Берейтор

      — За каждым цирковым номером стоят сотни попыток, риск, боль и талант десятка людей, — директор цирка Ким Сокджин уже битый час стоит на ковре собственного кабинета и безуспешно пытается донести до инспектора ГИТ простую истину. — Каждый номер — это целая история, которой мы хотим поделиться со зрителем. Артисты приходят и с утра до позднего вечера трудятся здесь, чтобы люди могли насладиться красивым зрелищем. И вы хотите сказать, что из-за отсутствия записи в журнале вы отнимете у них смысл жизни? До премьеры новой программы всего две недели!              — Не я, а вы, директор Ким. Если бы вы своевременно вносили эти самые записи в журналы, составляли график как положено и требовали прохождения медицинских осмотров, у меня не было бы причин не верить вам. Подобным отношением вы своих работников обрекаете на привлечение к административной ответственности. Это в лучшем случае. А ещё не будем забывать про травмы от несчастных случаев, и исходы, кстати говоря, бывают весьма плачевными, — инспектор Пак Чимин, грациозно поднявшись со слегка потрёпанного жизнью и временем дивана, пригладил полы приталенного пиджака классического чёрного цвета, стряхнул невидимую пыль с брюк и ухватился за кожаный портфель с выгравированными на золотистом замке тремя тонкими латинскими буквами инициалов.              — Да как вы смеете! Я прекрасно осознаю всю ответственность. Однако в это кресло я сел всего пол года назад, как по-вашему должен был успеть навести порядок во всём? — директор, приняв позу руки в боки, преграждает путь к выходу и, склонив голову, пытается донести свою правду до красавца-омеги. — Я что, совсем идиот подвергать опасности жизни работников?!              — Ну почему же идиот? — инспектор поднимает руку и, выставив указательный палец, легонько толкает директора в грудь. — Вы, директор Ким, безответственный, наглый и совершенно не соблюдающий деловой этикет альфа!              От сладкого наигранно-спокойного голоса инспектора, пропитанного капелькой любовного яда, директора ведёт не по-детски. Он буквально разрывается между вгрызться в пухлые губы страстным поцелуем и придушить этого высокомерного выскочку, что, словно чёрт из табакерки, свалился на его больную голову. В нос забивается тонкий, едва ощутимый запах жжёного сахара, и Ким Сокджин невольно облизывает губы, пытаясь ощутить исходящую от омеги горьковатую сладость на языке.              — Чёртов бюрократ! — гневно цедит сквозь зубы, выбирая не самый вкусный вариант.              — Хам и бездельник! — получает колкое в ответ. Омега смеряет его презренным взглядом, а затем, сделав глубокий вдох, обходит со стороны. Он доходит до двери, хватается за ручку и останавливается. — Я даю вам две недели на устранение нарушений. В противном случае всех причастных вынужден буду отстранить от работы.              Голова идёт кругом от навалившихся проблем, подкинутых почившим дедушкой, что всей душой и сердцем любил созданный им самим цирк. Вот только Сокджин не просил ни о чём таком: ни о должности, ни о передаче прав собственности и уж тем более ни о бесконечной веренице проверок всевозможных служб после небольшой реконструкции здания. Он с детства любил лошадей: сколько себя помнит, они семьёй постоянно выезжали на конные прогулки вокруг леса, что был рядом с их загородным домом, арендуя лошадей на местной ферме. Однако с возрастом любовь не угасла, и после долгих уговоров Сокджину позволили купить собственного жеребца на условиях тщательного самостоятельного ухода за ним. Возможно, именно поэтому он стал ветеринаром, и по этой же причине его дедушка решил доверить свой маленький бизнес именно ему.              Помимо лошадей в цирке имеются собаки, парочка смешных обезьян и штат работников в тридцать три души. Клоуны, акробаты, силачи и фокусники — каждый при своём деле. Однако на их фоне больше всего выделяется омега, что занимает почётное место гардеробщика, кассира, контролёра-билетёра, а также он, по словам других работников, решает море возникающих конфликтов среди посетителей. У него невообразимо красивая поставленная речь, и в первую встречу Сокджин даже принял его за шпрехшталмейстера , однако был удивлён, когда выяснилось, что и эта должность перешла ему в наследование вместе с директорским креслом.              — Вот скажи мне, Намджун, — выйдя из кабинета, Сокджин приземляется на один из диванчиков в фойе цирка, где, расположившись за небольшим столом у входа, сидит тот самый омега и, нацепив очки, с перманентно умным видом что-то читает, — как ты справляешься со всем этим хаосом? За одно сегодняшнее утро я от этого инспектора узнал так много новых слов, что голова вот-вот лопнет, — директор устало потирает виски и запрокидывает голову, утопая в мягкости диванчика.              — Думаю, всё дело в том, что я не стремлюсь охватить всё и сразу. Планирование, приоритизация задач и чуточку терпения, — омега откладывает в сторону очередной лист какого-то печатного текста и стаскивает с носа очки. — А вообще, господин директор, я бы посоветовал сперва делать то, что у вас выходит лучше всего: заняться лошадьми. И поговорите с работниками: многие наверняка обеспокоены происходящим и переменами в целом.              — Директор! Директор! — со стороны манежа в фойе галопом приближается чёрное облако подтянутых мышц и копны таких же смольных волос. — Это правда? Это правда, что нас закроют? — выпучив до смешного и без того большие глаза, выпаливает молодой альфа.              — Вот об этом я и говорил, — бурчит омега, заправляя за ухо выбившуюся из высокого хвоста прядь русых волос. Сокджин на это лишь тихо стонет. — Нет, Чонгук~и, нас не закроют. А если ты наконец выдохнешь и позволишь новой порции кислорода напитать ясностью клетки твоего молодого мозга, то очень быстро сообразишь, что помочь скорейшему открытию можешь и ты.              — Да я… — альфа, и правда, звучно выдыхает. — Ну, Намджун-ним, вы же знаете, я всегда готов работать сверхурочно, только скажите что, и я тут же сделаю, — лепечет и по-детски краснеет щеками.              — Вот и славно! — Намджун хлопает в ладоши. — Помоги директору с репетициями. Возьми на себя отработку номеров с животными в утренние смены. Клоуны, фокусники — пусть занимают манеж ближе к обеду, а директор с лошадьми будет приходить к вечеру. Так у вас, господин директор, — обращается омега к оживившемуся директору, — появится время на писанину и пополнение лексикона ещё парой-тройкой страниц новых слов. Так, глядишь, к контрольному приходу инспектора всё будет сделано.             

***

      И понеслась гнедая лошадь сквозь чащу леса навстречу новому рассвету.              Первые дни все чётко следуют намеченному плану, но уже в третье утро директор самолично заглядывает на манеж — проверить, всё ли идёт как надо, — и почему-то остаётся. Нервно расхаживая взад-вперёд, едва ли не на каждом шагу делает замечания, заставляя Чонгука и других артистов повторять номера снова и снова. И когда дрессировщиков сменяют фокусники, Сокджин делает перерыв лишь на кофе, а к вечеру, изрядно уставший, продолжает работу с лошадьми.              Чонгук, помимо номера с собаками, выполняет ещё акробатический на одном из рысаков и к концу недели упахивается так, что ни рук, ни ног не чувствует.              — Намджун-ним, ну скажите ему, может хоть вас послушает. Невозможно же так работать, тотальный контроль и никакой пощады, — сетует Чонгук, ворвавшись в кабинет в обтягивающем трико и изрядно вспотевшей майке. — Он даже силачей довёл до слёз!              — Упавшая тому на ногу гиря была случайностью, — не отрывая глаз от кипы бумаг на директорском столе, монотонно отвечает омега. — Помимо его самолюбия ничто ведь не пострадало.              — Если так и дальше пойдёт, — Чонгук опускает голову и тяжело вздыхает, разглядывая кровоточащие мозоли на ладонях, — открывать новый сезон будет некому. Все устали. Я устал.              Намджун всё же отлипает от бумаг, бросает короткий взгляд на альфу и тут же отводит в сторону.              — Он как будто не верит в нас. А мы здесь все, между прочим, побольше его проработали, — Чонгук набирается храбрости и делает пару шагов вперёд. — Пожалуйста, хённим.              Глаза у альфы грустные-грустные. Так просят о сокровенном, признаются в глубоких чувствах, но Намджуну ли не знать, что это невозможно, он — не пара для такого молодого, красивого и талантливого.              — Я поговорю с ним, — коротко отвечает и незаметно тянет носом, почувствовав терпкий аромат полынного феромона альфы. — Чаю хочешь? — внезапно предлагает омега, когда Чонгук разворачивается уходить.              — Чаю? А поесть чего-нибудь найдётся? — оживляется тут же альфа.              — Только печенье, — омега немного теряется и слегка краснеет щеками. — Я неважно готовлю, но это вроде съедобно, — он протягивает Чонгуку тарелку с парой шоколадных печений.              Чонгук сметает выпечку, не оставляя даже крошки, и будь он котом, наверняка уже мурчал бы, валяясь у ног омеги кверху пузом.              — Это, правда, так вкусно? — Намджун невольно улыбается, наблюдая за довольным альфой.       Чогук же любуется редким явлением и так же тепло улыбается в ответ.              — Очень. Приятно освежает.              — Это потому что оно с шалфеем. Хочешь, испеку ещё? — Намджун ловит себя на мысли, что смотреть Чонгуку в глаза не так уж и страшно, даже приятно: табун волнительных мурашек по коже не даст соврать.              — Ты сделаешь это для меня? — Чонгук от неожиданного предложения едва не роняет пустую тарелку, на секунду забывая о правилах приличия. — Хённим.              Намджун на это лишь бодро кивает, растворяясь во внезапном тепле.              

