Hiraeth

      Дмитрий окинул взглядом отряд, который собрался в комнате Лэйн. Нужно как можно быстрее обсудить результаты последней миссии и отправить их спать. Последнее время не удавалось нормально отдохнуть, и он видел, как его люди практически валятся с ног. Взгляд остановился на Анне, которая сидела на кровати рядом с Лэйн и практически спала, прислонившись к ней. Он знал, что сестра внимательно слушает, но не ручался — в какой момент она может уснуть. Поразмыслив, генерал решил, что сейчас они обсудят только самое важное и распределят обязанности на завтра. После чего он погонит всех спать. В Оксфорде достаточно солдат, чтобы они обошлись без его людей в патруле. Взгляд невольно задержался на Яне. Тот стоял у дальней стены, и судя по тому, как его пальцы нервно пробегали по рукаву пальто, одна из его ран опять разошлась, и ему требовалось её заштопать. Перед глазами снова всплыла мерзкая картина, от которой он поспешил отмахнуться. Рука сама потянулась к карману, в котором так и остались лежать жетоны. Дмитрий поймал себя на мысли, что последнее время слишком часто ищет Яна глазами. Он утешал себя тем, что это лишь мера предосторожности, ведь он до сих пор не мог полностью доверять бывшему другу. Он вернул свои мысли к делам и отряду, который пока ещё каким-то чудом бодрствовал. Потребовалось не больше десяти минут на то, чтобы подытожить главное, раздать указания и отпустить ребят. Убедившись, что все отправились отдыхать, и поблагодарив Лэйн за предоставление своей спальни для этого собрания, он вышел в коридор и стремительным шагом отправился за Яном. Он знал, куда тот пойдёт, и сумел перехватить его. Остановившись рядом с ним, Дмитрий тихо, но властно приказал:              — Иди за мной.              Ян вскинулся, но с места не сдвинулся, и Дмитрию пришлось остановиться. Мужчине явно хотелось устранить беспокоящую его неприятность, как можно быстрее, но и проигнорировать бывшего друга он так просто не мог. Натянув свою обычную ухмылку, он спросил тоном настолько вежливым, что это звучало почти оскорбительно:              — Разве мы не закончили, генерал? Мне казалось, ты отпустил нас всех отдыхать. О, или ты хочешь отдохнуть вместе со мной?              Дмитрий проигнорировал намёк, окинув Яна уничижительным взглядом, а затем ухватил за локоть и потащил за собой. Он направлялся в свою комнату, зная, что в ближайшее время его никто не должен побеспокоить. Если бы его кто-то спросил, он бы не смог объяснить, зачем это делает. Он всё ещё не доверял Яну. То, что тот делает со своими ранами, кажется ему чудовищным. Не то, что бы он всерьёз считал Яна монстром, но червячок сомнения не даёт ему спать спокойно. Хотя видит бог, которого больше нет, что и без этого спокойного сна он не видел уже очень давно. И каждый раз, когда он думал о друге, его беспокоил только один вопрос: не подставляет ли он всех своих людей, за которых несёт ответственность, позволяя Яну остаться? Вопрос, на который у него не было ответа. Но Дмитрий принял его в отряд, а значит несёт ответственность и за него тоже. И, вероятно, именно это заставляет его тащить Яна за собой по коридорам, несмотря на то, что тот знает, куда идти. Впрочем тот особо и не протестовал, позволяя запихнуть себя внутрь и закрыть за собой дверь.              Ян не впервые был в комнате Дмитрия. Со времён совместной службы она ничем не изменилась. Ничего лишнего. Ничего личного. Стол, заваленный бумагами. Два не слишком удобных стула. Кресло и небольшой стеллаж у окна. На стеллаже в основном различные папки, но можно заметить несколько книг, початую бутылку виски и пару бокалов. В дальнем конце комнаты безупречно заправленная кровать и шкаф. Всё на тех же местах. Хотя кресла, кажется, раньше не было. Можно ли считать его за личную вещь? Ян окинул комнату усталым взглядом и уставился на Дмитрия. Он не знал, что за игру тот ведёт, и предполагал, что тот в очередной раз хочет его за что-то отчитать или обвинить. Но Дмитрий вытащил стул из-за стола и поставил его напротив гостевого.              — Садись и показывай, что там у тебя, — велел он Яну, указывая на руку.              Тот не поверил своим ушам. Что это? Очередная проверка. Дмитрий решил изучить его поподробнее? Поиздеваться? Ткнуть его в очередной раз в то, что он больше не может называться человеком? Он продолжал стоять, выискивая ответы в лице генерала. Тот поймал его взгляд, нахмурился, устало потер переносицу и сел первым, по привычке скрестив руки на груди.              — Я помогу тебе её заштопать, — сообщил он. И после паузы зачем-то добавил: — Я видел, что рука тебя беспокоит. Правая. Самому явно не очень удобно.              Ян нахмурился сильнее. Было приятно, что Дмитрий проявляет о нем беспокойство, но он не верил в альтруизм, за этим должно что-то скрываться.              — Я привык уже справляться с подобным, нет нужды себя напрягать, — он возвращал контроль над эмоциями и добавил непринужденности в голос: — Тебе бы тоже не помешало отдохнуть, генерал.              Дмитрий не сводил с него своих холодных, как зимний Байкал, глаз. Яну внезапно вспомнился один из немногочисленных беззаботных дней на базе. Им в кои-то веки повезло с погодой в увольнительную, и Павлу удалось уговорить Дмитрия выбраться на водохранилище. Солнце светило так ярко, что даже с закрытыми глазами Ян видел красные пятна. Ветер приносил запах воды и свежей травы, а где-то вдалеке смеялись плещущиеся дети. Они умудрились обгореть буквально за пару часов, и белокожий Ян особо долго страдал после этого, таская вещмешок на обожжённых плечах. В какой-то момент он поймал полный тоски и восхищения взгляд Павла, обращенный на Дмитрия. Ян понимал его чувства, хотя ревность сжигала его изнутри. Он старался не смотреть на Дмитрия, чтобы не выдать себя, но это было невозможно. Его взгляд предательски возвращался к нему снова и снова, как будто он был магнитом. Их друг только вышел из воды, и сверкающие капли стекали по безупречному телу. Небрежным жестом он откинул волосы с лица и устроился рядом с ними, подставляя лицо свету. Кажется, Ян никогда прежде и никогда после не видел Дмитрия таким безмятежным. Но самым удивительным были его глаза. Он слегка щурился от солнечного света, но даже это не мешало увидеть корону золотых искорок вокруг зрачка. Словно бездонный голубой океан поймал в свой плен само солнце. И именно в его лучах так хотелось согреться.              — Садись и покончим с этим.              Ян пожал плечами, словно стряхивая наваждение, скинул пальто и сел. Что ж, похоже, в этом бескрайнем океане нашлась своя Марианская впадина, поглотившая пленённое солнце.              