Dishes and Desires

Жан стоит у раковины, погруженный в монотонный ритм мытья посуды. Вода струится из крана, сверкая под ярким светом, создавая на стенах маленькие радужные блики — за окном печет весеннее солнце, но в квартире, несмотря на это, царит привычная, комфортная прохлада, которую дарит тихий шум работающего в другой комнате кондиционера. Он слушает, как за дверью раздаются легкие шаги и тихий шум ванной, которые время от времени перекрывал звук льющейся из крана воды. Это казалось совершенно умиротворяющим: простой момент, в который вплетаются звуки домашнего уюта, который, как Жан думал еще совсем недавно, он никогда не будет способен получить. И все же, сейчас он здесь — моет посуду, пока в квартире, их общей квартире, царит тишина. То, о чем Жан не мог мечтать еще каких-то два-три года тому назад, стало реальным, и это осознание греет сильнее, чем пробивающиеся сквозь приоткрытые жалюзи лучи солнца.  Он не сразу замечает, как вскоре дверь кухни слегка приоткрывается, и на пороге появляется он. Улыбка Джереми наполняет пространство теплом в считанные секунды — так происходило абсолютно всегда, — и Жан, чувствуя, как в комнате заиграли новые оттенки, и продолжая стоять у раковины, окруженный пеной и грязной посудой, ощущает его приближение еще до того, как теплые руки смыкаются на его талии.  — Доброе утро, — раздается тихо где-то в районе шеи, и от этого шепота по бледной коже моментально пробегает табун мурашек. Теплые губы коротко, но привычно прижимаются к опаленной дыханием коже, и Жан тихо вздыхает. — Трудишься с самого утра? — Доброе, — отвечает, не отрываясь от своей работы. Краем глаза Жан замечает, как Джереми, с ловкостью кота, легко запрыгивает на кухонный стол, оказавшись рядом с ним — тот бесцеремонно тянется к тарелке с орехами и, небрежно бросая пару штук в рот, устраивается практически на краю столешницы, скрещивая ноги и молча наблюдая за руками Жана, отмывающими посуду от остатков еды на ней. — Разбудил?  — Нет, я встал сам, — Джереми вытягивает руки вверх, потягиваясь, а после, коротко зевнув, добавляет: — Удивительно, но я сегодня спал, как убитый. Даже не слышал, в какой момент ты проснулся и ушел. Уже поел? — Перекусил.   Жан упорно пытается сосредоточиться на мытье сковороды, когда в один момент взгляд все же неконтролируемо скользит в сторону Джереми. Тому в принципе не нужно было сильно стараться, чтобы привлечь внимание к своей персоне, будь то корт, улица или дом, — это же тот самый Джереми Нокс, тот самый всеобщий любимец, которого постоянно останавливали на улице ради очередного автографа или совместного фото, — однако сейчас буквально все в его виде привлекает внимание конкретно одного человека слишком сильно, не позволяя продолжить начатую около двадцати минут назад работу. «Посмотри на меня», кричит само присутствие Джереми сейчас, и Жан, замерев с губкой в руке, поддается немому вызову, смотря. Разглядывая то, что все же досталось ему, а не кому-то другому: свободная, немного помятая рубашка, — его, черт возьми, рубашка, — застегнутая лишь на несколько пуговиц, открывающая вид на загорелую грудь; слегка растрепанные и влажные после душа, но все еще красиво блестящие на солнце светлые волосы; веснушки, с приходом весны покрывшие еще большую площадь и без того смуглой кожи. Взгляд скользит чуть ниже, и Жан, засмотревшись на крепкие мышцы на чужих бедрах, осознает, в чем подвох, не сразу.  — Я думал, мои глаза находятся немного выше, — звучит как издевка где-то совсем рядом, и Жан кидает полный немого осуждения взгляд на самодовольное лицо. Потому что там, ниже, нет... Ничего. Только гладкая кожа и изгиб покрытых смесью все тех же веснушек и родинок бедер. — Проблемы с поиском белья после стирки? Джереми беспечно пожимает плечами, закидывая в рот еще парочку орехов. Смотрит на Жана, упираясь обеими ладонями в столешницу, а после как ни в чем не бывало отвечает:  — Потерял по пути к тебе.  Жан замирает, не в силах отвести взгляд. Какие-то пару слов, произнесенных с привычной, словно приклеенной к чужому лицу улыбкой, но Жан знал Джереми достаточно для того, чтобы понять: в них был скрытый намек. Хоть и шутливая, но одна из провокаций, которые Жан, обычно ими смущенный, пропускал мимо ушей, махнув рукой. Он знает, что должен сказать что-то, что нужно вернуться к мытью посуды, что Джереми наверняка ждет завтрак, но сейчас слова словно застревают в горле, а мир сужается до размеров этой маленькой кухни. До света, играющего на коже Джереми, до его полуоткрытых губ и задорного блеска в глазах. — Не думал, что тебе нужна помощь даже в таких элементарных вещах, — произносит Жан, с затруднением перебарывая себя и все же возвращаясь к своей первостепенной задаче. Желание поддаться на провокацию пленит почти что неистово, но Жан не привык вестись на такое по первому зову пальца. Не привык сдаваться настолько быстро и легко, хотя сейчас сделать это вовсе не кажется чем-то постыдным. — Но в раковине все еще полно посуды, которая не помоет саму себя, так что справишься сам.  — Три тарелки, — скептично тянет голос сбоку от него, а в следующую секунду теплая рука ложится на его влажное, из-за попавших на кожу капель воды, предплечье. Черт. — Ну же, Жан.  Все идет совсем не по плану. И Жан не уверен в том, что он испытывает хоть малейшую долю разочарования по этому поводу.  — Эта посуда стоит тут со вчерашнего дня.  — Плевать. Иди ко мне. Очевидно, Жан хотел Джереми. Несмотря на то, что он уже давно получил его, он каждый раз хотел его так сильно, что это чувство саднило едва ли не физически, распирая его изнутри. Он прекрасно понимал, насколько легко Джереми им манипулирует — всего лишь одно движение пальца, один взгляд, один едва уловимый вздох, и Жан уже был рядом, не давая подступиться и прикоснуться к нему кому-то, кроме себя. Достаточно было поманить, и Жан повиновался бы, забыв о собственных желаниях и потребностях. Конечно, их влечение было взаимным, равным по силе, — на Джереми это срабатывало таким же образом, если не в два раза ощутимее и очевиднее, — но все же… Было что-то унизительно-захватывающее в этой абсолютной власти Джереми, что он имел, не прикладывая абсолютно никаких усилий для ее демонстрации, в его умении вызывать такую бурю эмоций одним лишь жестом, превращая его, Жана, в безвольное существо, готовое на все ради одной лишь улыбки и искр в цвета крепкого черного чая глазах. Джереми настойчивее сжимает его руку, не давая продолжить. Понимая, что противостоять больше не получится, Жан, втягивая воздух через нос, спустя мгновение все же откладывает сковороду в сторону, а после не спеша снимает резиновые перчатки с рук, ощущая, как липкая влага скользит по коже. Джереми тянет его ближе, и, повинуясь этому притяжению, — ведясь на это сумасшествие в лице одного конкретного человека в очередной раз, — Жан уже вскоре обнаруживает себя в опасной близости от стола. Джереми разводит ноги шире, приглашая, и Жан почти давится воздухом, становясь свидетелем этого зрелища. Он буквально замирает, завороженный открывшимся видом; рубашка, и без того расстегнутая на щедрую половину пуговиц, теперь опасно задралась, обнажая аккуратную линию загара, начинающуюся от солнечного сплетения и уходящую под ткань. Опустить взгляд сейчас кажется чем-то критически опасным, близким к отметке «SOS», а потому Жан упорно удерживает свой взгляд на линии чужих ключиц, чувствуя, как желание вспыхивает изнутри, обжигая кровь. Впрочем, он и сам осознает, что это не может продолжаться вечно. Не тогда, когда Джереми сидит перед ним вот так: открытый, готовый. Жаждущий. И по этой причине, манящей его так, словно тот был каким-то чертовым магнитом, Жан, делая пару глубоких вдохов и выдохов, все же подчиняется импульсу — он медленно, словно боясь разрушить хрупкий момент, шагает вперед, вставая между разведенных бедер Джереми и восстанавливая зрительный контакт с карими глазами, видящими его, кажется, насквозь. Контраст температур почти что оглушителен: его руки, все еще холодные от воды, касаются горячей, мягкой кожи, и Жан чувствует, как Джереми вздрагивает под его прикосновением. Вопреки всему, уже через секунду тот улыбается, закидывая руки на его плечи и по-собственнически, так, как умел и мог делать только он, обхватывает шею Жана, притягивая его ближе. Глаза цвета жженого сахара сияют от неприкрытого озорства и явного желания, и Жан чуть ли не физически ощущает, как все вокруг них двоих перестает иметь смысл.  Все, кроме Джереми, потеряло свой смысл еще в тот момент, как он пересек порог их общей кухни.  — Я нуждаюсь в твоем внимании больше, чем тарелки, которые я могу помочь тебе домыть позже, — шепчет Джереми, и его голос звучит хрипло и взволнованно. У Жана пересыхает во рту от тона, которым тот произносит эти слова. — А сейчас позволь мне… Жан не дает Джереми договорить: слова застывают в воздухе, так и не вырвавшись наружу. Ждать более казалось невозможным, и он, не смея отказывать себе в возможности получить больше, которую сейчас едва ли не преподносили ему на блюдечке, первым тянется к Джереми и впивается в его губы почти что жадным, отчаянным поцелуем. Это был ничем не отличающийся от остальных, но все такой же откровенный поцелуй, в котором смешались годы невысказанных чувств, невыносимое желание и неутолимая потребность быть рядом; Жан всегда целовался так, словно каждый их поцелуй был последним, безуспешно пытаясь замедлиться — однако и этот раз не стал исключением, стремительно заменяя им обоим кислород и взращивая идущую от самого сердца потребность быть друг к другу ближе. Ближе настолько, чтобы не было возможности полноценно вдохнуть; настолько, чтобы в мыслях не осталось