Непрощённые

Под потолком пенитенциарного блока мигали тусклые неоновые лампы, освещая серые коридоры, в которых слышался отдалённый шум генераторов. Воздух был тяжёлым, чуть отдавал озоном — результатом работы стационарных фильтров, ежедневно прокачивающих тысячи кубометров. Шум шагов отдавался гулким эхом: взад-вперёд сновали охранники, отирались заключённые, разные люди с похожими глазами. Здесь, в самом сердце тюремного комплекса, любая надежда казалась роскошью, а уж для тех, кто носил форму Звёздного Флота, ситуация была особенно мучительной. Кристофер Пайк, ещё совсем недавно — капитан «Энтерпрайз», шёл по коридору, стараясь держаться ровно, хотя каждое движение давалось непросто. Плечи ломило от постоянного напряжения, а мысль о том, что где-то в другом блоке тюрьмы томится его первый офицер, не давала покоя уже много дней. Руки у него были свободны, потому что официально он считался «временным» задержанным: над делом ещё шла юридическая работа. Но на его запястье поблёскивал электронный браслет слежения. С каждым шагом тот посылал слабые импульсы, подтверждая его местоположение надзирателям. Кодексы Федерации не прощали иллюзий: генетически модифицированные индивидуумы, если бы дело касалось только гражданских пересечений, — ещё куда ни шло, но в Звёздный Флот им путь закрыт. Выявилось, что Уна, его правая рука и… да что уж там, душа команды (он же был ее сердцем), давно скрывала правду о своём происхождении. И как только этот факт всплыл, разразился громкий скандал. И хотя сам Пайк инстинктивно хотел защищать её, закон трактовал это как пособничество и потворство «преступным» генетическим практикам. Оправдаться он не мог. Возразить в суде — не имел возможности, потому что слишком много офицеров высказались в пользу жёсткой линии. А сам он тогда… решительно отказался клеймить Уну, посчитав такое требование абсурдным и бесчеловечным. В итоге его «оппозицию» расценили как сознательную поддержку «нарушительницы». Сначала он надеялся на содействие друзей-адмиралов, помня их прежние симпатии к нему. Но эти люди вдруг начали отмалчиваться, исчезать с горизонта. Никто не хотел связываться с делом, которое могло бы вызвать публичный резонанс и осуждение со стороны командования. Так Пайк оказался в этих коридорах. Впервые за многие годы он почувствовал, что капитанский статус не защитит от затхлого воздуха заключения и ежедневных унизительных проверок. Когда охранник махнул рукой, указывая ему остановиться, Пайк послушно остановился возле прочной металлической двери. Скрипнула задвижка, и он вошёл в узкую комнатку — вроде комнаты для быстрых очных встреч. Окна здесь не было, только стекло толщиной в ладонь, через которое обычно наблюдали тюремщики. Там, в дальнем конце, уже находилась Уна, скованная тонкими ремнями на уровне предплечий. Её волосы были убраны в хвост, а на лице застыла бледность, будто она давно не видела солнечного света. Тюремный комбинезон поблёскивал чистотой — наверное, их заставляли стирать его вручную. Когда Уна подняла глаза, в которых сквозил едва сдерживаемый гнев, Пайк почувствовал, как что-то дрогнуло у него внутри. Он подошёл ближе, коснувшись её руками, насколько позволяло присутствие охранника. Но за советом некому было обратиться. Вот она, его верный офицер, тот самый человек, на которого он всегда мог опереться. Её губы чуть дрогнули, выдавая слабую улыбку. — Крис, — проговорила она на полушёпоте, — тебе не место здесь. Даже рядом со мной. Сдержанность, которую она приучилась демонстрировать, витала в каждом её жесте. Он ответил, стараясь не делать лишних движений — охранник наверняка пристально следил: — Нам обоим здесь не место. Как держишься? Она пожала плечами: мол, ничего нового, распорядок одинаков, камеры казённые, особых привилегий никто не даёт. Единственное, что внутри неё расцветало с каждым днём, — это тяжёлая мысль: а вдруг этот приговор станет пожизненным. У них оставалось всего несколько