, пальцы рефлекторно вцепились в край стола. Сладость чая, смешанная с её дыханием, кружила голову сильнее любого алкоголя.       Но чем дольше длился поцелуй, тем быстрее его тело сдавалось. Напряжение ушло, мышцы расслабились, и он позволил ей взять контроль. Это чувство — новое, чужое, но невероятно притягательное.       Она отстранилась первой. Её взгляд был дерзким, уверенным, как будто она ждала от него отчёта. — Ну? — в голосе его соулмейта звучала лёгкая насмешка. — Теперь удовлетворён?       Шиничиро провёл языком по губам, пытаясь уловить остаточный вкус, и усмехнулся:       — Пока что только заинтригован.       Она прищурилась, и в тот миг он понял: зря сказал. Очень зря.       В следующее мгновение Канеширо поднялась, схватила его за ворот футболки и потянула к себе. На этот раз она не оставила ему ни единого шанса. Поцелуй вышел резким, глубоким, жадным. Он замер лишь на секунду — шок парализовал его, но потом инстинкты взяли верх.       Его рука легла ей на спину, вторая зарылась в её волосы, и всё вокруг исчезло. Больше не было кухни, не было стола и полупустых чайных кружек. Только она и этот поцелуй, горячий, обжигающе уверенный, с лёгким привкусом сигарет.       Чёрт, это слишком. Слишком реально. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.       Когда Ёхей наконец отстранилась, он тяжело выдохнул, будто выбрался из-под ледяной воды. В её глазах читалась холодная уверенность, но его собственный взгляд выдавал всё: шок, растерянность и что-то глубже — то, чего он боялся признавать даже самому себе.       — Теперь? — её голос был хрипловатым, но спокойным.       Шиничиро провёл пальцами по губам, проверяя, всё ли на месте, и наконец медленно ухмыльнулся.       — Теперь, Канеширо, ты официально сломала мне мозг.       Он пытался отшутиться, скрыться за маской, но внутри всё горело. Сердце билось так громко, что заглушало мысли. Он чувствовал вкус её губ, запах её волос, холод пальцев, вцепившихся в его футболку… и понимал: назад пути уже нет.       — Ужинать будешь?       Её голос прозвучал по-простому, буднично, но для Шиничиро он казался ударом под дых. Простая фраза — а сердце сбилось с ритма, словно она сказала нечто куда более интимное.       Он дёрнулся, пряча реакцию за лёгким наклоном головы. Нет. Оставаться здесь — слишком опасно.       Ёхей, казавшаяся до невозможности спокойной и домашней, стояла у плиты, а он чувствовал себя чужим в этой картине. Слишком много мыслей, слишком жарко в груди и слишком мало сил, чтобы скрывать это.       — Извини, я… мне правда нужно идти, — поспешно произнёс он, поднимаясь со стула. Голос прозвучал хрипловато, и он ненавидел себя за это.       Шаги к двери давались тяжело и он всеми силами себя заставлял не думать, что прямо в эту секунду убегает, как последний трус. Что, по сути, было правдой.       Если останусь — сорвусь.       Если останусь — забуду о здравом смысле.       А это не тот момент и не то место.       Он даже не позволил себе оглянуться. Просто потянулся к ручке двери и распахнул её, стараясь дышать ровно.       За спиной, едва слышно, донеслось:       — Чудной такой.       Фраза кольнула сильнее, чем хотелось бы. Он улыбнулся сам себе, криво и устало, но не остановился. Шагнул за порог, захлопнул за собой дверь и замер на энгаве, прислоняясь спиной к стене.       Только теперь понял, как сильно колотится сердце. Ладони дрожали, и он сжал их в кулаки, чтобы унять это предательское ощущение.       