ничего, кроме человека, которого они оба удерживают в своих руках. Поначалу, как и всегда, это был лишь легкий нажим губ, свойственный им двоим во время тех же утренних привычных поцелуев, однако вскоре настрой стремительно меняется: поцелуй становится глубже и требовательнее, приобретая совершенно другие обороты, и Жан упускает, кто именно становится причиной этого. Его язык осторожно, но уверенно проникает в рот Джереми, и Джереми, не желая уступать, отвечает ему тем же со всей страстью, на которую только был сейчас способен. Дыхание сбивается, в животе разливается жаркое волнение; в какой-то момент Джереми, оторвавшись от реальности и словно окончательно обезумев от прикосновений, зарывается пальцами в кудрявые волосы на затылке Жана, стягивая резинку, до этого фиксирующую пару прядей в хвосте, а после ощутимо, но несильно сжимает их — и это вынуждает второго тихо простонать в чужие горячие, припухшие губы. Он прикусывает нижнюю, не желая оставаться у Нокса в долгу, но практически сразу же проводя по ней языком, как бы извиняясь — а в следующее мгновение шумно вздыхает, распахивая глаза, потому что…  Чертов Джереми Нокс, усмехнувшись прямо в поцелуй, в следующее мгновение сцепляет ноги за его спиной и давит ими на его таз, прижимая его к себе так сильно, что Жан отчетливо чувствует его возбуждение. Блять. Все мысли улетучиваются по щелчку пальцев, оставляя в покрытом дымкой желания сознании лишь одно пульсирующее набатом имя. Джереми. Джереми, Джереми, Джереми. Остался только он и безумная, лишающая и одновременно дающая силы потребность быть ближе, глубже, раствориться друг в друге без единого шанса на отдельное существование после. Жан, позволяя вжимать себя в чужое распаленное, жаждущее прикосновений тело, — такое же, как и у него самого, — с трудом отрывается от чужих губ, рассматривая покрывшееся румянцем лицо и наблюдая за тем, как зрачок затапливает карюю радужку, а после, собираясь с силами, тяжело сглатывает, прежде чем хрипло предложить:  — Спальня? Руки сжимают напряженные от возбуждения бедра сильнее, когда в ответ его прижимают еще ближе к себе. Пах к паху, и это почти что невыносимо; Жан, поджимая влажные губы, фокусирует взгляд на лице Джереми, все еще не дающем ему сдвинуться с места из-за давления скрещенных за спиной ног, а затем слышит дробящее и без того спутанное сознание: — Хочу здесь, — и следом: — Возьми смазку в ванной.  — В ванной?  Это сбивает с толку. Они всегда держали лубрикант в прикроватной тумбочке, крайне редко предпочитая другие поверхности удобной и просторной двухместной кровати, а потому вариантов, как та оказалась в ванной, у Жана в голове сейчас нет совершенно. До тех пор, пока осознание не ударяет его, словно молния. Его лицо резко расслабляется, сменяя непонимание на медленно расползающуюся по щекам краску, когда взгляд самопроизвольно опускается на обнаженные, едва прикрытые его собственной рубашкой, бедра. Он наконец понимает, когда запах геля для душа в очередной раз касается его обоняния, и картинки, всплывающие в голове, заставляют лицо раскраснеться еще больше, потому что образ Джереми, растягивающего себя под горячими струями воды, стекающими по загорелой коже, заставляет кровь в буквальном смысле кипеть. Импульс, пронзающий низ его живота, становится началом конца, и Жан, безуспешно стараясь успокоить участившееся дыхание, немного нервно проводит языком по губам, понимая, что Джереми и сам чувствует его усилившееся возбуждение, пока продолжает вот так бесцеремонно вжимать его в себя.  Еще толком ничего не произошло, но Жан уже чувствует себя так, словно находится на гребаной грани. Он шумно втягивает воздух через нос, а после, собирая себя по кускам и считая, что он должен, обязан спросить, потому что это действительно было важно, все-таки решает озвучить мучивший его вопрос:  — Ты уже… — и по итогу запинается, не в силах произнести это вслух. Он даже не знает, стоит ли ему обижаться или же благодарить Джереми за то, что тот лишил Жана возможности посмотреть, понаблюдать, как он готовил, специально готовил себя для него, желая, чтобы сегодня был один из таких дней, когда Жан заботится о Джереми, а не наоборот. Сейчас, видя на его лице улыбку, — а где-то внутри предвкушение смешивается с желанием, — Жан чувствует, как его собственные ноги стремительно слабеют от всех мыслей и эмоций, что грозят разрушить его до того, как они доберутся до самой главной части процесса. — Ты уверен?  Теплая рука прикасается к его раскрасневшейся щеке, и это на мгновение отрезвляет. Жан едва заметно прижимается к ладони сильнее, видя, как лицо Джереми буквально светится от любви и нежности, которую, как Жан думал, к нему никогда и никто не будет способен испытывать, а следом слышит прибавляющее уверенности: — Да. Я подготовился, — хватка сильных ног за спиной ослабевает, а рука перемещается на плечо, поглаживая его. Забирая последние остатки сомнений. — Иди же. Ты очень нужен мне, и как можно скорее.  