минут на разговор. Пайк глотнул воздуха, дождавшись, когда охранник отойдёт за дверь. — У меня… небольшие новости, — сказал он тихо. — Мельком услышал, что командование не будет выносить окончательного решения ещё несколько недель. Не знаю, хорошо ли это. — Любая отсрочка лучше немедленного приговора, — спокойно произнесла Уна. — Может, за это время найдутся новые факты или кто-то рискнёт вступиться. — Не спеши надеяться на чудо, — отозвался Пайк, и в его голосе прозвучало горькое неверие. — Мы с тобой всё видели. Уна чуть опустила голову и прошептала: — Знаешь, Крис… Да, верно, мы видели, как высокие чины могут отворачиваться, когда им что-то невыгодно. Но я ведь всегда верила в тебя, а ты — в меня. Может, и сейчас этого хватит? Он не успел ответить, потому что в дверях показался охранник, коротко рявкнув: — Время! Уне позволили лишь скользнуть пальцами по руке Пайка. В её взгляде читались тысячи невысказанных слов: о долге, о любви, о боли. А потом её развернули и увели прочь, оставляя Пайка в стоячей тишине. Ему не раз приходилось встречать опасность, но никогда раньше он не чувствовал такой беспомощности. На следующий день Пайка вызвали в зал, напоминающий допросную. Стены, обшитые звукопоглощающими панелями, по углам чернели камеры видеонаблюдения. За столом сидел военный адвокат, которого Пайк едва знал по имени, и двое надзирателей. Он решил, что сейчас начнётся очередная безликая формальность: «Ваше дело переносят, мистер Пайк», «Подтвердите показания», «Вы отказываетесь от сделки или нет?». Но в этот раз ждал сюрприз. Дверь открылась, и на пороге появилась женщина в кителе Звёздного Флота. Её знаки различия, идеально расположенные на рукавах, указывали на капитана. Желтая отделка формы делала её образ собранным и строгим. Волосы, чуть выбившиеся из аккуратно заколотого пучка, падали на лоб, когда она наклонила голову к охраннику, кивая на знак приветствия. Мари Батель. Капитан «Каюги». Когда-то они с Пайком были довольно близки, хотя назовёшь ли такое близостью, если каждый раз кто-то из них оказывался на другом конце галактики? Их роману суждено было прерываться из-за служебных расписаний, а в итоге и вовсе оборваться, когда Мари осознала, насколько неизбежен для Криса путь с «Энтерпрайзом» — путь, где почти нет места «земной» жизни. А ещё… её пугало то, что Пайк видел свою судьбу под мрачным углом. — Мари, — Пайк невольно выпрямился, чуть нахмурившись. Он не ожидал встречи с ней в тюрьме. Она в ответ только приподняла бровь. Казалось, она оглядела его с ног до головы: исхудавший, уставший, лишённый блеска в глазах, но всё же это всё тот же Кристофер Пайк, которого она когда-то любила. — Мне дали специальный допуск, чтобы провести переговоры, — начала Мари голосом, от которого Пайк ощутил смешанные эмоции. Он помнил, как этот тембр ранее успокаивал его после тяжёлых миссий. Теперь же слова звучали официально. — Крис, тебе, верно, уже кто-то намекал, что твоё дело можно решить. Вопрос в цене. — Цене? — переспросил он, скрестив руки. — Правительство готово пойти на компромисс, если найдётся капитан, согласный взять на себя «опеку» над тобой. Это одна из правовых уловок, которую придумали для бывших офицеров, — Мари отвела взгляд, продолжая: — И я готова взять эту опеку. По сути, твой статус будет зависеть от моих поручительств. Тебе не грозит полный срок, зато твоя свобода окажется… ну, весьма условной. На несколько мгновений воцарилась тишина. Пайк понял, что Мари не договаривает самого главного. Наконец она удостоила его прямым взглядом. — Но есть важная деталь: они настаивают на «брачной форме» поручительства. Да, это звучит как анахронизм. Однако в военных кругах решили ужесточить условия, чтобы не выдавать свободу просто так. Придётся подтвердить союз, подкреплённый твоим согласием выполнять мои требования. По сути, нам придётся быть… супругами — пусть номинально, но юридически. Пайк не мог скрыть удивлённого кашля: — Почему