Тишина тёплого дома осталась позади, а вместе с ней — её спокойный взгляд и фраза, произнесённая так легко, будто речь шла о чём-то обыденном. Для него же это стало ловушкой.       Надо держать дистанцию. Хотя бы пока он не будет более спокойно реагировать на девушку.       Он почти бегом спустился вниз по лестнице. Кажется, шаги отдавались слишком громко, предательски выдавая его состояние. Сразу накинув шлем, завёл байк. Звук мотора привычно заглушил мысли, но лишь на секунду.       Руки легли на руль, и он рванул вперёд, в попытке сбежать от собственных чувств. План был простой: поехать в мастерскую, зарыться в работу, забить голову железом и смазкой. Но где-то на полпути он внезапно поймал себя на том, что поворачивает не туда.       К чёрту мастерскую. Сейчас это не спасёт.       Асфальт уносился под колёсами, ночной Токио переливался неоновыми огнями. Он выжал газ сильнее, позволяя ветру хлестать по коже под чистой футболкой, которую он специально надел, чтобы не приезжать к ней грязным. Каждый порыв был как глоток ледяной воды, но внутри всё равно продолжало гореть синим пламенем.       В голове вспыхивали её цепкие слова. Её голубые чистые глаза. Её обжигающе горячие бледные губы.       «Недоразумение».       «Возьму ответственность».       Поцелуй — сначала смелый, потом жадный, до одури опьяняющий.       Он тихо выругался в шлем, прибавив скорость.       Шум улицы, встречный поток машин, запах бензина и ночного города — всё это немного трезвило. Но не настолько, чтобы стереть с губ фантомное ощущение её прикосновения.       Шиничиро сделал ещё один круг, не думая о направлении. Просто ехал, пока мотор гудел, пока огни мелькали, пока сердце постепенно сбивало бешеный ритм.       И всё же, даже когда он остановился у светофора, поймал своё отражение в зеркале и глубоко вздохнул, стало ясно:       Охладиться окончательно не получится.       Он сжал руль до побелевших костяшек.       «Чёрт… почему я так реагирую? Это же просто поцелуй. Просто… поцелуй».       Но бесовские мысли тут же предательски поправили: «Нет. Не просто».       В груди всё ломало противоречием. С одной стороны, сладкое ощущение, от которого кружилась голова. С другой — тяжесть, почти страх. Будто её прикосновение сняло крышку с чего-то, что он прятал глубоко внутри, и теперь это месиво вырывалось наружу.       Он хотел думать о работе, о байках, о мастерской. Но каждый поворот руля, каждый встречный огонь вместо того, чтобы отвлечь, только возвращал его к ней.       К её глазам, спокойным и в то же время слишком пронизывающим.       К её голосу, уверенному и спокойному.       К её губам, мягким и дерзким, от которых его до сих пор знобило.       Он почувствовал, как в горле пересохло. Вдохнул глубже, надеясь, что ночной воздух вытолкнет это пламя. Но не вытолкнул. Оно только сильнее разгоралось от того, что рядом её уже не было.       «Я должен был остаться. Или наоборот — не приходить. Но не так. Не вот это полусостояние, когда не можешь ни уйти, ни приблизиться».       Шиничиро сбавил скорость у пустого перекрёстка, опустил ногу на асфальт и закрыл глаза под шлемом. Сердце всё ещё гнало кровь по венам слишком быстро.       И в этом бешеном ритме было что-то мучительно приятное. Опасное.       Он усмехнулся себе под нос, горько и тихо.       «Проклятье, Канеширо… ты ведь даже не представляешь, что делаешь со мной».