Он вытащил из кармана подготовленный пакет и положил на стол. Иглы, нити, бинты, антисептик. Небольшой непрозрачный свёрток. Дмитрий знал, что в нём — кожа отродья. Теперь многое становилось понятным. Например, почему Ян выбрал охоту на демонов.       Когда всё было готово, Ян потянулся к бинтам, но Дмитрий перехватил его руку и сделал это сам. Под слоем ткани рана выглядела ужасно: расползшиеся края, покорёженная, отмирающая, растрескавшаяся кожа отродья, чьи уродливые чешуйки осыпались стоило на них дохнуть чуть сильнее. Генерал замер, не решаясь прикоснуться. Словно боялся, что эта дрянь отравит его, сделает таким же, как Ян. Или хуже. На его лице мелькнула тень брезгливости.              — Что, боишься стать таким же монстром, как я, генерал? — усмешка Яна была холодной. — Или, может, решаешь, стоит ли меня снова пристрелить?              Он откинулся назад, явно наслаждаясь ситуацией.              — Сейчас ночь, все спят. Если кто-то услышит выстрел, скажешь, что я вломился в кабинет, искал секретные бумаги, ты застал меня на месте, началась драка… Самооборона. Комар носа не подточит. Зато тебе больше не придётся волноваться, что я — шпион, чудовище или кто-то ещё похуже.              Дмитрий только зло посмотрел на него, не посчитав нужным отвечать.              Ян усмехнулся ещё шире.              — Нет, ну а что? Гениальная идея. Пользуйся. Или тебя раздражает, что её автор — не ты?              Как и всегда, генерал проигнорировал провокацию. Вместо этого он надел перчатки, удалил омертвевшую кожу и принялся за обработку раны. Свежая кожа отродья выглядела ненамного лучше, но отпираться было бы глупо. Дмитрий знал, на что идёт, когда вызвался помочь.              Чтобы отвлечься от мерзких материалов, он невольно вспомнил другой момент. Академия. Учебная вылазка. Тогда Павел зашивал его рану.              Дмитрий напоролся плечом на ржавый крюк, кровь текла ручьём. Бинты промокали за секунды, жгут наложить не получалось. Павел посмотрел на него, потом на рану и сказал:       — Нужно шить.              Доступа к врачам не было. Дмитрий помнил, как друг убеждал его, что всё будет нормально, что он проходил курсы. И что если даже ему оторвёт член, он непременно пришьёт его обратно — и тот ещё как будет работать.              Он огрызался на похабные шуточки, но улыбался. Потому что в этом был весь Павел.              Они нашли поваленное дерево у ручья, набрали воды, прокипятили иглу. Дмитрий устроился у ствола, заставляя себя отвечать на бесконечную болтовню друга. Павел сел на него верхом, фиксируя своим весом. Он знал, что Дмитрий выдержит, но на всякий случай предложил ему закусить рукоять ножа — вдруг сработает рефлекс.              Дмитрий отшутился:       — Если будет так больно, я лучше тебе нос откушу.              Оба волновались. Оба храбрились.              Павел работал, не затыкаясь ни на секунду. Перебирал в голове девушек для ближайшей увольнительной, подначивал Дмитрия.              — А ты знал, что повариха в столовой вздыхает, стоит тебе появиться?       — Из-за меня или из-за моего отца?       — Не знаю. Но думаю, что ты для неё предпочтительнее. Ты помоложе, потенциал побольше.       — Ты подозрительно много знаешь о моём потенциале.              Павел чертыхался, промакивал кровь, снова брался за иглу.              — Дима, представь, что на тебе сидит знойная медсестричка. Представь во всех деталях, может, кровь прильёт туда, куда надо, и перестанет хлестать, чтобы я видел, что делаю.       — Пошёл ты, Павел.       — Видишь? Я ради тебя терплю такие унижения! Я, можно сказать, сижу у тебя на члене, лишь бы спасти от верной смерти, а ты…       — Павел. К чёрту иди.              Но всё же улыбался.       Надо признать, друг справился великолепно. Со временем от той раны почти не осталось следа — лишь тонкая белая полоска.              За этими воспоминаниями Дмитрий не заметил, как закончил свою работу. Ян не сводил с него глаз всё время, пока генерал бережно зашивал его рану. Больше не было ни следа брезгливости, ни осуждения, ни жалости. Не было вообще ничего. Дмитрий словно был совсем не здесь. Вот он заканчивает последний стежок, закрепляет шов, убирает иглу, снимает перчатки и замирает, словно его здесь и нет. Он смотрит на Яна, но не видит его. Его мысли где-то совсем далеко. Что с ним? О чём он думает? Окончательно убедил себя в том, что Ян — чудовище? Или наоборот? Думает, как лучше с ним разобраться? Не может набраться смелости, чтобы убить его, и хочет его выгнать? Лицо Дмитрия беспристрастно. В глазах — какая-то грусть и нежность. Что это? Воспоминания? Где он так погряз? О чём он думает? О ком?              Ян чувствовал, как внутри нарастает раздражение. Его злило, что Дмитрий предложил помощь, словно это его долг. Выводило из себя то холодное спокойствие, с которым генерал взялся обрабатывать рану. Но больше всего его бесило, что даже сейчас, здесь, с ним вдвоём, Дмитрий совсем не с ним. Ян знал, кого вспоминает генерал. Может, его догадки неверны, но сложно представить, что Дмитрий думает о ком-то другом.              Он пытается подавить разочарованный вздох и тянется к бинту. Дмитрий, словно на автомате, перехватывает его запястье, забирает бинт и доделывает начатое до конца. Он всё ещё не обращает на бывшего друга внимания. Кажется, он сам не понимает, что его мысли где-то далеко. Как только Дмитрий крепит бинт, Ян тянет свободную руку и щёлкает пальцами у него перед глазами.              — Эй, очнись!              Дмитрий реагирует моментально. Его рука, словно стальная ловушка, сжимает запястье Яна. Он резко тянет его на себя, заламывает руку за спину и с силой опрокидывает на стол. Ян чувствует, как холодная поверхность стола впивается в его грудь, а тяжесть Дмитрия прижимает его ещё сильнее. Он не сопротивляется. Мог бы — сейчас у него хватит сил, — но не хочет настраивать генерала ещё больше против себя. И так в каждом его движении, в каждом взгляде Дмитрий ищет признаки превращения в отродье. Поэтому он позволяет ему поймать себя в захват, как это было миллионы раз, в те времена, когда Дмитрий и Павел тренировали его, чтобы сделать из него бойца.              Ян расслабляет руку, чтобы снизить болевые ощущения в плече. Потеряв чувствительность в руках, всё равно ощущать боль в плечах — как иронично. Но мирится с этим неудобством. Он понимает: Дмитрию нужно время, чтобы оценить ситуацию и прийти в себя, чтобы убедиться, что Ян не опасен. Отрефлексировать тот факт, что он позволил себе затеряться в своих фантазиях в одной комнате с потенциальным врагом. Что хуже — бывшим другом.              