***

      Оставшиеся дни до прихода инспектора летят незаметно. Работа спорится, слова Намджуна возымели успех, и вроде бы всё идёт как надо. Сокджин доволен и собой, и артистами, но, как говорится, рано радуетесь, директор Ким.              — Директор! Директор! — Чонгук несётся через весь зал, едва не падая на ступенях меж зрительских трибун, и орёт что есть мочи. — Там это, того этого, — остановившись, пытается отдышаться и тычет пальцем в сторону выхода из зала. — Инспектор, — наконец выдаёт то, что наполнено смыслом.              — Инспектор? — Сокджин хмурит брови. — У нас ведь ещё два дня. Какого лешего?!              — Он в вашем кабинете. Намджун-ним его проводил и попросил вас позвать.              У Сокджина внутри всё закипает: от злости, от переживаний, от предвкушения. Инспектор ведь дал две недели, с чего вдруг заявляется без предупреждения раньше оговоренного? Он и так весь извёлся за эти дни, умаялся от небывалой нагрузки. Со своим перфекционизмом и педантичностью Намджуна они едва не разругались в пух и прах, но всё же здравый смысл и весомые доводы омеги победили. И пока один работал над результатом, другой, размеренно следуя инструкциям, приводил в порядок большую часть документации.              Однако, переступая порог собственного кабинета, в груди что ёкает, и отнюдь не от страха. Инспектор Пак, склонившись над столом с аккуратными стопками подготовленной для проверки документации, осторожно надкусывает откуда-то взявшееся шоколадное печенье, и в момент, когда язык, показавшись на секунду, облизывает мелкие крошки с губ, Сокджину внезапно хочется… того же печенья.              — Вкусно? — вместо приветствия вылетает из директорского рта. Возможно, инспектор расценивает это как насмешку, потому как, бросив колкий взгляд в его сторону, тут же откладывает печенье в сторону и глубоко вздыхает.              — Добрый день, директор Ким. Прошу прощения за свой внезапный визит. В виду некоторых непредвиденных обстоятельств я вынужден провести проверку немногим раньше. Ваш заместитель предоставил всё необходимое, так что я уже просмотрел некоторые бумаги. Не стану вас тревожить без надобности, постараюсь сделать всё как можно быстрее. Понимаю, у вас премьера на носу, так что… — инспектор вдруг запинается и резко бледнеет. — Так что можете вернуться к своим делам, — он зачем-то чешет нос, а после делает пару шагов вглубь кабинета и открывает окно. — Если возникнут какие-то вопросы, я обращусь к вашему заместителю.              Неслыханно! Ким Сокджина ещё никто так не оскорблял! Мало того, что инспекторишка припёрся раньше срока, диктует свои правила с порога, хозяйничает, так ещё и откровенно нос воротит! Да, директор снова не соблюдает этот самый деловой этикет, но дрессировать ретивых жеребцов в костюме-тройке такое себе удовольствие, знаете ли! И пахнет он вполне себе сносно! Ни к чему вот эти вот сквозняки!              Сокджин захлопывает окно обратно и усаживается на диван.              — Я, пожалуй, останусь. Ким Намджун не мой заместитель, не стоит его утруждать. Так что все возникающие вопросы адресуйте напрямую мне, — он закидывает ногу за ногу и, расправив плечи, по-хозяйски разваливается на диване. Смотрит с вызовом, совершенно забыв, что от этого милого и невыносимого сахарного мальчика, застрявшего в невзрачном костюме скрупулёзного взрослого, зависит дальнейшая судьба его цирка.              Инспектор Пак, на удивление, совсем не спорит, как это было в их первую встречу, смотрит испуганно, а затем легонько кивает и утыкается взглядом в бумаги.              