***

Акт V

      Эма замечает — сначала краем глаза, потом всё отчётливее — что с Шиничиро происходит что-то странное.       Он всегда был немного рассеянным, да. Всегда в смазке по локоть, всегда в мыслях о семье, банде, схемах, новых идеях. Но не таким.       Не таким пустым и полным одновременно.       Не таким… вознесённым.       Иногда он стоит у двери гаража, глядя куда-то за крышу соседнего дома, и Эме кажется, что он видит что-то, не доступное остальным. И улыбается себе под нос — как дурак влюблённый, хотя он вообще-то Шиничиро, которому влюбиться и получить от ворот поворот раз плюнуть.       Он стал ночевать у семьи всё реже. Почти перестал. Сначала Эма решила, что это просто работа — сезон, заказы, клиенты. Но работа хоть раз вызывала у Шиничиро такое выражение лица? Смешное, глуповатое, сияющее? Слишком мягкое, словно он нашёл что-то священное и бережёт, прячет, не говорит.       Или кого-то.       Эма однажды просыпается среди ночи — слышит, как дверь тихо скрипнула. Выглядывает в коридор… пусто. И ловит себя на мысли: она ждёт, что это он. Нии-сан. Что снова пришёл, так тихо, как всегда, чтобы не разбудить их. Как раньше. Но нет.       Он не приходит.       Приходит Майки.       С подушкой.       Молча.       Садится на край её кровати и говорит:       — Мне страшно одному спать. Дом пустой.       И Эме становится холодно.       У неё такое тяжёлое неприятное чувство, что кто-то вынул из дома одно из его сердцебиений.       Шиничиро всегда оставался ночевать хотя бы пару раз в неделю. Чтобы быть рядом. Чтобы Майки чувствовал себя в безопасности. Чтобы Эма не чувствовала, что дом — это только стены и тишина.       А теперь… пусто.       Когда он всё же появляется — редко, со смазанными улыбками и странным светом в глазах — он будто не с ними. Телом — да. Но мысли где-то… там. Уносятся как бумажные кораблики сильным потоком в океан.       Эма пробует спрашивать:       — Брат, всё нормально?       Он улыбается мягко и нежно. Так же, как и раньше. Треплет волосы на макушке.       — Да, Эма. Просто много всего.       И снова уходит взглядом куда-то мимо.       Туда, где его никто не может достать.       Эма видит, как он иногда прижимает пальцами переносицу, будто у него болит голова. Видит, как Майки недовольно морщит нос — ему не нравится, что брат «странный». Как дед хмыкает себе под нос, но молчит. Как в комнате Шиничиро — куда Майки вселился — всё ещё пахнет его шампунем, его мылом, его чудным парфюмом, который ни одной девушке не нравится… но он сам там не спит.       И самое раздражающее — Эма знает, что кто-то занял его мысли.       Не работа.       Не друзья.       Кто-то.       И у неё не получается решить, то ли хочется попросить этого кого-то вернуть её брата обратно… то ли впервые в жизни ей интересно: кто же смог такого ядрёного, упрямого, вечно серьёзного Шиничиро так выбить из внутренней оси.       Однажды она видит, как он выходит из мастерской поздно вечером — в руках пакет, волосы сбились, на лице то самое выражение, которое она не раз замечала за редкими приёмами пищи, когда брат всё же приходил к ним. Нежное. Мечтательное. Опасное.       Эма смотрит ему вслед и думает:       «Что бы это ни было… оно меняет его. До неузнаваемости».       И почему-то ей страшно.

***

      Эма так и застыла в дверях додзё, когда увидела её.       Сначала мозг упрямо отказывался сопоставлять образ — высокая, уверенная походка, холодные глаза, будто отполированные морозом, резкий контур скул, движение плеч, в котором не осталось ни капли детской мягкости — с той девочкой, которая четыре года назад с неохотой согласилась посидеть с несколькими детьми, когда дедушка был в больнице и в итоге схватила Майки за капюшон в последний момент, удержав от падения с лестницы.       Девочка моргнула.       Потом ещё раз.       Это точно была Ёхей.       Но… другая.       Если бы не знакомые черты, она бы никогда не признала её.       Ёхей стояла на каменной дорожке, будто ей принадлежала половина пространства. С такой сухой, спокойной уверенностью, которая проскальзывает во взгляде людей, переживших больше, чем должны были.       Эма почувствовала, как по спине пробежали мурашки.       Чёрт… да её глаза и правда стали ледянее. Раньше они были холодными по природе — голубыми, прозрачными, как зимняя вода. Сейчас же… сейчас в них появилась глубина.       Не пустота, нет.       Опасность.       Она развернулась слишком резко и побежала. Потому что это было проще, чем снова оказаться под прицельным взглядом Ёхей.       В доме Рюи и Дракен как раз спорили — громко, эмоционально, как два петуха над кучей зерна. Эма нервно крикнула:       — Рюи! У тебя гостья!       — Какая ещё го… ой.       Рюи резко встал. Настолько резко, будто забыл, как работают ноги. Лицо его расплылось в забавной удивленной гримасе, когда он увидел, кто к нему пришёл.       — Сестра! — мальчик буквально стартанул с места и скатился по татами, чтобы выйти ей навстречу.       Ёхей стояла по прежнему под палящим солнцем, всем своим видом выражая вселенскую скуку. Только лишь недовольно окидывает внешний вид своего брата, который безуспешно пытается привести себя в порядок.       Эма вышла в коридор чуть позже. Она не собиралась подслушивать. Правда.       Но они говорили громко.       А она стояла близко.       — Где магазин Шиничиро? — спокойно спрашивает Ёхей.       И в этот момент у Эмы по позвоночнику проходит электрический импульс.       Все кусочки пазла, которые она крутила в руках последние недели, щёлкнули, вставая на место.       Рассеянные улыбки Шиничиро.              Его странное сияние в глазах.       Ночные исчезновения.       Нелепые отмазки, что ему куда-то нужно, когда он вовсе не работал.       То, как он смотрел куда-то…       Туда, где была она.       Эма прикрыла рот ладонью, чтобы не выдохнуть вслух.       Ёхей.       Ещё бы.       Конечно же, Ёхей.       Кому ещё он мог дарить такие взгляды, будто нашёл свою собственную звезду?       И Эма вдруг очень ясно поняла: дело было не в мастерской и новых заказах.       А в том, что кто-то наконец пришёл за её братом — тем самым, которого она давно уже не могла догнать взглядом.       И этим кем-то была она.