Тяжесть Дмитрия приятно ощущается сверху. Это была одна из немногих причин, почему Ян так любил их тренировки. Дмитрий, в отличие от Павла, никогда не щадил его. И синяки с тела Яна практически не сходили. По крайней мере, поначалу. Потом он научился быть быстрым. Но этого всегда едва хватало в противостоянии с Дмитрием. “Длинные ноги могут подвести” — повторял друг и довольно часто доказывал это. Пожалуй, ему ещё в те времена стоило обратиться к психиатру. Иначе что это, как не мазохизм? Зная, что он никогда не получит Дмитрия, что между ними ничего невозможно, Ян всё равно продолжал каждый раз нарываться и наслаждался хотя бы такой близостью с ним.              Что ж, хоть что-то хорошее принесла ему вся эта история с отродьями. Теперь генерал так просто его не одолеет. Если он не позволит. Но вся ирония в том, что прошло три года, а он всё ещё позволяет. Усмехнувшись своим мыслям, Ян слегка ёрзает под Дмитрием, привлекая к себе внимание.              — Если ты всё-таки решил воспользоваться моим планом, то давай обговорим нюансы. Должен ли я сопротивляться? Какого масштаба погром мы учиним? И обговорим какое-нибудь стоп-слово, после которого я должен буду остановиться и позволить тебе себя убить.              Дмитрий отпускает его и отстраняется. Ян разворачивается к нему лицом, облокачивается на стол, присаживаясь на его краешек. Смотрит на генерала. Тот выглядит немного растерянно, и оттого ещё более сурово. Конечно, он на себя злится. Ян знал Дмитрия слишком хорошо, чтобы сомневаться: сейчас тот уже прокручивает в голове все возможные сценарии, как этот промах может обернуться против него. Дмитрий ненавидел терять контроль, а сегодня он позволил себе расслабиться. Это было опасно, и Ян знал, что генерал не простит себе такой слабости.              Он выдает максимально дружелюбную улыбку и поднимает руки на уровень груди ладонями вперед, демонстрируя мирные намерения.              — Выглядишь так, будто увидел призрака из прошлого, генерал.              Вопреки ожидаемому, Дмитрий не уходит в глухую оборону. Вполне обыденно отвечает:       — Можно и так сказать.              Ян хорошо понимает, о ком он сейчас думал. И тот факт, что генерал не отрицает это, бесит ещё больше. Можно подумать, что у него осталось право говорить о Павле так просто. Слегка наклоняет голову, изучая Дмитрия, привлекая его взгляд к себе.              — Можно и так сказать, — передразнивает Ян. — Сухо как-то. Как часто ты думаешь о нём с тех пор, как я появился в твоей жизни снова? Снится ли он тебе по ночам? Винишь ли ты себя в его смерти? Как и должен, между прочим!              Дмитрий смотрит на него пристально, но ничего не отвечает.              — Да ладно тебе! — Ян усмехается, качает головой. — У тебя на лбу написано, что ты думал не обо мне. Не о ране. И даже не об отродьях. Этот вид побитой, но крайне упрямой собаки значит, что тебя занимали не забота об отряде, не наш апокалипсис, не монстр, который находится рядом с тобой сейчас. Не правда ли?              Он делает паузу, затем продолжает:       — Вспоминал прошлое, думал о том, как нам было весело тогда. Каким замечательным был Павел. А думал ли ты об этом, когда пустил ему пулю в лоб?              Вопреки ожиданиям, Дмитрий отвечает очень спокойно.       — Я думаю об этом каждый ебучий день.              Он отходит от Яна, подходит к шкафчику и наливает себе виски. Яну, естественно, не предлагает. Тот, впрочем, и не рвётся, наблюдая за генералом вполоборота. Хотя было бы интересно посмотреть на его реакцию. Что бы он стал делать, если бы Ян решил налить себе виски сам?              Дмитрий отходит к окну, неблагоразумно поворачиваясь к Яну спиной. Доверяет? Проверяет? Или просто плевать хотел уже на его присутствие? Генерал довольно тихо бросает:       — Твоя рана в порядке. Можешь идти. Благодарности не нужно.              Ян поджимает губы, словно решая, стоит ли продолжать его провоцировать. Затем тянет, с ноткой насмешки в голосе:       — А может быть, ты всё-таки думал обо мне?              Он старается натянуть как можно более язвительную усмешку. Встаёт со стола и поворачивается лицом к Дмитрию, взгляд упирается в его спину. Видит, как каменеют его плечи. Видит в отражении стекла какое-то неуловимое чувство, вспыхивающее в глазах Дмитрия, и тут же гаснущее.              — Ты слишком высокого мнения о себе.              Ян смеётся.              — Конечно. А что мне ещё остаётся, если ты не хочешь признаться?       — Признаться в чём?       — В том, что ты не знаешь, что со мной делать.              Дмитрий молчит. Воздух вокруг звенит от напряжения. Густой, вязкий. Кажется, его можно потрогать руками. Но это очень опасно. Словно шаровая молния во время грозы — одно неосторожное движение, и всё вокруг взорвётся.              Ян продолжает, его голос становится твёрже, острее:       — В том, что тебе хотелось бы убить меня. Но ты не можешь.              Дмитрий отворачивается от окна, скрещивает руки на груди, поигрывая бокалом виски в пальцах. Лицо его застывает в маске хладнокровия.              — Ты правда хочешь проверить, могу ли я? — спросил Дмитрий, его голос звучал холодно, но в глазах читалась угроза. Ян усмехнулся, но и в его взгляде мелькнуло что-то опасное.       — Может, хочу. Один раз ты уже попытался, но у тебя не вышло. Хочу проверить, хватит ли у тебя духу сделать это ещё раз.       Пауза. Ян делает шаг вперёд, огибая стол.       — Знаешь, что меня бесит больше всего, генерал? Что ты берёшь на себя ответственность за других людей и кичишься этим. Ты веришь, что должен был тогда так поступить. Что это было ради большего блага, ради спасения жизней. Что у тебя не было выбора. Скажи, этим ты успокаиваешь себя каждую ночь?              Ян стискивает зубы, его голос срывается на злое шипение.              — Но посмотри. Твоя сестра, твои подчинённые любят тебя настолько, что готовы идти наперекор твоим принципам. Они готовы за тебя бороться. Готовы дать тебе любой шанс. Но ты… Ты даже не попытался сделать то же самое. Ты вынес приговор, не дав нам и малейшего шанса на спасение. Ты называл нас друзьями, но ты никем не дорожишь на самом деле. Тебе ни до кого нет дела, кроме тех идеалов, которые вбил тебе в голову твой отец. Ты оправдываешь ими всё, что совершаешь. И я это ненавижу в тебе.              Глаза Яна пылали, он уже не мог себя остановить, высказывая то, что терзало его столько лет. Дмитрий принимал его словесные удары с тем же холодным спокойствием. Он понимал, что заслужил это.              