Что-то не так, Сокджин нутром чует. Неужто обстоятельства настолько серьёзные? Может у него в семье кто-то заболел? Или он сам болен? Вид, и правда, нездоровый. Однако это никак не мешает ему вернуться к поглощению шоколадной выпечки. Одно, второе, третье — и вот на тарелке остаётся последнее. Сокджин просто обязан узнать, настолько ли оно вкусное. Он подскакивает с дивана и в один миг оказывается рядом с инспектором, тянет руку в тарелку с печеньем, но в это же время рука омеги оказывается в ней же, и в цепкий директорский захват угождает инспекторская ладошка.              Обжигающий холод — вот что чувствует сперва Сокджин. Ладони инспектора точно ледышки. Однако уже через секунду его сменяет жгучий жар, разливающийся по всему телу, и от этого сердце начинает бег рысцой.              — Простите, — инспектор Пак деликатно освобождает руку из захвата и придвигает тарелку ближе к директору. — Я, когда нервничаю, перестаю контролировать свой аппетит. Особенно когда так вкусно, — чуть тише добавляет, смущённо пряча взгляд.              Сокджин совершенно сбит с толку. Одинокое печенье, утопающее в глубокой тарелке, выглядит совершенно обычным, даже слишком. Но он всё же берёт его и слегка надкусывает, наблюдая за инспектором, что ещё больше сжался и, кажется, даже перестал дышать. Сладко. Вкус шоколадной крошки медленно растекается во рту, а затем нотки пряной горечи ударяют в сознание: лаванда — природный аромат альфы.              — Это, и правда, вкусно, — он возвращает печенье обратно в тарелку. — Инспектор Пак, почему вы сегодня здесь? Разве омегам не полагается трёхдневный отпуск в острую фазу деликатного периода? — о таком говорить неловко, но очень уж хотелось бы знать, какого чёрта происходит!              — Простите, мне не следовало приходить, — омега густо краснеет. — Но иначе я не мог. Видите ли, если я не составлю протокол проверки и не сдам его до конца недели, мне сделают выговор с занесением в личное дело. А это, как вы наверняка знаете, может отразиться в дальнейшем при трудоустройстве. Я очень много трудился, чтобы добиться расположения коллег и начальства, и тот факт, что я омега, никак не должен повлиять на выполнение моих прямых обязанностей.              — Что за бред! Если ваш начальник действительно может так поступить только по той причине, что вы полноценный здоровый омега, имеющий полное право на возможность обзавестись потомством, то самое время послать его к чёрту и сменить место работы!              — Вы не понимаете, — инспектор заметно нервничает, но всё ещё не решается взглянуть на директора.              — Так объясните! Потому что я действительно не понимаю, зачем приходить туда, где пахнет альфами, и пытаться делать вид, что всё в порядке, распахивая при этом настежь окно и воротя нос! Вас от меня тошнит? — на этих словах омега резко подскакивает и устремляет свои внезапно округлившиеся от удивления глаза на директора. — Или же…?              Слова повисают в воздухе. Омега молчит, вдыхает только глубже и продолжает смотреть директору в глаза, а тот не смеет прерывать.               — Директор Ким, — всё так же пристально глядя в глаза, обращается омега, — есть ли в этом мире нечто такое, от чего ваше сердце начинает биться чаще, от чего глаз не оторвать?              — Пожалуй, это лошади, — не совсем понимая, к чему ведёт инспектор, директор слегка хмурит брови, но после недолгих раздумий всё же отвечает. — Я с детства их обожаю.              — Тогда представьте, что перед вами лучший породистый скакун, с пышной гривой и мощным станом. Вы хотите его объездить, но даже коснуться не можете. Он в метре от вас, но это всё равно невозможно, — голос омеги слегка дрожит. — Я ощущаю себя именно так. Мне бы очень хотелось, чтобы меня воспринимали всерьёз, видели отличного специалиста, а не омегу. Я проработал больше восьми лет на должности инспектора, однако ещё ни разу меня не отмечали как лучшего работника. Я из кожи вон лезу, работаю сверхурочно, но как только что-то идёт не так, слышу снисходительный тон, мол, я же омега. Поэтому нет, директор Ким, меня от вас не тошнит, я просто… стараюсь не быть омегой.              — Но… — Сокджин и рад бы сказать, что инспектор Пак чудесный специалист, вот только едва ощутимый аромат сахарной ваты вновь доносится до его чуткого обоняния, и во рту скапливается необычайно много слюны. — Как в омеге перестать видеть омегу? — Сокджин подаётся вперёд и легонько касается щеки инспектора. — Особенно когда он такой красивый, с пылким характером и… так вкусно пахнет рядом со мной, — альфа вбирает в лёгкие побольше воздуха.              — Что?              Сокджин склоняется и, заглядывая в глаза, очень тихо произносит:              — Думаю, твоя омега против пряток.              Инспектор краснеет, кажется, с головы до пяток, хлопает невинно глазами и губами немо шевелит, но сказать так ничего и не может. Сокджин находит это милым, а ещё очень аппетитным, потому не медлит: чмокает в губы замершего омегу и откровенно наслаждается сладким послевкусием.              — Что вы делаете? — инспектор запоздало отшатывается назад.              — Кажется, поддаюсь инстинктам. Простите. Я оставлю вас, буду за дверью. Если возникнут вопросы, — директор от неловкости пятится назад, ударяется бедром о край стола и рукой сметает пару верхних папок. — Вот же! — он быстро возвращает их на место и делает ещё один шаг назад. — В общем, я буду там, — он тычет в дверь и разворачивается к выходу.              — Директор Ким! — окликает омега, когда Сокджин распахивает дверь.              Директор оборачивается, смотрит на инспектора, а тот снова замирает прекрасным изваянием и смотрит неотрывно куда-то ему за спину, приоткрыв рот. Сокджин из любопытства оборачивается и на мгновение так же превращается в статую, однако быстро отмирает и тут же захлопывает дверь обратно.              — Это… Честно говоря, я сам не знаю, что всё это значит, — Сокджин пытается извинится, — но… Инспектор Пак? — омега, зажмурившись, часто дышит, краснея щеками, и время от времени смачивает губы, проходясь по ним влажным языком.              — Я в западне, — обречённо выдыхает омега. — Мне не следовало приходить, — он медленно открывает глаза, смотрит потемневшим взглядом, а затем делает шаг вперёд и упирается лбом в директорское плечо. — Пожалуйста, — он приподнимает голову и шепчет, едва касаясь тёплым дыханием чужой шеи, — позаботься обо мне, альфа.              

***

      Чонгук возвращается не сразу. Заканчивает репетицию вместо директора и только потом спешит вернуться к ароматной свежей выпечке, что осталась нетронутой на столе Намджун-нима. Внутри всё ликовало от радости, когда тот сообщил о выполненном обещании, впрочем сейчас сердце так же волнительно трепещет.              После училища он выступал в столице, но после одного совершенно случайного посещения представления в своём родном городе решил податься в артисты этого маленького, но душевного цирка. И всё благодаря одному необычайно учтивому с потрясающей улыбкой и тёплым взглядом омеге-билетёру. Решение было спонтанным, но Чонгук ни о чём не жалеет. Он по уши влюбился, но за прошедшие три года так толком и не осмелился признаться. А слухи, что мрачной тенью нависали над хрупкой фигурой омеги, заставляли повременить, не лезть со своими пылкими чувствами в раненую душу. В тот год в результате автомобильной аварии по вине омеги, он потерял нерождённого сына. И вскоре после этого его бросил муж со старшим ребёнком на руках. Но он не сломался, взвалил на себя ещё больше работы, вот только улыбаться совсем перестал. Чонгук лелеет эти редкие моменты, каждый из них отпечатывает в памяти.              Омега стоит в фойе у окна, поливает цветы в горшке и не сразу замечает примчавшегося альфу. Чонгук радостно подхватывает с салфетки одинокое печенье и подбегает к Намджуну.              — Хённим, я пришёл, — он прислоняется к стене и с улыбкой смотрит на омегу. — Почему только одно? Я готов съесть их все.              — Чонгук~и, — Намджун улыбается в ответ, вновь радуя альфу такими редкими ямочками на щеках. — Прости, я угостил инспектора, и он спросил, может ли взять их с собой. Я не смог отказать, — омега виновато поджимает губы. — Честно говоря, выглядел он неважно, поэтому решил, что сладкое ему, и правда, не помешает.              — А как же я?! — с наигранным возмущением говорит Чонгук и наконец кусает шоколадную сладость. — Я тоже люблю… сладкое, — он запинается, хмурит брови, но прожёвывает до конца.              — Что-то не так? — Намджун встревоженно смотрит на вмиг посерьёзневшего альфу.              — В прошлый раз в печенье не было лаванды, — чересчур холодно отвечает Чонгук.              — Банку с шалфеем я вчера разбил по неосторожности, поэтому заменил на лаванду. Они ведь похожи.              — Вовсе не похожи! — Чонгук злится, прекрасно понимая причину, но всячески отрицает её правдивость. — Приятную свежесть шалфея нельзя заменить этой горечью.              — Чонгук, я не знал, что ты так тонко чувствуешь. Не злись, пожалуйста, — омега тянет руку к печенью, чтобы забрать, но альфа не позволяет.              — А я и не злюсь, — резко отвечает альфа, глядя в глаза так близко стоящему омеге, — я ревную.              — Что значит «ревную»? То есть, как это? К кому? К директору?! — эмоции на лице омеги от непонимания до смущения и удивления сменяются так быстро, что Чонгук тут же смягчается. Он ошибся, а значит, есть шанс.              — Аромат шалфея на твоей коже мне нравится куда больше, хённим, — пытаясь унять волнение в груди, Чонгук старается говорить сдержанно. — Ты мне нравишься, давай встречаться.              — Мне почти сорок, Чонгук~и, — понимая всю соль сказанного альфой, Намджун пытается не заострять внимание на низком голосе, от которого мурашки по коже, на чересчур пристальном взгляде, заставляющем раскраснеться от смущения, на усилившемся аромате, которым вечность дышать хочется. — Тебе же и тридцати нет. Я в разводе, с ребёнком и, кроме этого печенья, совершенно не умею готовить и вести быт я тоже не умею. Зачем тебе такой? Неужели ты не хочешь кого-нибудь…              — Я хочу тебя, — Чонгук придвигается ещё ближе, носом касается кончика носа омеги и дразнит тёплым дыханием его слегка влажные губы.              — Но я же…              — Я знаю и принимаю это. И ты постарайся принять тот факт, что я третий год глаз от тебя оторвать не могу. Люблю тебя, хённим, — Чонгук несмело касается губами теплой щеки омеги. — А о готовке не беспокойся, этим буду заниматься я, и уборкой тоже. Ты только не гони меня, убери колючки и позволь обо всём позаботиться.              Внутри Намджуна что-то больно трещит, в щепки разлетается. Разрыдаться вдруг хочется, а может и рассмеяться от внезапно нахлынувших чувств, но он выбирает иное: губами впивается в губы Чонгука, прижимается крепко, позволяет обнять в ответ и чувствует, чувствует, чувствует… Жар поцелуев, прикосновений становится всё ниже, и нужно бы остановиться, но как же хорошо. Так легко и свободно Намджун не чувствовал себя уже очень давно. И если бы не внезапно раздавшийся хлопок двери, велика вероятность того, что Намджун превратился бы в пёрышко.              — Кажется, нас ждёт депремирование и долгий неудобный разговор с директором, — тяжело дыша, Намджун пытается собрать растёкшиеся карамелью мысли в кучу.              — Сперва выдохнуть не давал, а теперь ещё и кончить, — обречённо выдыхает альфа.              — Чонгук! — Намджун прикладывает палец ко рту, и в этот момент прямо за директорской дверью слышится протяжный стон.              — А вот это уже свинство! — возмущается альфа. — Намджун~и, ключи от кассы у тебя?              — Хочешь ограбить?              — Хочу опорочить.              