***

Акт VI

      Ёхей, всё ещё сонная, с тлеющей сигаретой в бледных пальцах, спокойно и почти безэмоционально рассказывала Шиничиро, что ночью услышала шум и… остановила Баджи и Казутору, которые пытались унести один из байков.       Она не пыталась жаловаться — просто уведомила об этом как о погоде.       Казалось бы — на этом всё.       Но.       Уже на следующий день Шиничиро загнал двух мальчишек в мастерскую. Закрыл замок на новой двери, спрятал ладони за спину. Исходил пугающим спокойствием, от которого температура в помещении опустилась на пару градусов.       — Так, — сказал он ровно. — Давайте разберёмся, что вы натворили ночью. Воровство — не то, чем вы должны заниматься. Даже ради подарка для Майки. Вам лишь повезло, что вы решили ограбить меня и я не стал писать на вас заявление. Хотя стоило бы… — тут голос парня становится на пару тонов ниже, холоднее. — Но то, что вы попросите прощения у Ёхей, — даже не сомневайтесь.       Баджи и Казутора быстро переглядываются. Потому что то, что Шин-сан называет Канеширо-сан по имени… немного странно? Что она вообще забыла у него в мастерской? Причём ночью. Майки знает об этом? А Рюи?       Ханемия нервно теребит рукав, опустив взгляд в пол. Кейске хмурит брови, шаркая подошвой стёртых кроссовок, поднимая пыль.       Тишина была секунд пять.       И, возможно, всё закончилось бы лёгкой нотацией…       …если бы Баджи не пробормотал себе под нос:       — Хорошо ещё, что он не знает, как Тора чуть не раскроил ей череп…       Казутора от удивления чуть не поперхнулся воздухом. Баджи понял, что сказал, только когда стало слишком тихо.       Шиничиро замер. Очень медленно повернул голову. Очень спокойно посмотрел на опущенные плечи мальчишек.       — Что… сделал? – спросил он так ровно, что даже пыль в воздухе, поднятая нервными фрикциями, застыла.       Ханемия затрясся.       — Э-это случайно… я… я не хотел… мы думали, это кто-то чуж...       Но Шиничиро уже шагал к ним. И если раньше движения были спокойными… то теперь от них исходила удушающая аура хищника, который наконец-то выследил свою добычу.       Он схватил обоих за уши и те сразу дёрнулись, потому что буквально вчера именно эти самые уши уже пытались оторвать.       — А-А-А-А! Шин-сан, больно! — взвыл Казутора, стараясь вырваться, потому что хватка Канеширо и старшего Сано была поразительно разной. И если Ёхей просто держала крепко, то парень точно хотел их открутить и подать на серебряном блюдечке.       — Это только начало, — шипит тот и наклоняется вперёд так близко, что Тора и Кейске чувствуют горькое табачное дыхание на щеке.       — Вы. — Глаза прищурены, дыхание ровное, страшно ровное.       — Мы… — пискнул Ханемия.       — Я дал вам шанс поговорить по-хорошему. По-человечески.       — Но мы… — попытался начать Баджи.       — Молчать.       Казалось, воздух стал вязким.       И вот тогда, в этом чудовищно тихом мгновении, до Шиничиро наконец доходит:       Ёхей спрятала это.       Спрятала от него.       От него.       Значит… она была достаточно близко к удару, чтобы это имело значение.              Значит… могла пострадать.       Могла умер…       Он отпускает уши так резко, что ребята чуть не падают.       Стоит секунду, закрыв глаза.       Сдерживается.       Минуту назад он был зол.       Теперь он… напуган.       Ужасно мерзкое чувство. Надо же.       Открывает глаза, и в них больше нет холодных теней.       Там шторм.       — Слушайте меня очень внимательно, — он произносит каждое слово чётко. — Вы идёте к ней. Сейчас же. И будете вымаливать у неё прощение на коленях, если понадобится.       — Но мы ведь уже извинили!.. — выкрикивает Ханемия, а потом осекается, потому что вспоминает, что нихрена они не извинились.       И, к сожалению, это замечает бывший глава Чёрных Драконов. Раздражённо цыкает, закуривает прямо в мастерской, выдыхая горький табачный дым прямо на двоих подростков.       — Если бы вы в неё попали… вы бы уже не стояли здесь. Не разговаривали. Подумайте хорошенько, что это значит.       Они вздрагивают, ощущая, как колкие мурашки страха и не свершившегося будущего мерзкими липкими лапками ползут по позвоночнику.       Шиничиро кивает на новую дверь.       — Вон. И быстрее, пока я ещё держусь.       Мальчишки выбежали.       Сано остался один.       Стоял, тяжело дыша, проводя ладонью по уставшему лицу.       Шепчет беззвучно в унисон с истощённым вздохом:       — Почему… ты мне не сказала…