Ян шагнул ещё ближе.       — Я всегда считал себя лишним в этой нашей дружбе. Я знал, что вы с Павлом слишком давно вместе и был уверен, что между вами что-то большее, чем вы пытались показать. Но теперь я знаю, что ошибался. Ты вообще не способен любить. Ты даже себя, мать твою, не можешь полюбить!              Ян почти кричит.       — Поэтому ты так легко принял решение. Просто списал нас, как отработанный материал и двинулся дальше. Даже сейчас, после того, как тебе, в отличие от нас, дали этот грёбаный шанс. После того, как ты убедился, что возможно выжить и не заразиться после ранения отродьем. Ты смотришь на меня и отказываешься верить, что это возможно и со мной. Что я остался собой. Что я не заразился. Что ты, мать твою, ошибся!              Ян сделал шаг назад и вцепился пальцами в столешницу, пытаясь удержаться, чтобы не преодолеть оставшееся расстояние и не вышвырнуть Дмитрия в окно. Ярость пульсировала в висках. Он видел, что Дмитрий его слышит. Видел, как едва заметно дрожат его пальцы, сжимающие бокал. Видел, как в глубине холодных глаз мелькает что-то похожее на боль.              Но ответа всё не было.              Тишина была громче любого крика.              Дмитрий не отвечал. Сложно было подобрать какое-то оправдание или какой-то достойный ответ на все выпады Яна. Мужчина был прав, и было бы довольно жалко с его стороны, если бы он начал ему объяснять, что пытался пустить себе пулю в голову. Что если бы преданная ему Кира не выстрелила в него, чтобы сохранить ему жизнь, то он бы давно уже отправился вслед за Павлом. Что было бы довольно неплохо, ведь он мог бы потратить вечность, чтобы вымаливать у него прощение. Но этого не случилось, и он выжил. Он жив, и Ян полностью прав в своих претензиях. Это злило Дмитрия. Не могло не злить. Да, он не колебался в тот день. Едва увидев чёрные вены на ключицах и горле Павла, он знал, что должен сделать. И он действительно считал, что это был единственный способ спасти остальных. Единственный способ дать Павлу возможность уйти, не став чудовищем. А то, что внутри самого Дмитрия что-то рухнуло и оборвалось после этого, словно часть его умерла вместе с другом, никого не интересовало. И всё же он был благодарен своим людям за подаренный шанс. И за это он виноватым себя чувствовать не желал.              — Если ты был там… А ты был там, охотничек, — голос его был тих, но ядовит. — Почему же ты не оказал своему бывшему другу такую услугу и не пустил пулю в лоб? У тебя был прекрасный шанс отомстить и восстановить справедливость для Павла, разве нет?       Улыбка на лице Яна стала бледнее, но не сошла до конца. Генерал понимал, что это маска, вроде той, которую он носит, как охотник на демонов. Его лицо теперь всегда было маской, и это тоже вина Дмитрия. От этого кольнуло в груди, но он собирался и дальше стоять на своём. Ян продолжал смотреть ему прямо в глаза. На какое-то мгновение генерал уже решил, что тот не ответит. Просто проигнорирует этот выпад или брякнет что-то вроде: “Ну не все же такие гадины, как ты”. Но ответ обрушился, как удар под дых.              — Ты серьёзно спрашиваешь? Ты действительно настолько тупой? Да, у меня был шанс убить тебя, но я не ты. Я не решаю за людей, кем им быть и как им умирать. Ты всегда решал за всех, генерал. Несмотря ни на что, ты был мне другом. Я не палач. И в конце концов, смерть — это слишком лёгкий выход. Ты должен жить. Жить и видеть, что ты наделал. И что ещё сделаешь. Жить с этими последствиями. Жить с осознанием того, что ты долбаный трус, который не находит в себе силы поступить не так, как научил его отец.              Он с трудом перевел дух и продолжил, не давая Дмитрию сказать ни слова:       — Ты прикрываешься этой долбанной ролью генерала и оправдываешь ей все свои поступки. Считаешь, что у тебя нет выхода и ты должен в первую очередь думать о других людях. Но ты просто боишься. Боишься принять на себя такую ответственность. Боишься ошибиться. И из-за этого страдают другие. Они для тебя — всего лишь расходный материал.              Яну хотелось сказать ещё так много, уничтожить этими словами Дмитрия. Но внезапно он почувствовал, что ярость исчезла. Внутри осталась только пустота. Ему больше не хотелось говорить. Сегодня генерал нашёл его сам. Предложил помощь с его раной. Несмотря на то, что не доверял ему, осуждал его методы, не одобрял его выбор. И всё же он пришёл. Они могли бы протянуть хоть какой-нибудь мостик, если не доверия, то взаимного сотрудничества. Но вот они снова стоят друг напротив друга, готовые вцепиться друг другу в глотки. Так было всегда. Дмитрий вытаскивал его из любой передряги, беспокоился о нём, но никогда не говорил об этом. Они вечно ругались. Павлу приходилось разнимать их, как нашкодивших пацанов. И как у него терпения только хватало? Прошло три года, а ничего не изменилось. Кроме того, что больше некому стать связующим звеном между ними.       Мысль о Павле ужалила. Погасшее пламя в душе Яна вспыхнуло с небывалой силой в последний раз.              — Знаешь, генерал, — он прищурился, смакуя слова. — Я думаю, у вас с Павлом ничего не получилось не потому, что ты его защищал. Не потому, что заботился. А потому, что ты оказался долбаным трусом. Трусом, который не мог позволить себе какого-то нестандартного, не вписывающегося в норму общества счастья. Трусом, который настолько боялся, что это счастье отберут и разрушат, что решил — лучше вообще не позволять ему случиться.              Он будто хотел добавить что-то ещё, но сил не осталось. Пламя погасло. Он выгорел дотла. Спор с Дмитрием всегда приносил ему странное удовлетворение. Ян любил провоцировать его. Даже сейчас он делал это сознательно. Но что-то поломалось. Может, потому что в этот раз были сказаны самые важные слова. То, что он всегда думал, но никогда не решался озвучить. Слова, призванные ранить по-настоящему. Он прикрыл глаза, разрывая эту гипнотическую связь между ними, словно не сделай он этого, то генерал заберёт последние его силы.              Дмитрий преодолел расстояние между ними в один шаг. Ян даже не успел уловить это движение, когда пальцы генерала вцепились в его безрукавку.              — Повтори, что ты сказал.              Другой рукой Дмитрий сжимал бокал с такой силой, что стекло грозило треснуть. Ян внезапно ощутил странное спокойствие. Он осторожно забрал несчастную посудину из его руки, и генерал безропотно отдал её. Будто ждал этого. Будто подошёл, чтобы предложить ему выпить. Ян сделал глоток и, подняв глаза, снова встретился с ним взглядом. Теперь их разделяло меньше полуметра.              