На это не уходит много времени. Забрав нужный флакон с полки, на которой находились всякие ванные принадлежности, Жан, чувствуя приятный мандраж, сковывающий все его тело каждый раз, стоило им с Джереми перейти ту самую опасную грань, уже меньше, чем через пол минуты возвращается к Джереми, замечая, как тот двигается ближе к краю стола, устраиваясь в наиболее удобное для себя положение.  И все же… Жан по собственному опыту знает, что пальцы — это одно, а проникающий в тебя даже после долгой подготовки член — другое. Даже трех пальцев не было достаточно для того, чтобы проникновение после было абсолютно безболезненным; особенно, когда это самостоятельная подготовка, не позволяющая как следует себя растянуть в силу нужной для этого позы.  — Жан? Он замирает с флаконом смазки в руке, поджимая губы. Немного думает, наверняка выглядя глупо со стороны, когда на кухне ненадолго воцаряется тишина, а после, приняв решение, говорит:  — Я проверю.  — Что? Смазка льется на холодные пальцы, окутывая те еще большей прохладой. — Хорошо ли ты подготовился, — Жан поднимает взгляд, и, видя, как смягчается чужой, молча двигает Джереми ближе к себе, перехватывая одну его ногу под коленом и свободной ладонью держась за стол. — Сколько?  — Два. Можешь… Когда пальцы Жана медленно скользят внутрь, не встречая сопротивления, с чужих губ срывается судорожный, полный восторженного облегчения выдох. Мягкие стенки ощутимо, но несильно сжимаются вокруг пальцев, когда те входят до конца, а серые глаза внимательно сканируют любые изменения на лице напротив — Джереми, запрокинув голову и все же ударяясь затылком об шкаф, кажется, вовсе не обращает на это внимания; тяжело сглатывая и вынуждая Жана проследить за движением острого кадыка, он чуть шире раздвигает ноги, расслабляясь окончательно, а спустя мгновение вздрагивает, сильнее хватаясь пальцами за стол.  — Жан, я не… — он закусывает губу, чувствуя, как в него проникает третий палец, и следом облизывает ту, тихо выстанывая что-то нечленораздельное себе под нос. — Я люблю твои руки и пальцы, но я не хотел бы кончить от них сейчас.  — Не моя проблема.  Третий палец входит, встречая небольшое сопротивление в виде сжавшихся вокруг фаланг мышц. Жан ощущал его подушечками пальцев, чувствовал, как мышцы медленно, подчиняясь его прикосновениям, растягиваются и расслабляются, ведясь на слепое, но уверенное доверие Джереми, который сейчас выражал то своим телом и его реакцией на каждое новое действие Жана. Он дышал тяжело, шумно; грудь вздымалась под тонкой футболкой, которая норовила сползти с плеч, обнажая напряженную мускулатуру. Жан следил за каждым изменением в его дыхании, за едва дергающимися мышцами на лице, когда пальцы внутри него двигались, готовя возбужденное тело к куда более ощутимому проникновению, за тем, как напрягаются вены на его шее и как та покрывается тонким слоем испарины. Легкое покалывание, напряжение, расслабление — каждое мгновение говорило о том, нужно ли усилить давление, сменить угол или остановиться вовсе.  Джереми, будучи тем, кто обычно брал инициативу в их отношениях, всегда уделял невероятное внимание подготовке Жана. Он был исключительным партнером — иногда настолько осторожным и неторопливым, что Жану приходилось его подгонять, напоминая, что в его глазах он хотел бы быть человеком со своими естественными потребностями и нуждами, а не хрустальной вазой, какой воспринимал себя раньше; однако спешка, присущая Джереми, когда он сам был в пассивной роли, то и дело прорывалась наружу, и бороться с этим даже спустя большое количество времени было нелегко. Жан не хотел быть похожим на его прошлых партнеров — тех, кто, возможно, с удовольствием причинял Джереми боль, подчиняясь его импульсивным желаниям, вызванными в очередной раз сбившими его с ног переломными событиями. Он не собирался слепо поддаваться на его «хочу», позволяя ему чужими руками причинять себе боль. Только не сейчас, когда рядом с ним был Жан, а не кто-то, кто бы с радостью принял эту боль как неотъемлемую часть игры. Кидая на Джереми взгляд, полный немого, но красноречивого возмущения, он тратит еще около трех-четырех минут на то, чтобы расслабить его окончательно, и, избегая давления на простату, осторожно вытаскивает те, говоря: — Мы же уже обсуждали это.  — Да ладно, все ведь не так плохо, — Джереми хрипло смеется, ерзая на месте, совершенно не смущенный его осуждением касаемо чужой склонности к спешке. — Что поделать? Я все еще бываю нетерпеливым, особенно когда дело касается тебя, и ты это знаешь.  