***

Акт VII: «Initium»

      Её глаза, как заснеженные степные поля, как холодный горный ручей, как синий лёд в озере, как закалённое стекло, в конце концов. Под тёплыми лучами солнца они ещё больше похожи на свежий иней на окнах.       Шиничиро плавится, плавится, плавится от её внимательного взгляда и чувствует, как с каждой их встречей он всё больше умирает от фонтанирующих чувств.       Пожалуйста.       Пожалуйста…       Дайте ему лекарство от боли в груди. Сердце сжимает в тисках морозная длань Судьбы и смеётся звонко. Натужно скрипит нить самообладания. Если бы Ёхей только знала, в каком она опасном шаге от пропасти, когда невзначай касается его.       Постельное бельё с утра похоже на мокрую тряпку, выжатую и скомканную в самом углу кровати. Стиральная машина работает практически каждый день с тех пор, когда ему начали сниться ледяные бледные руки на собственном теле. И с каждым разом становится всё сложнее мирно улыбаться младшим, друзьям и посетителям.       В голове сплошной бардак от хаотичных мыслей и желаний. Он осознаёт. О, как же осознаёт.       Каждый миллиметр этой любви — острое лезвие заточенной катаны и болезненный удар под дых. Это не романтическое чувство из книг с каменными замками и розами с шипами. Это голод. Это ломка. Это жажда быть настолько близко, чтобы раствориться в ней, переплавиться в одно целое.       Шиничиро хочет её. Не «рядом», не «где-то поблизости».       Он хочет Ёхей внутри — не тела, а сознания, мыслей, крови, дыхания. Хочет поселиться в её голове, чтобы слышать, когда она думает о нём. Хочет замкнуть их души в бесконечный круговорот, где не нужно говорить вслух, где всё понятно без слов.       Он смотрит на неё и чувствует, как сердце горит — не пламенем, нет — огнём сварочного аппарата, слепящим, обжигающим, без возможности отвести взгляд. И этот огонь не приносит тепла. Он выжигает. Но Шиничиро не отступает. Не может. Не хочет.       Ёхей — как яд, который действует медленно.       Он выпил его сам. Добровольно. До последней капли.       Если бы можно было разрезать себя и дать ей половину. Если бы можно было вывернуться наизнанку и стать оболочкой, в которой она бы жила. Он бы сделал это. Без страха. Без раздумий.       Он любит её неправильно.       Но искренне.       До дрожи в руках. До бессонных ночей. До того, что просыпается оттого, что её нет рядом, хотя она и не должна быть.       И каждый день с ней — это не счастье. Это одержимость, замаскированная под заботу.       Он просто хорошо прячется.       Пока.