Запоздалая мысль мелькнула в голове Яна: а что, если Дмитрий сейчас вобьёт этот бокал ему в лицо? Возможно, у него появится ещё парочка симпатичных шрамов. Интересно, есть ли у Дмитрия медицинские скобы, чтобы скрепить и их тоже? Ян не удивился бы, если бы генерал озаботился их наличием, едва увидев эти аксессуары на его лице. Постарался предусмотреть всё, как обычно? Или понимал, что желание разбить бывшему другу лицо рано или поздно станет непреодолимым, а значит нужно иметь и возможность его починить? Предусмотрел ли Дмитрий вариант, где становится их палачом? Очевидно. Значит для него они были мертвы гораздо раньше. Кажется последнюю мысль он бормочет вслух, потому что Дмитрий, всё ещё державшийся за ворот безрукавки, встряхивает его, приводя в чувства. Остатки виски из бокала проливаются ему на пальцы. Ян отстранённо смотрит на янтарные пятна, пропитывающие бинты. Придётся обновить и их. Он предпочитает не тревожить чёртовы раны лишний раз, но так от него будет нести алкоголем. Впрочем какая разница? Бинты и так уже пропахли сигаретным дымом. Пусть пахнут и этим пойлом, тем более, что оно весьма хорошего качества. Он допивает жалкие остатки из бокала, а заодно и последние капли терпения генерала. Ещё раз смотрит на промокшие бинты, стряхивая оставшиеся на голой коже капли. Дмитрий следит за этими манипуляциями. Собранный. Напряженный. Весь сплошная сжатая пружина. Взведённый курок. На секунду мелькает абсурдное желание — что, если бы генерал облизал его пальцы? Но становится самоубийцей не хотелось. Ян медленно поднёс пальцы к своим губам, не сводя тёмно-зелёных глаз с лица Дмитрия, неотрывно следящего за его движениями. Тому уже очевидно надоело это шоу, и он сильнее сжал кулак, натягивая ткань. Раздался протестующий треск, но материал выдержал.              — Повтори. Что. Ты. Сказал!              Дмитрий рычит ему это практически в лицо. Сохранять самообладание сложнее с каждой секундой. Но и решать всё мордобоем непозволительная роскошь. Их разногласия, если это можно так назвать, слишком серьёзны в этот раз, расклад сил не до конца ясен, а любая травма может стать роковой при любом нападении отродий. Им обоим достался второй шанс. Или затянувшаяся агония? Они оба всё ещё живы, но каков итог? Добить друг друга своими же руками? Ян едва ощутимо касается его кулака, и Дмитрий отпускает его. Скрещивает руки на груди. Закрывается. Ян поправляет ворот и легко улыбается. Металлические скобы в его щеке едва слышно звенят. Или это пространство вокруг них звенит?              — Фух, цела! Любимая безрукавка. Не хотелось бы искать новую. Да и где теперь найдешь? Что? — Ян пытается изобразить невинность. — Не всем знаешь ли идет этот дурацкий спандекс, который таскают качки, вроде тебя и этого твоего тёмненького воздыхателя.       Он снова становится серьезным, не давая Дмитрию снова вспылить.              — Что именно тебе повторить, генерал? Что ты — долбанный трус? Что у тебя комплекс героя-мученика? Что ты проебал единственный шанс на нормальные отношения, потому что боялся папочкиного неодобрения?              Дмитрий не шелохнулся, но прервал его словами жесткими, как удар.       — Кто бы говорил тут про папочку, а, Ян.              Продолжить он не успел. Ян оказался прямо перед ним, так близко, что они практически соприкасались носами.       — Не смей!       — Что? — Дмитрий криво усмехнулся. — Не напоминать тебе, сколько времени потрачено зря, чтобы так и не получить одобрение богатого папочки? Зато теперь ты — единственный член Культа. Есть чем гордиться.              Ян дернулся, чтобы уже самому схватить Дмитрия за ворот. Кажется сегодня они всё-таки дойдут до драки. Этого следовало ожидать, играя в провокатора. Не только он тут знает о самых больных местах противника. Впрочем в последний момент он отдергивает руку. В прошлый раз, в поезде, таким образом он сорвал с генерала армейские жетоны. Жетоны Павла. Он не хотел этого сейчас. Очередного напоминания, как много они потеряли. Дмитрий считал его намерение. И мысли тоже легко угадал. Это погасило новый виток конфликта. Осталась лишь горечь и привкус пепла.              — Даже сейчас он умудряется развести нас по разным углам, — в словах генерала нет ни досады, ни облегчения.       — Ну, конечно. Сам-то ты своё эго усмирить не в состоянии, — огрызается Ян.              Дмитрий больше не ведется на провокацию и делает шаг назад, увеличивая расстояние. Давая пространству разрядить напряжение. Проводит рукой по лицу, словно сбрасывая пелену.              — Ты уже уйдешь сегодня отсюда?       — Это ты практически силой меня сюда притащил, — парирует Ян.       — И ты решил остаться насовсем?              Дмитрий снова стоит у окна с новой порцией виски. Кажется, что чем больше между ними расстояние, тем легче им говорить. Проще притвориться, что всё почти как раньше. Но Ян не знал, как перестать искать двойное дно в словах генерала. О чём именно тот сейчас спрашивает? У него нет ответа ни на один из вариантов. Молчание тоже своего рода ответ, и Дмитрий заговаривает снова:       Раз уж мы отказались от варианта, где я выкидываю тебе отсюда силой, то что мне сделать, чтобы ты уже ушел? Проводить тебя до комнаты, подоткнуть одеялко и поцеловать на ночь? Так хорошие няньки поступают с непослушными мальчишками?              Звякают скобы, обозначая улыбку. Они уже поставили точку в этой стычке, но оставить последнее слово за собой — дело принципа. А уж нарисовать из этой точки запятую они всегда успеют.              — Заметь, не я это предложил. И стоило так упорно отрицать, что без ума от моего обаяния.              Ян знал, что на такую провокацию Дмитрий просто не станет отвечать. Слишком ребяческая. Так что последнее слово осталось за ним. Можно отправляться отдыхать, зализывать душевные раны и вспоминать… Грубый толчок впечатал его задницей в край стола. Дмитрий обрушился следом. Их губы столкнулись в… Последнее, чем можно было это назвать, это поцелуй. Удар. Укус. Неизведанный ранее способ уничтожить противника. Острые зубы прикусили его нижнюю губу, а Ян не то, чтобы сопротивляться, не мог вспомнить, как дышать. Он во все глаза смотрел на генерала и, конечно же, ничего не видел, тот слишком близко. Дмитрий отстранился так же внезапно. Вместе с дистанцией вернулось и зрение. Комната. Человек напротив него. И снова эти отголоски какого-то странного чувства в голубых глазах. А ещё Ян скорее почувствовал, чем реально увидел: Дмитрий в ярости.              — Получил, что хотел?              Ян хотел бы усмехнуться, но губы не слушаются.       — Нет.              Ответ требовал сил. Отчего-то голос оказался слишком хриплым. Словно это могло что-то значить. Словно ему было не наплевать. Ян должен идти к двери, но идет к нему. Дмитрий остаётся недвижим, как скала. Не уходит, не приближается, будто давая Яну самому решать, насколько близко он готов зайти. Заманивает? Пытается сохранить лицо? Ян ждёт, что в последний момент генерал отстраниться, но ошибается. Теперь уже он целует его. И в этом нет ни злости, ни нежности. Он проводит языком по сжатым губам, слизывая алкогольное послевкусие. Дмитрий не сопротивляется ему. Приоткрывает губы, позволяет углубить то, что никак не могло произойти. Только не с ними. Ян не отказывается от предложения. Сталкивает их языки. Они словно два голодных пса, сцепившихся между собой и пытающихся друг друга сожрать, но не из потребности в выживании или реальной ярости, а скорее из-за того, что им положено определить главенство на этой территории. И всё же Ян забывает как дышать. Осмеливается и наконец, пробует на вкус шрам на верхней губе. Гладкий, но ощутимый рубец. Как он и предполагал. Ему хотелось зарыть пальцы в волосы Дмитрия. Удержать. До того, как генерал осознает, что делает. И с кем.              Он всё же тянется рукой к его лицу. Медленно. Им всё придётся делать медленно, чтобы ни один жест не был воспринят, как угроза. Хотя о какой угрозе может идти речь? Происходящее — катастрофа. Дмитрий видит его намерение, но не торопится остановить. Проверяет? Ян сдаётся. Трусит. Кладет руку на плечо генерала, создавая себе пространство для маневра. Можно оттолкнуть. Можно притянуть. Можно слегка сдвинуть ладонь и почувствовать, как бьётся чужое сердце. Представить, что чувствуешь, как оно бьётся. Представить, будто оно вообще есть у Дмитрия. Это будет легко, ведь собственное грохочет в ушах набатом. Дыхания не хватает обоим. Генерал отстраняется. Не сильно, оставаясь в пределах досягаемости. Настолько, чтобы заглянуть Яну в глаза. Что он увидел там, что заставляет его нахмуриться? Ян неосознанной ловит каждое изменение. Каждый взмах ресниц. То, как Дмитрий закрывает на долгие несколько секунд глаза, а потом распахивает с уже готовым приговором. Он надвигается на Яна. Вынуждает отступать, оттесняя своим телом до тех пор, пока позади опять не оказывается стол. Генерал возобновляет поцелуй. Опора. Ну конечно им нужна опора, раз они не могут найти её друг в друге. Дмитрий, решившись наконец, пересекает некую точку невозврата в этой дурацкой игре, где они бесконечно испытывают терпение друг друга. Ему уже очевидно плевать, за кем последнее слово или что тут уместно использовать, говоря о поцелуях.              Дмитрий прикоснулся к его шее, и Ян замер. Его тело напряглось, готовое отпрянуть, но что-то внутри сопротивлялось. Он не мог понять, чего больше боится — того, что генерал остановится, или того, что он продолжит. Электрические разряды бегут вниз по позвоночнику от того места, где пальцы гладят его кожу, а затем зарываются в черные волосы. Другая рука скользит по боку, спине, пояснице. Настойчиво. Жадно. Ян принимает и разделяет эту жадность. Он прикасается к Дмитрию в ответ. Гладит его руки, плечи, спину. Пытается угадать с нажимом. Прислушаться к ощущениям. Но тишина в собственной коже слишком оглушительна. Он не чувствует, как напрягаются пальцы, как дрожат мышцы, как подступает жар. Слишком мало. Недостаточно. Сколько всего он потерял в тот злополучный день. Было нетрудно научиться бытовым вещам. Ещё легче было научиться драться и убивать этими бесчувственными руками. Но к такому разочарованию он не был готов. Дмитрий чувствует эту перемену. Он снова слегка отстраняется, но лишь для того, чтобы вклиниться коленом между его ног. Генерал двигается — почти незаметно, но ощутимо. Последние миллиметры между ними стёрлись. Ощущение от чужого возбуждения обжигает бедро Яна. Он слышит, как перехватывает дыхание. Ощущает, как тёплый выдох касается его кожи. Видит, как на мгновение сжимаются ресницы. Как напряжены мышцы на шее Дмитрия. Этого достаточно, чтобы поверить: всё это действительно происходит.              От следующего поцелуя уже становится жарко, но Дмитрий не даёт ему углубиться. Вместо этого он скользит губами по подбородку, а потом очень осторожно вдоль шрама. Касается скоб. Легко цепляет зубами скулу, а следом мочку уха. Яна ведёт от давно забытых ощущений чьей-то близости. Каждое новое прикосновение чужих губ пылающим угольком падает вниз живота. Когда Дмитрий добирается до его шеи, наконец-то становится понятно, куда делась вся чувствительность из его рук. От первого же поцелуя-укуса Ян прогибается в спине и едва сдерживает стон. Требовательные руки оглаживают спину, тянут ткань кофты из штанов. Когда горячие ладони ложатся на его пресс, Ян не в силах сдержать судорожный вдох. Просто преступление, что у такого холодного человека, такие горячие руки. Ворот безрукавки мешает Дмитрию спуститься по шее ниже до ключиц. Он требовательно тянет её вверх и Ян разрешает ему это. Воздух холодит разгоряченное тело. Генерал скользит по нему взглядом, словно видит в первый раз. Ян едва сдерживается, чтобы не нахамить. Ему легче поверить, что Дмитрий затеял это всё, чтобы осмотреть его. Убедиться, что нигде нет черных вен или других признаков заражения. Чем в то, что это может быть чем-то другим. Желанием. Близостью. Правдой. Сейчас он коснется его и всё это исчезнет. Дмитрий отшатнется от него, а на лице снова появится то брезгливое выражение, с каким он смотрел на кожу отродий. Вдох. Глубокий, как перед прыжком в воду. Ладонь ложится генералу на живот. Наверняка ткань должна быть приятной на ощупь. А мышцы пресса должны непременно напрягаться под его перебинтованными пальцами. Он медленно ведёт рукой вверх, а затем по боку обратно. Может потереться о него щекой? Конечно не той, что со скобами. Другой. Поможет ли это восстановить мозгу недостающие впечатления? Ян цепляет непослушными пальцами край одежды. Получается не с первого раза, будь оно всё проклято. Было бы легче, если бы он смотрел, что делает, но он не может оторваться от лица Дмитрия. Черты его лица будто бы стали мягче, но в то же время неуловимо хищно заострились. Зрачки расширены настолько, что глаза кажутся почти чёрными. Не смотри в эту бездну, Ян. Она уже поглотила солнце. Наконец, кофта поддается, и Ян точно так же, как генерал, скользит ладонями вверх по обнаженному прессу. Он не чувствует, не слышит, он видит, как Дмитрий делает выдох. Отпускает всё напряжение, тугой змеей свернувшееся внутри. Его пальцы скользнули выше, но замерли на полпути. Там, под тканью, лежала память. Напоминание, которое он не мог стереть. Ян замирает и убирает руки. Там жетоны. Жетоны человека, который должен быть здесь. На его месте. Ян знал, что это неправильно. Он знал, что Павел никогда бы не одобрил этого. Но он не мог остановиться. Его тело, его разум, его сердце — всё требовало продолжения, даже если это было предательством. Дмитрий понял его без слов. Тянет цепочку наружу из-под ворота кофты, чтобы снять. Но Ян не позволяет ему.              — Зачем? — он едва слышно выдыхает вопрос. Смотрит на Дмитрия.              Тот стоит перед ним — напряжённый, застывший. Ни одного лишнего движения. Только грудь медленно поднимается и опускается. Ян видит, как глубокая морщина прорезает его лоб, но быстро разглаживается. Дмитрий вдыхает, набирая воздух в лёгкие. Он понимает, о чём действительно спрашивает его Ян. Пауза.              — Хочу знать, что ты жив.              Слова повисают в воздухе. Сердце пропускает удар.              — Хочу знать, что я жив.              Ян ловит каждую тень эмоции на лице генерала.              — Что мы действительно не умерли там.              Тишина вокруг снова звенит, но уже не грозит взорваться, как было раньше. Теперь это лавина, которая сейчас их похоронит под собой. И они всё-таки умрут. Ян жалеет, что спросил. Хочет попросить Дмитрия не говорить больше ничего. Не просит. Лавина сходит.              — Вместе с ним.              Мир не рухнул. По крайней мере не больше, чем это уже случилось ранее. Дмитрий не сводил с него глаз. Открытый. Уязвимый. Яну даже захотелось, чтобы генерал привычно скрестил руки на груди. Он понимал и принимал такой ответ. И оценил внезапную честность. Глубоко выдыхает, проводя рукой по лицу, точно стирая остатки чужих слов с собственной кожи. Его взгляд цепляется за Дмитрия — всё ещё рядом, всё ещё здесь, с ним. Ян смотрел на него, и что-то внутри сдвинулось. Что-то, что он давно хоронил.              Движение выходит резким, почти нетерпеливым. Ян тянется вперёд, впивается поцелуем в губы, резко, без предупреждения, но не агрессивно — больше похоже на утверждение. Он цепляется пальцами за ткань, сжимает её в кулаке на уровне талии, как будто это единственное, что не даёт ему самому сбежать.              Тело Дмитрия отзывается — не сразу, но он подаётся ближе, пропуская его язык в рот. Ян почти чувствует, как поцелуй становится глубже, но прежде, чем Дмитрий успеет что-то сделать — прикоснуться к нему, к себе, к жетонам, — он сам перехватывает его запястье и ведёт вниз. В воздухе пахло виски и пороховой гарью. Ян не знал, откуда последнее, но ощущение было именно таким       Его обнаженная кожа соприкасается с чёрной тканью на теле Дмитрия. Он был прав, она приятная на ощупь. Но ему всё равно. Ян не глядя толкает чужую ладонь ниже, кладет на свой пах, фиксирует сверху, чуть сильнее, чем нужно.              Только после этого он говорит, наконец-то освобождая голос, который всё это время застревал в горле:       — Достаточно живой?              Дмитрий уверенно сжимает его член и несколько раз оглаживает через ткань брюк и белье. По телу пробегает дрожь. Ян не ожидал столь ярких ощущений. Виновато ли в этом длительное воздержание из-за того, что мир сошел с ума, или всё дело в том, кто именно делал это с ним, но он не смог сдержать тихий стон и позорно уткнулся лбом в плечо генералу. Ему даже почудился невесомый поцелуй, коснувшийся его волос. Как бы то ни было, всё грозило превратиться в десятисекундную возню в духе пубертатных подростков, если срочно что-нибудь не предпринять.              Как кот, Ян трётся головой о щетину Дмитрия, а затем слегка прикусывает его за челюсть, ощущая как ходят желваки, когда он касается члена генерала в почти неравной борьбе с пряжкой ремня, пуговицей и молнией на брюках. Он вылизывает языком вены на шее бывшего друга, когда наконец справляется с неуступчивой, как и сам генерал, одеждой. Оставив чувствительный укус на кадыке, Ян отстраняется. Он не сможет сделать ровным счётом ничего, если не будет видеть. И он смотрит. Беззастенчиво разглядывает, как возбужденный член Дмитрия подрагивает, скованный тканью белья. Ян осторожно, на пробу проводит по нему снизу вверх ладонью, оттягивает ткань и приспускает трусы, освобождая. Головка слегка покраснела, натертая тесной одеждой. Он осторожно очертил её большим пальцем, жадно вслушиваясь, как меняется дыхание Дмитрия. Несколько раз неуверенно пробежался пальцами по всей длине, прежде чем решится обхватить целиком и попытаться задать хоть какой-то приемлемый темп. Было чертовски сложно. Само по себе дрочить другому не так просто, как себе, а когда приходится ориентироваться только на то, что видишь, будучи едва в состоянии оценить прилагаемые усилия, всё кажется просто катастрофой. Дмитрий шипит ругательства, но не похоже, что ему не нравится. Скорее он тоже не ожидал, что всё может быть так…ярко?              Интересно, когда у него последний раз кто-нибудь был? Ян не успевает обдумать эту мысль. Генерал ловко справляется с его ремнём и брюками, а затем запускает руку под резинку и обхватывает член, повторяя его движения. Парень сбивается с ритма, потому что звездочки в глазах затмевают всё вокруг. Всё это слишком. Помощь с раной, его провокации, их ссора, поцелуй, а теперь рука Дмитрия на его члене. Это слишком. Слишком много для человека, который три года учился выживать в одиночку. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.              Дмитрий двигает рукой уверенно, сжимая руку ровно так, как ему нравится. Словно всегда это знал. Ян отчетливо понимает, что не сможет сделать это так же в ответ. Эта мысль отрезвляет. Совсем чуть-чуть, но достаточно для того, чтобы перехватить руку Дмитрия и заставить немного отстраниться. Генерал смотрит на него вопросительно. Хмурится. Но Ян лишь качает головой. Он приспускает одежду ровно настолько, чтобы она не мешалась, освобождая наконец и свой член тоже. Садится на самый край стола, разводя ноги настолько, насколько необходимо, чтобы генерал устроился между ними. Чтобы они снова были так близко, что зрение станет бесполезным. Ян тянет Дмитрия на себя, увлекает в поцелуй, пытаясь подстроить их тела друг под друга. Рукой обхватывает оба их члена. От ощущения чужой горячей и нежной плоти так близко со своей внутри разливается жар. Дмитрию очевидно тоже сносит крышу. Он целует жадно, лижет уродливые борозды шрама. Руками пытается охватить всё сразу, оставляя на теле Яна пожар. Эти ощущения будут ещё не одну ночь его согревать, после того, как генерал снова наденет свою ледяную броню из недоверия к нему. Но это будет не сейчас. Он прерывает очередной поцелуй. Пора признать, он знал, что не справится.              