именно ты, Мари? Она пожала плечами: — Не забывай, я тоже капитан. Могла бы промолчать, но у нас… была общая история. И я, — тут её голос чуть дрогнул, — не хочу видеть, как тебя «хоронят» в колонии на много лет. Мне есть дело до того, что происходит с тобой, Крис. Пока она говорила, её взгляд выдал тысячу не высказанных эмоций: сожаление, тревогу, не до конца угасшую привязанность. Какое-то время назад она действительно мечтала о совместном будущем, хотя командовать каждому своими кораблями, «Энтерпрайзом» и «Каюгой», было сложно, и ритмы космоса редко совпадали. Теперь, похоже, она решила вмешаться решительнее. — Мари… — Пайк на секунду прикрыл глаза. — У меня нет права требовать от тебя такой жертвы. К тому же, — он резко открыл глаза, — что насчёт Уны? Ты можешь помочь ей? Выражение лица Мари стало жёстче: — Твою возлюбленную, а я знаю, что она не просто твой первый офицер, обвиняют по более тяжким статьям. Мне не до конца ясно, как её освободить — в Совете Федерации сдвигают акценты, требуют ужесточить преследование генномодифицированных. Могу попытаться, но уверенности нет. Пайк молча сжал челюсти, стараясь не повышать голос. Конечно, он хотел спасти Уну в первую очередь, но понимал: без свободы он ничем ей не поможет. — Тебе предстоит решить, — чуть слышно добавила Мари, с горечью сжав руки. — Либо провести остаток лучших лет в этом бетонном мешке, либо подписать соглашение, по которому я фактически буду нести за тебя ответственность, в том числе… — она сделала ударение, — личного характера. Тебе придётся покориться, Крис, иначе залог аннулируют. Сердце у него стучало. Он вспомнил последние слова Уны, её доверие: «Крис, выбираться надо хотя бы одному из нас». Да, она заставляла его искать выход. А этот выход — Мари, которая когда-то оставила его, устав от роковых предсказаний будущего, но теперь почему-то вернулась в его жизнь и готова платить высокую цену. — Я… — он выдохнул. — Хорошо. Подготовь документы. Адвокат понимающе кивнул, делая пометки, и Мари, бросив на Пайка долгий взгляд, вышла за порог. Он знал, что впереди их ждёт ещё разговор, более личный, когда не будет этих стен и лишних ушей. Собственно, личный разговор состоялся на следующий день, в тюремном помещении, напоминающем что-то среднее между лазаретом и кабинетом психологической помощи. Там было всего два стула и пустая металлическая кушетка. Мари получила разрешение на десятиминутную встречу. Когда она вошла, её форма была уже более «гражданской»: видимо, решила избежать лишнего внимания. Пайк сидел, уставившись в глухую стену. — Ты уже решил? — спросила она бесцветным тоном, стараясь скрыть внутренний трепет. Он повернулся, отметив, как ей идёт этот строгий пиджак; и поймал себя на мысли, что все эти мелочи не имеют значения, когда речь о свободе. — Да, я подпишу. Хотя, Мари… мы оба понимаем, что мои чувства давно на другом берегу. Но если это единственный способ… — Знаю, — она перебила, взглянув ему в глаза. — Дело не в том, что я мечтаю вернуть тебя любыми средствами. Я… Просто не могу спокойно видеть, как тебя сломает тюремный приговор. Если нужна моя подпись и, чёрт возьми, моя фамилия, пусть так и будет. — Смотри, — он чуть напрягся, — нам придётся всё обставлять так, будто мы добровольно решили пожениться. А на деле я… — …любишь Уну, да, — Мари сжала подлокотник стула. — Я подозревала это ещё тогда, когда вы с ней летали на «Энтерпрайзе» и, как говорили слухи, отлично ладили во всём. А потом кто-то шепнул мне, что ваши отношения перешли дальше простого «капитан и офицер». Я не держу на тебя зла, Крис. Наверное, мне не стоило уходить от тебя, когда судьба сулила несчастья. Но, увы, время назад не вернуть. Он молчал, не зная, что ответить. Мари первой нарушила тишину: — Скоро будет подписан брачный договор. Дальше я подам ходатайство о твоём освобождении под мою ответственность. Но чтобы всё выглядело убедительно, наши… чувства должны быть прописаны и