Когда Джереми с явным намеком тянет за ее подол, Жан снимает футболку, на ощупь бросая ее куда-то рядом с раковиной; позволяет тому приспустить два слоя собственной одежды и мягко прикоснуться теплой ладонью к поджавшемуся от приятного ощущения низу живота. В момент, когда Джереми наклоняется назад, одной ладонью упираясь в стол, а затылком соприкасается с навесным шкафом, Жан хмурится, озвучивая очевидное: — Ты будешь ударяться об него. — Я буду держаться за тебя, все в порядке, — он снова улыбается, и Жан тяжело сглатывает, засматривась на открывшийся перед ним вид.  Рубашка задралась еще больше, практически обнажая пах и, красную от возбуждения и прилива крови, кожу, губы припухли, а выкрашенные в блонд волосы практически высохли, завивающимися прядями спадая на веснушчатое лицо. Джереми, заметивший немигающий взгляд Жана, с лукавой усмешкой выдавливает лубрикант на ладонь, а после медленно проводит ей вдоль всей длины дернувшегося в чужой ладони члена — и от этого простого прикосновения мир Жана переворачивается вновь; он в последний момент сдерживает грозившийся сорваться с губ стон, удивляясь, как касание этого человека может моментально снести все границы и зажечь такой невероятной, крушащей все на своем пути, мощи огонь. Всего этого, самого Джереми, в моменте становится так много и мало одновременно, и Жан, сделав для себя одну пометку и понимая, что сдерживаться больше не предоставляется возможным, с взявшейся откуда-то силой двигает разгоряченное тело еще ближе к себе, ощущая, как крепко смуглые бедра обхватывают его талию, когда он наконец направляет член между чужих ягодиц.  Это… жарко. Все еще невозможно описать никакими словами, что Жан знает на нескольких языках. Тихо выругавшись на родном французском себе под нос, когда поверх накрывших с головой приятных ощущений совсем поблизости звучит протяжный стон, Жан, чувствуя, как контроль едва не ускользает из его рук, кладет одну из них на крепкое бедро, слегка сжимая его. Он осторожно двигает тазом, сосредотачивая фокусирующийся с трудом взгляд на чужом лице, и, видя, как Джереми сводит брови к переносице, когда Жан входит еще глубже, тут же спрашивает: — Все в порядке?  В ответ вокруг его шеи оборачивается теплая, сильная рука. — Все отлично. Не останавливайся. И Жан, поборов сомнения, действительно не останавливается. Он медленно, сантиметр за сантиметром продолжает наполнять Джереми собой, зная, что тот ни при каких обстоятельства не будет торопить его, позволив делать все в собственном, комфортном для Жана темпе; а когда входит едва ли не до конца, ощущает, как тело под его руками начинает бить мандраж от разрывающего каждую в нем мышцу напряжения. Вопреки страхам Жана, лицо Джереми не выражало агонии: понимая, что ему просто нужно привыкнуть, он замирает, осторожно поглаживая горячую кожу собственными такими же дрожащими и все еще холодными пальцами, и, поднимая взгляд, просовывает вторую ладонь под затылок Джереми, ловя на себе благодарный, наполненный теплотой взгляд. — А ты?  Жан не сразу понимает, что ему не показалось. — Что? — Ты в порядке?  Удивительно, что, даже находясь в нижней позиции, Джереми все равно умудряется сбить Жана с ног своей заботой о нем. Это стоило всего того, через что Жану пришлось пройти раньше; стоило того, чтобы бороться и все же дать им обоим шанс.  Джереми стоил того. И даже большего. — Да, — отвечает он честно, зная, что тот поймет. Поймет, что Жан попросту не может описать все то, что он чувствует прямо сейчас — и одного его «да» действительно оказывается достаточно, когда Джереми кивает головой, веря его ответу. — В порядке. Проходит какое-то время, прежде чем Джереми кивает головой, расслабляя мышцы и позволяя Жану двигаться. Первый толчок осторожный, но дающий реакцию незамедлительно: жар приливает к паху, дыхание сбивается, а рука сжимает упругую кожу сильнее, грозясь оставить на ней следы. Он чувствовал тепло и податливость внутри Джереми, чувствовал, как тот поддается напору, желая получить больше, и это подстегивало его, заставляя двигаться глубже и увереннее. И тогда все смешивается в один коктейль, кружащий голову и лишающий рассудка окончательно — стоны Джереми, с силой сжимающего его плечо и край стола, на котором он сидел, испарина, покрывшая лоб Жана от напряжения, и пока еще медленные, но размеренные движения внутри чужого тела. Джереми был горячим как снаружи, так и внутри; он сжимается с каждым новым толчком, сильнее стискивая талию Жана своими крепкими бедрами, и Жан, в буквальном смысле задыхающийся от ощущения осязаемой в воздухе власти над собой, наклоняется ниже, вдруг слыша произнесенное сбивчивым шепотом: — Жан, — он поднимает вопросительный взгляд на лицо Джереми, одновременно с этим ощущая, как парень крепче хватается за его плечо. Поза явно была не самой удобной, — чуть позже Джереми обязательно будет жаловаться на боль в спине, — однако из них двоих сетовать стоило явно не Жану, прилагавшему все усилия для того, чтобы тот не свалился со стола или по оплошности не заработал себе сотрясение ударом об навесной кухонный шкаф. — Ты… Можешь двигаться быстрее. И сильнее.  