***

            Сокджин не святой, не альтруист, не добрый самаритянин. Постельной благотворительностью не занимается и спать с омегой по доброте душевной не станет. Однако никто не отменял треклятых инстинктов, на поводу которых многие альфы идут без оглядки.              А Пак Чимин безусловно хорош собой: красив, умён, остёр на язык и пахнет так, что не только вылизать — сожрать хочется. Так почему же Сокджин медлит?              Ловкие пальчики цепляют край бесформенной майки и забираются под неё. Оглаживают подтянутое тело альфы, волнуют контрастом температур, заставляют дышать глубже, чаще, и самое время сдаться. Сокджин ловко меняет их местами, прижимает омегу спиной к двери и накрывает губами его губы. Целует глубоко, но очень нежно, поочерёдно сминая сочные губы, стараясь как следует распробовать сахарный вкус. Вот только омега не настроен на долгую прелюдию: руками хватается за ремень и норовит расстегнуть альфе брюки.              — Нет, нет, нет, — Сокджин прерывает поцелуй. — Не так, — он берёт омегу за запястья и медленно опускает его руки. — Я помогу тебе, но только если будешь послушным. Просто доверься мне, — Сокджин говорит медленно и напористо, ощущая усилившийся аромат жжёного сахара.              Чимин болванчиком кивает и глаз не сводит с самого красивого альфы на планете, а может и во всей вселенной. А тот будто нарочно медлит — истязает жаждущее тело. Тёплые пальцы невесомо поглаживают запястья, а затем тепло ускользает, и пока альфа греет поцелуями чувствительную шею, крепкие руки стягивают с Чимина пиджак. Следом на пол опускаются и брюки.              Но когда широкие горячие ладони собственнически опускаются на оголённый зад, обжигая внезапным стыдом, Чимину хочется прокричать «нет». Вот только вместо этого он громко стонет, потому что губы альфы магическим образом оказываются на его возбуждённом члене. Альфа жадно облизывает, дразнит блестящими от слюны губами пунцовую головку, а затем погружает в рот и выписывает немыслимые кренделя кончиком языка. Остатки сознания уплывают словно облака, окончательно растворяясь вместе с брызнувшей спермой во рту альфы.              Чимин не святой. Он не вышивает крестиком, не печёт пироги на семейные праздники, он вообще печь-то не умеет. А ещё он однажды не уступил место в автобусе пожилой даме, потому что он тоже, между прочим, много работает и сильно устаёт. Но спать с первым встречным-поперечным — это как-то слишком, разве нет? Инстинкты инстинктами, но он то человек, а не животное, зачем же так бросаться? Хотя, подождите-ка, не он всё это начал, альфа первым его поцеловал! А он что? Он слабый, искушённый и... очень послушный.              Сокджин слизывает весь сахарный сироп, не оставляя и капли. Подхватывает обмякшее и наконец потеплевшее тело омеги и несёт к дивану, что одним своим видом кричит: «Милости прошу, и не такое видали». Он заботливо опускает омегу на диван, вот только тот явно против: крепко обхватив руками и ногами альфу, он упрямо отказывается слезать.              — Ты всё ещё голоден, мой сахарный мальчик? — Сокджин, уткнувшись в ароматную шею омеги, тихо шепчет, легонько касаясь кончиком носа тёплой кожи.              Омега на это снова кивает, а затем в ответ тычется носом, точно слепой котёнок, находит губы альфы и коротко целует.              — Очень, — он будто бы смущён, но в глазах его горит неподдельный азарт, желание, страсть.              У Сокджина внутри разгорается адское пламя под стать этому маленькому дьяволёнку в обличии ангела, но переходить черту, самолично проведённую, он не станет, поэтому всё берёт в свои не только заботливые и крепкие, но и очень талантливые руки.       Нежное, податливое, необычайно мягкое и упругое в значимых местах тело медленно оседает на крепких бёдрах альфы. Неторопливые ласки становятся всё жарче, теснее, нетерпеливее, а в брюках директора всё страдальчески ноет от жажды и предвкушения.              — Хочу тебя, — омежья сущность окончательно овладела телом инспектора, дикий нрав и высокомерие сменились кротостью и откровенным желанием. Он извивается, хнычет, но руки не опускает, всё также крепко обнимает альфу за шею.              — Не могу, нет, — альфа в ответ мотает головой. — Ты не простишь меня после. А я хочу завладеть не только твоим телом, но и сердцем.              — Ну же, — ещё сильнее хнычет омега, — войди в меня, я больше не могу терпеть.              Ну что ж, раз зритель так сильно просит, самое время на арене появиться гвоздю программы.              Омега всхлипывает и крупно вздрагивает, когда тонкие длинные и слегка прохладные пальцы альфы медленно скользят меж ягодиц и нежно оглаживают влажный вход, а после того, как его умелые пальцы проскальзывают внутрь, коротко вскрикивает, слегка прогибаясь в пояснице.              Такого отзывчивого и невероятно красивого тела Сокджин ещё не встречал. Да и не встретит больше. Он этого инспектора, если сам не сдастся, измором возьмёт, до конца своих дней добиваться будет, ведь так красиво не стонут от одних только пальцев первого встречного, не раскрываются, не позволяют прикасаться в сокровенных местах. И Сокджин очень надеется, что к самому сокровенному, что бьётся в груди, ему тоже позволят прикоснуться.              Омега бурно кончает во второй раз и тут же обессиленно валится на грудь Сокджина.              — Вот так, — Сокджин заботливо укладывает омегу на диван и укрывает обнажённое тело пледом, что хранится здесь со времён замены радиаторов. — Поспи немного, а я скоро вернусь.             