подтверждены. Придётся играть роль счастливого жениха, готового благодарить меня публично. — Справлюсь, — Пайк горько улыбнулся. Мари кивнула, чуть заметно. Он видел, что она затаённо надеется на что-то, возможно, на взаимность, но боялась сказать это вслух. — Знаешь, Крис, — тихо добавила она на прощание. — Мне тоже когда-то хотелось надеть белое платье по-настоящему. Но если и осталось хоть что-то между нами, пусть я и заблуждаюсь… — она вздохнула, прервав сама себя. — Ладно, не будем. Всё, время. Она поднялась, и Пайк, тоже вставая, заметил у неё в глазах ту же искру, как в тот год, когда он в шутку пробовал делать предложение. Но тогда им обоим не хватало решимости. Теперь же они вынуждены «жениться» совершенно иначе. Подписание контракта состоялось в лихорадочной обстановке: чиновники от военной прокуратуры шёпотом обсуждали детали, один из офицеров сурово проверял список статей, которые снимаются в обмен на «опеку» капитана Мари Батель. Пайк пялил взгляд на экран, куда требовалось приложить его биометрические данные. В документах фигурировало что-то вроде «супружеской гарантии», где Мари брала на себя репутационные обязательства. Когда Пайк подписал всё это, у него сложилось чувство, будто он вышел из одной клетки и зашёл в другую. Прозвучало несколько формальных слов поздравлений — «да будет вам благо и долгая совместная жизнь», — прозвучало таким холодным тоном, что ему стало смешно. Но уже через пару часов Пайку привели в блок освобождения, где сняли с него электронный браслет и выдали базовую гражданскую одежду. Всё, теперь он официально не заключённый, а «гражданин под поручительством капитана Батель». Выйдя за ворота тюрьмы в палящее полуденное солнце, он на мгновение зажмурился. Как долго он не видел нормального дневного света… А в нескольких метрах стояла Мари, у машины с антигравитационными стабилизаторами, на вид дорогой и элегантной. Неудивительно, что она выглядела слегка напряжённой. Увидев его, попыталась улыбнуться. Пайк приблизился, неуверенно останавливаясь в паре шагов. Внутри него боролись благодарность и ощущение унижения, а ещё мысли о том, что Уна продолжает сидеть там. — Ну что… — начала Мари медленно, — добро пожаловать на свободу. Немного… — добавила она с горечью. — Спасибо, — Пайк отозвался, с трудом подбирая слова. — Я… догадываюсь, сколько тебе пришлось сделать. Она слегка пожала плечами. — Если бы я смирилась с мыслью, что ты пропадёшь за решёткой, то не была бы собой. И потом… Наверное, когда-то я ошиблась, что не пошла до конца вместе с тобой. Считай это моей запоздалой попыткой что-то исправить. Пайк покосился на пропускной пункт, где в окошке виднелись охранники. Все они смотрели, словно ждали сцены воссоединения «молодожёнов». Он осторожно накрыл руку Мари своей ладонью, хотя это далось нелегко. — Ладно, поехали, — произнёс он. — Мне нужно приходить в себя. Она кивнула, открыла дверцу машины. Внутри оказались кожаные сиденья и странная тишина — будто этот транспорт был настроен глушить внешние шумы. Когда они плавно тронулись, Пайк откинулся на спинку, стараясь успокоить бешеный ритм сердца. Пока что до него не совсем дошло, что произошло. Мари вела машину сама, не поручая это роботу или водителю. В какой-то момент она заговорила: — Тебе предстоит отыгрывать роль послушного супруга. Я уже представила необходимые бумаги в несколько инстанций. Думаю, придётся давать интервью, появляться на приёмах, где меня спросят: «Как это вы решили пожениться внезапно?» Придётся выкручиваться. — Справлюсь, — отозвался Пайк вполголоса. — И еще… Постарайся поменьше упоминать Уну, — скривилась Мари. — Тебя только что освободили, а любые разговоры про иллирианку могут вызвать новый виток скандала. Я не могу контролировать всё на свете. Она вновь замолчала, выводя машину на панорамную трассу. За окном замелькали урбанистические пейзажи, небоскрёбы, обрамлённые пальмами, а вдали синел Тихий океан. Солнечный свет