Жан давит в глотке грозившийся вырваться наружу отчаянный французский мат. Что-то щелкает в его голове, когда просьба Джереми автоматически вынуждает его тело сделать более уверенный толчок. Джереми запрокидывает голову, все еще упираясь затылком в его ладонь, и Жан, сжимая его бедро чуть сильнее, наклоняется ниже, оставляя практически невесомый поцелуй на пахнущей солнцем и цитрусовым гелем для душа шее. Желание, чертовски сильное, захлестывает Жана с головой, не оставляя места сомнениям, и это заставляет начать двигаться сильнее, ища свой ритм в гибком теле, выгибающемся ему навстречу; амплитуда растет с каждым новым движением, наполняя каждый толчок влажным звуком и заставляя Джереми отзываться прерывистыми стонами и вздохами, которые, словно топливо, разжигают пламя внутри Жана каждый раз, когда он вспоминает, кому именно они принадлежат. Жар, исходящий от Джереми, в буквальном смысле обжигает, подталкивая к ускорению. Двигаясь все быстрее и отчаяннее, он делает все, что в его силах, чтобы чувствовать Джереми лучше: крепко держит за дрожащее от напряжения бедро, удерживая его на месте, мажет губами по медового оттенка коже, вжимается в его тело собственным, служа для него живой опорой. Делает все то, что делал для него Джереми, когда в принимающей позиции был он сам — заботится, как умеет, и вырывающееся периодически изо рта Джереми сбивчивое «так хорошо, Жан», говорит о том, что справляется он вполне себе неплохо. По крайней мере, Жану хочется в это верить. В один момент Джереми поднимает дрожащие колени чуть выше, и Жан, одновременно с этим делая чуть более резкий, чем все предыдущие, толчок, распахивает глаза, видя чужую реакцию и замирая на одном месте. Тело Джереми словно реагирует мгновенно: крупная дрожь проходит по, кажется, каждой мышце в его теле, заставляя выгнуться в спине, а губы приоткрываются, произнося протяжное, хриплое: — Черт… — он тяжело сглатывает, распахивая затуманенные поволокой вожделения глаза, и Жан смотрит. Смотрит, боясь продолжить, потому что, кажется, он только что допустил то, чего не должен был — все-таки причинил Джереми боль, — однако просьба, прозвучавшая следом, отрезвляет по щелчку пальцев, посылая горячий импульс в самый низ живота: — Здесь, еще раз. Не останавливайся, Жан, слышишь? Не… Пытаясь удержать ускользающее сознание, Жан не дает ему времени на передышку. Он входит в него глубже под тем же углом, властно, почти что жадно заполняя собой все личное пространство Джереми; стол трясется под напором, когда Жан, чувствуя, как напряжение скапливается в одном месте в теле, требуя освобождения, отпускает себя с поводка, слыша одобрительные, теперь почти что срывающиеся на крик стоны Джереми, звучащие лучше, чем их любимые песни, что проигрывались по радио с самого утра. Джереми был громким — его желание продемонстрировать собственный уровень удовольствия не знало границ, не таилось в шепотах и закусанных губах, а уверенно вырывалось наружу, расцветая во весь голос. Поначалу это смущало Жана до чертиков; он представлял, как их голоса, сливаясь в единую какофонию приглушенных стонов Жана и раскатистых — Джереми, проникают сквозь открытые окна, доносясь до ушей случайных прохожих. Это казалось чем-то, чем Жан то ли не был готов делиться, то ли действительно боялся наткнуться на осуждающие взгляды идущих по улице соседей позже, но… Тот Жан остался где-то в прошлом. Нынешний Жан не просто не стеснялся — он наслаждался, слыша, как в чужом голосе проскакивают все более восторженные нотки, подстрекая Джереми стонать громче, выкрикивать его имя — только его, ничье больше, — и растворяться в этом жарком водовороте, без остатка отдаваясь моменту, все еще принадлежащему исключительно им двоим, как и прикосновения, в которые они закладывали особый, собственнический смысл.  Он, наклонившись совсем низко, когда Джереми давит рукой на его затылок, буквально врезается в губы Нокса собственными, ими же ощущая, как тяжело тому дается поцелуй — с каждым новым толчком чужие стоны звучат все отчаяннее, изредка прерываясь тихими «еще» и добивающими «вот так, молодец», и Жан, поняв, в чем дело, на ощупь задирает ткань хлопковой рубашки, дрожащей ладонью обхватывая твердый, истекающий смазкой член Джереми. Реакция не заставляет себя долго ждать — тот, сильнее прогибаясь в пояснице, слабо, насколько это было возможно в его положении, вскидывает таз, толкаясь в его кулак и требуя больше прикосновений, и Жан, большим пальцем проходясь по чувствительной головке и размазывая еще одну каплю предэякулята, губами слепо прижимается к его щеке, двигаясь с большей силой и давя в горле собственнический рык. — Жан, — полу-всхлипом срывается его имя с чужих губ, когда кулак скользит по чужому