Ян прижался лбом к плечу Дмитрия, его голос был тихим, почти шёпотом:       — Я не чувствую своих рук. Помоги мне.              Дмитрий замер, его пальцы на мгновение сжались, но потом он кивнул. Его прикосновение было твёрдым, но осторожным, будто он боялся сломать что-то хрупкое. Он коротко поцеловал Яна и склонился так, чтобы они соприкасались лбами, не видя друг друга, но улавливая мельчайшее изменение в дыхании. Одной рукой он обхватил их, соединяя в единое целое. Пытался приноровиться к необычной задаче, подбирая подходящий темп, так осторожно, словно настраивал музыкальный инструмент. Хотя в случае с Дмитрием речь скорее бы шла об обезвреживании бомбы. Второй рукой он нашел ладонь Яна, лежащую на бедре. Пальцы слегка дрогнули от прикосновения к бинтам, но он все равно сжал его руку в своей. Ян чувствовал, что он тонет. В своих мечтах, по какой-то немыслимой случайности ставших реальностью в этом обезумевшем мире. В волнах острого кайфа, накрывавших его с головой от каждого толчка в грубые мозолистые пальцы. В невысказанной поддержке, которую он никак не мог ожидать от этого генерала. Во всё более прерывистом дыхании, уже кажется одном на двоих. Ему не требовалось много времени, чтобы дойти до разрядки. Всё и так было слишком. Для Дмитрия тоже. Ян чувствовал, как его движения становятся всё более резкими и рваными. Теперь уже генерал упирается в его плечо, кусает ключицу, сдерживая стоны. Дмитрия бьет дрожь. Пот стекает по лбу. Ян цепляется за него руками, теряя зрение во вспышках удовольствия. Словно только человек рядом с ним способен удержать его от падения в бездну. Он, уже не сдерживаясь, стонет, выгибаясь дугой, пачкая их своей спермой. На периферии сознания слышит, как Дмитрий что-то рычит, но разобрать не может. Чувствует, как пульсирует плотно прижатый к его собственному член. Генерал делает ещё несколько движений по инерции, заставляя Яна содрогаться, а потом падает на него, опрокидывая на стол. Им требуется немного времени, чтобы прийти в себя. Стол оказывается холодным, а в спину упирается какая-то наверняка супер важная папка. Или что там разбросано у генералов на столах? Голова Дмитрия оказалась на его груди, и Ян отрешенно думает, что бешеный стук сердца должен был уже оглушить его. Он смелеет и проводит дрожащими пальцами по черным волосам, как всегда мечтал это сделать. Зарывается в них, пропускает между пальцев. Но ничего не чувствует.              Наконец Дмитрий справляется с собой и поднимается, опираясь руками о стол. Ян словно марионетка на веревочках тянется за ним и садиться. Вид у генерала шальной. Почти безумный. Но парень уже видит, как изнутри пробивается хваленый армейский самоконтроль. Время — песок. И оно вышло.              — Ян… — Дмитрий шепчет, но это всё равно слишком громко. Ян зло целует его, больно цепляя зубами, не давая сказать ничего, о чём они непременно пожалеют. А когда отстраняется, ощущает легкий привкус крови на языке и выдыхает едва слышно в самые губы:       — Ненавижу тебя.              Генерал слышит его. Улыбается едва заметно самым уголком рта. Ян скорее чувствует это движение, чем действительно видит. Голубые глаза смотрят серьёзно.              — Тогда не забывай об этом.              Прежде чем окончательно отойти от него и выпустить Яна из своего гипнотического плена, Дмитрий в последний раз склоняется к нему, чтобы прошептать на ухо:       — И мне не позволь забыть.              След от его дыхания еще опаляет щеку и ухо, но генерала рядом с ним уже нет. Он вытирает руки о висевшее на спинке кровати полотенце и стягивает перепачканную кофту. Кидает полотенце Яну. Тот не благодарит, вытирает руки, живот и старается не смотреть на исполосованное разными шрамами тело. Бросает полотенце обратно, целясь в голову, но Дмитрий легко его ловит. Едва Ян застегнул брюки и огляделся в поисках безрукавки, раздался стук в дверь.              — Генерал, можем поговорить?              Ян узнал голос. За дверью был Грэг. Натягивает безрукавку, а с ней и невинную улыбку. Снова бряцают скобы. Дмитрий уже надел чистую футболку и приглаживает волосы. Ян отмечает покрасневшую от укуса губу, но это слабо компенсирует то, как чертовски сексуально смотрится на генерале долбанная футболка.              — Заходи.              Тон холодный и усталый. Руки скрещены на груди. Возможно ли, что Ян просто чем-то отравился или обкурился и всё произошедшее ему лишь привиделось? Грэг с интересом смотрит на него.              — Я не хотел мешать. Могу зайти попозже. Тут…              Дмитрий прерывает его:       — Заходи и показывай, что у тебя. Ян уже уходит.              Ян не спорит. Подбирает со стола своё пальто и делает шаг к двери в подтверждение этих слов. Смотрит Дмитрию прямо в глаза и чеканит со строго дозированной издевкой:       — Спасибо за уделённое время, генерал.              Дмитрий не отвечает. Он подходит к Грегу, который чувствует себя комфортно в комнате начальника, и уже успел сгрести в сторону завалы на столе и разложить принесенные бумаги. Грэг удобно устраивается на стуле и начинает показывать какие-то графики генералу. Ян чувствует раздражение, растекающееся неприятным холодом внутри него, от одного зрелища, как они касаются друг друга коленями, а рука его бывшего друга лежит на спинке стула позади Грэга. Он заменял Дмитрия, пока тот был болен. Генерал посвящает его во многое. Советуется с ним. Доверяет ему. И сейчас выставляет Яна из своей комнаты, стоило тому лишь появится на пороге. Ян давится желанием сообщить этому мужчине, чем они только что занимались тут с генералом. Вместо этого он идет и открывает дверь, чтобы уйти. Дмитрий не спустит ему такой выходки. Не сейчас. Но порог он переступить не успевает.              — Ян.              Он оборачивается. Взгляды скрещиваются. Дмитрий что-то ищет в карманах, а потом кидает ему.              — Держи. Забыл отдать.              Ян ловит предмет на лету и выходит за дверь. Та закрывается, оставляя всё произошедшее в прошлом. Ян уже не верит, что всё это действительно случилось, а через пару дней и вовсе начнет удивляться приколам своей больной фантазии. Вздох вырывается против его воли. Чтобы отвлечься, он раскрывает ладонь с пойманной вещью.              — Ублюдок!              На раскрытой ладони лежат армейские жетоны. Его жетоны. Его СТАРЫЕ жетоны.