отражался на стёклах высоток, слепя глаза. Но Пайк наконец ощутил, как в нём растёт какое-то подобие веры, что он жив — что это не кошмарный сон, и у него ещё есть шанс что-то предпринять. — Когда я обустрою тебя у себя дома, — тихо промолвила Мари, — я подумаю, как поговорить с некоторыми людьми из Совета Федерации. Может, найду лазейку и для Уны, но ничего обещать не могу. Пайк кивнул, стараясь скрыть, насколько эти слова для него важны. А она, поймав его взгляд, чуть заметно улыбнулась: в её глазах ещё теплился тот неугасающий огонёк, который когда-то заставлял его поверить, что они с Мари могут быть вместе. Но сейчас их сблизила не романтика новых звёзд, а необходимость спасать друг друга от суровой системы. Впереди их ждали калифорнийские холмы, где располагались владения Мари, а в какой-то дальней перспективе — неизбежный разговор о том, как жить дальше. Этот «брачный» союз был больше похож на сделку, но у сделок в 23 веке обычно есть пункт о расторжении. Значит, ничего не может длиться вечно, особенно если в уравнении фигурирует третье лицо — Уна, которую Пайк любил и не думал скрывать. Мари не желала признавать это вслух, но её сердце сжималось от ревности. Машина прошла над развязкой и плавно набрала высоту, огибая пробки. Пайк глядел вперёд, на мерцающий океан, вспоминая, как они когда-то с Мари обсуждали, кто из них выше по званию или чьи инструкции должны выполняться в будущем, когда они оба будут капитанами. «Она — капитан Каюги, я — капитан Энтерпрайза», — думал он. «А сейчас? Я и вовсе не капитан. Я… её подопечный муж». От таких мыслей было горько, но он оставался хотя бы на свободе. Где-то за стенами другой тюрьмы оставалась Уна. И он поклялся себе, что не даст этой истории завершиться её одиночеством. Мари, надо отдать должное, попыталась вернуть ему жизнь, возможно, и не только ради корысти. Но сможет ли он уговорить её потратить столь же много усилий, чтобы вызволить Уну? Глядя на собранный профиль Мари, Пайк не мог дать ответа. Ему оставалось надеяться, что прежняя любовь, которой она не стала жертвовать в своё время, хотя бы пробудит в ней великодушие. На горизонте простиралась полоска воды, а позади, в рассеянных огнях города, терялась тюремная громада, где ещё недавно он считал, что проведёт годы. Внутри Пайка вскипали чувства. Он не знал, к чему приведёт этот брак, заключённый на острие отчаяния. Однако одно было ясно: их жизнь уже никогда не станет прежней. Возможно, именно здесь зарождалось то странное переплетение судеб, которое даст начало новой трагедии — или новой надежде. А пока нельзя было загадывать, слишком многое зависело от людей, что остались по ту сторону решётки. Так тюрьма и осталась за спиной, но воспоминания о серых коридорах, где он видел Уну в сиянии тусклого фонаря, преследовали Пайка всю дорогу. Впереди обещали роскошный дом Мари, негласное подчинение её «правам» на него и обязательства появляться на светских раутах. Да, он, бывший капитан «Энтерпрайза», теперь вынужден был играть по чужим правилам. Но, как ни странно, искра решимости только окрепла. «Обещаю, Уна», — говорил он мысленно, вглядываясь в удаляющиеся башни центра заключения. «Я сделаю всё, чтобы вытащить тебя. Даже если придётся ещё раз переступить через собственную гордость». А Мари, чувствуя его напряжение, краешком взгляда следила за ним и думала о своём: «Может, ещё не всё потеряно… может, он вернётся ко мне. Если я помогу ему, когда он так уязвим. Или хотя бы поймёт, что я не просто хочу прикрыться его именем, а…» Однако они оба хранили молчание, понимая, что громкие слова сейчас излишни. За окнами растекалось калифорнийское солнце, окрашивая дорогу впереди в золотистые тона. Машина летела вперёд, а в сердце бывшего заключённого теплилась напряжённая готовность к новой борьбе — и неуловимая тень сомнения: сможет ли он сохранить в себе капитана, которого уважали на «Энтерпрайзе», или навсегда останется пленённым душой и телом?