***

            Чимин просыпается от восхитительного аромата сычуаньского перца и жареных кальмаров. В животе тут же жалобным воем отзывается голодный кит, а в голове всплывают картинки непристойного поведения. Щёки наливаются жаром, и ужасно хочется провалиться сквозь землю, потому что одежды на нём нет, а вот за спиной кто-то явно есть.              — Ты проснулся? — слышится бодрый голос альфы. — Твоя одежда здесь, на стуле. Я принёс еды из доставки: ты, наверное, голоден. Если хочешь сперва умыться, я провожу…              — Нет-нет, — Чимин, завернувшись в плед, подскакивает с дивана, пулей стягивает аккуратно сложенную одежду со спинки стула и стремительно натягивает всё на себя. — Всё в порядке. Я приму душ дома, и поем тоже. Не стоило утруждаться.              Чимин торопливо надевает обувь, хватает портфель и начинает хаотично складывать бумаги со стола, старательно игнорируя аппетитную лапшу, стоящую с краю, и не менее аппетитно пахнущего альфу, что замер в растерянности и молча наблюдает за ним.              — Не стоило, значит, — голос альфы звучит разочарованно. — У тебя кто-то есть?              У Чимина по спине мурашки от внезапного и настолько колючего в голосе альфы холода. В груди от обиды щемит: он, правда, именно такое впечатление оставляет? Чимин оборачивается, смотрит в глаза мужчине, и, видимо, этот вопрос в его взгляде отпечатывается, потому что альфа морщится, будто от боли, а затем кричит на него:              — Тогда какого хрена ты сбегаешь?! Даже не смотришь на меня! Я понимаю, тебе может быть неловко, но можно же просто поговорить, чёрт возьми!              — Да потому что мне не неловко! Я сгораю со стыда! Как ты не понимаешь?! — дрожащим голосом Чимин кричит в ответ, едва сдерживая непрошеные слёзы. — Я пришёл сюда с проверкой, а в итоге соблазнил тебя и продемонстрировал свои навыки в совершенно другой области.              — Я что, по-твоему, бесчувственная тварь, которая способна соблазниться на смазливую мордашку и течный запах? Ты понравился мне ещё в нашу первую встречу, но моя порядочность не позволила мне проявить слабость и поцеловать тебя уже тогда. Так что честно ответь мне на один вопрос, и мы закроем эту тему: я нравлюсь тебе? — Сокджин наконец замолкает в ожидании ответа. Он тяжело дышит и глаз не сводит с омеги, а тот… виновато опускает взгляд, снова отворачивается и хватает сумку.       Сердце пропускает удар. А может, оно просто остановилось? Нет уж! Хрен вам, а не судьбоносный поворот событий! Эта шоу-программа так не закончится, он не мим, чтобы отыгрывать роль молчаливого страдальца, и уж точно не клоун! Он тот, кто крепко держит вожжи, кто, как никто другой, знает, когда нужно припустить, а когда отпустить и позволить всему идти в своём темпе.              — Чимин…              Он чувствовал и видел не только сексуальный интерес в глазах омеги, ему не показалось. Так почему же он молчит?              — Вот, — омега поворачивается и протягивает льняной мешочек размером не больше ладошки с вышитой на нём веточкой лаванды. — Он у меня уже вторую неделю. Думал, внезапная одержимость этим цветочным ароматом всего лишь случайность, пока вы сегодня не вошли в кабинет, директор Ким, — омега опасливо бросает взгляд из-под густых ресниц на Сокджина, что принимает саше и бережно сжимает в своей ладони. — Я принял вас как своего альфу ещё до того, как осознал, что это значит. Не могу сказать, что влюблён или что нравитесь мне, но вы мне интересны. Я хотел бы узнать вас поближе, при других обстоятельствах, в другой обстановке, — голос омеги с каждым словом становится всё тише. — Если позволите.              — Я могу вас… тебя обнять? — Сокджин несмело протягивает руку. Робость омеги так некстати заразительна. Его бы сжать в объятиях немедля, зацеловать, а может и дерзнуть и пересечь ту самую невидимую черту прямо здесь и сейчас. Но нельзя. Не сейчас и не здесь.              Омега несмело кивает, делает шаг навстречу и утопает в густом насыщенном лавандовом аромате. Потому что Сокджин на грани, потому что влюблён, потому что нашёл того, кто также уверенно держится в седле, и что бы ни случилось, он обязательно будет бороться за него, его любовь и внимание.