возбуждению одновременно с еще одним толчком, задевающим чувствительный комок нервов внутри. — Я близко, Жан, детка, черт…  Хватает примерно минуты этого сумасшествия, чтобы Джереми, бедрами сдавив талию Жана так сильно, что тот едва мог пошевелиться в подобных тисках, излился ему в кулак. Оргазм был долгим и обильным; Жан, слыша тихий скулеж, приглушаемый его собственной шеей, онемевшими пальцами зарывается во взмокшие волосы на светловолосом затылке, шепча сбивчивое «все хорошо», а после, выждав недолгую паузу, возобновляет настойчивые, но более аккуратные толчки. Джереми вскрикивает, и Жан, извиняясь, в сотый раз прижимается губами к его шее, линии челюсти и лицу, — до всего, куда только может дотянуться, — после чего шепчет слетевшее с губ «умница», и замечает бегущие по блестящей от пота коже табуны мурашек, вызванные искренней, но отнюдь не невинной похвалой. — Немного, — выдыхает он куда-то Джереми под ухо, тяжело сглатывая и целуя его в обнажившееся плечо. Тело, чертовски чувствительное и получившее оргазм около минуты тому назад, ощутимо потряхивает в его руках, и от движения внутри себя Джереми ногтями проходится по его спине, вздрагивая и срываясь на мычание, похожее на скулеж. Узел внутри живота затягивается сильнее, незамедлительно реагируя на чужой голос. — Еще немного, mon cher. Жан продолжал двигаться в Джереми, чувствуя отклик каждой клеточкой тела. Ногти Джереми, словно повинуясь внезапному порыву, скользят по его плечам и шее, когда Жан входит в него еще глубже, чем прежде, гонясь за собственным оргазмом, но ощущение быстро заменяется на обычное прикосновение вспотевших ладоней к такой же вспотевшей коже, словно боясь причинить вред. Почти что жалобный стон срывается с чужих губ, утонув в изгибе шеи Жана, в то время как он двигался более беспорядочно, но все еще уверенно, зная, что этот звук рожден не болью, а остаточной чувствительностью, не дающей Джереми расслабиться окончательно, пока Жан все еще находится внутри него. И все же, кульминационный момент наступает так же неожиданно, как и всегда, кипящей лавой накрывая с головой — возбуждение достигает точки кипения, стоит Джереми чуть сильнее сжаться вокруг его члена, и мир Жана взрывается каскадом ощущений, на долю секунды ослепляя его. Конвульсивный стон вырывается из его груди, а тело пронзает дрожь, пока разум растворяется в сносящем с ног водовороте наслаждения; Жану кажется, что каждый мускул в его теле напрягается до предела так, словно он был не человеком, а гитарой, у которой вот-вот грозятся порваться струны. Оргазм не оставляет после себя ничего, кроме дрожащих до одури ног и вспышек перед глазами, и Жан, переводя дыхание и чувствуя, как сердце разрывает его грудную клетку, вслепую утыкается лбом в чужое плечо, только спустя долгие пару минут осознавая, что натворил. — Я… — он отрывает голову от чужой взмокшей кожи, и на секунду замирает. Сползшая с одного плеча рубашка; капля пота, текущая по чужому виску, которую Жан в то же мгновение стирает дрожащей подушечкой большого пальца; прикрытые и блестящие в послеоргазменной неге глаза — все это заставляет колени Жана подогнуться, и он в последний момент хватается за стол, наконец выпуская настрадавшееся бедро Джереми из собственной хватки. Он осторожно выходит из обмякшего в один момент тела, помогая Джереми занять более удобное положение на столе, и с трудом продолжает: — Прости, мне… Мне следовало спросить, прежде чем делать это.  Он, неловко поправляя спавшую с плеча Джереми рубашку, которую тот одолжил у него, поднимает смущенный взгляд на его лицо, но натыкается лишь на расслабленную, довольную до чертиков улыбку.  — Последнее, что я сейчас хочу от тебя слышать — это извинения. — Я кончил в тебя.  Румянец заливает лицо и шею с новой силой, когда Жан осознает, что все же произнес это вслух. Он просто не может опустить взгляд вниз, вместо этого дотягиваясь до шкафа, в котором лежали салфетки, и молча протягивая пару Джереми, а другие несколько штук забирая себе.  — Да, я знаю, — он слышит в знакомом голосе усмешку, а спустя секунду едва не роняет салфетки из рук, когда слышит: — Честно? Это было моей маленькой целью. Уж больно хотелось посмотреть на твое очаровательное выражение лица после. — Putain, — выдыхает он, кривя губы и наблюдая за тем, как Джереми запрокидывает голову, тихо смеясь. — Ты и твои «маленькие цели». Ты все еще невыносим, Жереми Алан. Чужая рука в театральном притворстве прикасается к груди, пока густые брови страдальчески сводятся у переносицы. — Ты жесток. Не поступай так со мной.  — Попробуй меня остановить. Жан снова чувствует фантомное ощущение сжимающих его талию бедер. Он проводит руку по левому боку, и, тряхнув головой, чтобы раньше положенного не окунаться в воспоминания, способные разрушить его быстрее, чем сам Джереми со своим поганым — прекрасным, доводящим до экстаза и слез в уголках глаз, — языком, молча натягивает белье и штаны на пояс, после все же говоря:  — Надеюсь, ты доволен.  «Не усмехайся», думает Жан, но, естественно, все происходит в точности наоборот. Ухмылка на пухлых губах расплывается быстрее, чем Жан в принципе это осознает, а следом его притягивают ближе к себе. Слова звучат почти около уха, когда эти губы мягко, словно благодарно целуют его в линию челюсти, а после произносят тихое, но уверенное: — Очень. Ты даже не представляешь себе, насколько.  И Жан знает, что тот имеет в виду вовсе не его растерянное выражение лица после того самого ударяющего по голове кувалдой осознания. Ему по-прежнему казалось невероятным, что Джереми действительно стал его. До сих пор не верилось, что он имеет право на эти моменты, на это тепло; на это безумное, оседающее в памяти на долгое время удовольствие, которое Джереми был способен дарить одним лишь своим прикосновением и ощущением человеческого тепла под ладонями Жана. Этот человек, еще, казалось бы, совсем недавно казавшийся лишь недосягаемой мечтой, теперь был рядом во всех смыслах этого слова — так близко, что Жан мог чувствовать каждую клетку его тела, вдыхать его запах, утопать в глубине карих глаз, вокруг которых появлялись небольшие морщинки, стоило лишь Жану появиться в поле его зрения. Жан видел, как на Джереми сидят его вещи, которые тот часто одалживал у него, аргументируя оставшимся на ткани запахом Жана и каждый раз выбивая этим почву из-под его ног; он видел, как он носит его рубашки, выглядя при этом по-детски довольным, и не мог поверить тому, что кто-то, включая него самого, может радоваться подобным мелочам, которые, возможно, мелочами не были вовсе. Он боялся спугнуть то, что лишь спустя долгое время перестало казаться продолжительной предсмертной галлюцинацией, и поэтому цеплялся за каждую улыбку Джереми, словно утопающий за спасательный круг. И сейчас, глядя на уставшее, но сияющее от счастья лицо, наблюдать которое еще несколько лет тому назад он мог лишь через экран телевизора, он осознает — это стоило всех ожиданий.  Жан осознает, что без сомнений прожил бы свою жизнь еще раз, если бы знал, что этот путь приведет его к Джереми. — Черт, — произносит тот тихо, и Жан моментально заземляется. Он наблюдает за тем, как Джереми морщится, держась за плечо Жана и усаживаясь поудобнее, и его сердце успевает пропустить удар, прежде чем он слышит очевидное: — Думаю, после такого моей пояснице нужен будет хороший массаж.  — Ты говоришь это каждый раз, — и это было истинной правдой: Жан, давно осознавший увлечение Джереми его руками, не считал случайным то, как после каждой затянувшейся тренировки или занятия сексом тот с щенячьими глазами просил Жана размять его мышцы. В редких случаях это заканчивалось закатанными глазами и покрасневшими ушами Жана, когда Джереми начинал слишком часто восхвалять его «умелые» пальцы, в то время как в большинстве… — Из нас двоих не я горел явным желанием заниматься сексом на кухне. — Но тебе понравилось.  Жан тихо вздыхает, удрученный тем, что поспорить сейчас означало соврать самому себе. Ему не могло не понравиться, потому что это все еще был Джереми — и поэтому он отвечает тихим, но уверенным: — Да. На какое-то время кухня погружается в интимную, уютную тишину. Джереми, все еще сидящий на столе, мягко покрывает поцелуями все участки бледной кожи Жана, до которых ему только удается дотянуться: его шею, подбородок, не так давно зажившие от солнечных ожогов плечи. Жан, считая удары собственного успокоившегося с трудом сердца, чувствует, как чужая рука мягко касается его лба, убирая спавшую на глаза прядь угольно-черных волос, а после слышит то, что он ожидал услышать сейчас меньше всего: — Я… голоден, — и, учитывая, кто именно произносит эти слова, Жан мог бы подумать о совершенно другом их смысле. Но смех, сотрясающий тело Джереми спустя мгновение, говорил о том, что, судя по всему, он действительно имел в виду то, что сказал. — Правда голоден. Закажем что-нибудь? — Что-нибудь вредное и жирное, — Жан щурится, все еще переводя дыхание, на что Джереми лишь беззаботно пожимает плечами. — Это единственное, что сможет меня сейчас удовлетворить, — Жана, на самом деле, тоже. Он кивает головой, прикрывая бедра Джереми испачканной рубашкой, а спустя мгновение чувствует мягкий, но настойчивый поцелуй в щеку. — Но… вообще-то, на уме есть кое-что еще.  — Что?  Эта улыбка — совершенно обезоруживающая, улыбка, за которую Жан готов убивать, — служит единственным ответом, который он получает от Джереми. И звонкий смех, сорвавшийся после удивленного вздоха, когда Жан подхватывает теплое, словно летнее солнце, тело на руки, вновь оказывается тем самым, что наполняет Жана до краев. Наполняет, словно абсолютное счастье, которого хватило бы на тысячу жизней вперед.