Глаза, что нашли друг друга

      Хуа Чэну казалось, что его красный глаз — это клеймо, выжженное на самой душе. Он ненавидел его с такой яростью, что порой представлял, как вырывает ненавистный орган, лишь бы избавиться от этого вечного напоминания о собственной… неправильности.       Лучше пустота, чем этот символ чудовищной несправедливости, который он видел каждый раз, глядя в зеркало. Каждый отраженный взгляд был как удар, доказывающий жестокость мира, «наградившего» его этим «даром».       Он прятался от людей. Вжимался в себя, как улитка в раковину. В школьном коридоре, на улице — повсюду он ощущал на себе взгляды, полные не то осуждения, не то жалости. Эти взгляды, словно колючие иглы, проникали под кожу, заставляя его строить вокруг себя непробиваемую стену.       Иногда, выходя на улицу, он слышал шепот за спиной, обрывки фраз, которые вонзались в самое сердце: «Уродец…», «Страшный…». Эти слова, как яд, разъедали его изнутри, подтверждая его худшие опасения и подпитывая ненависть к самому себе.       И вот однажды, когда ему было десять, Хуа Чэн монотонно раскачивался на качелях в пустом парке…        Но тут он почувствовал чье-то присутствие.       — Привет, — доносится спокойный и детский голос, — могу я сесть покачаться?       Мальчик. Незнакомый мальчик подошел и робко поздоровался, еще и спросил разрешение про совершенно пустую качелю. Он… по-милому странный. Хуа Чэн подавил в себе желание улыбнуться.       Ведь в чем смысл?       Хуа Чэн мысленно решил, что лучше сразу от себя «отпугнуть» незнакомца. Так будет правильнее.       Темноволосый мальчишка уже приготовился встретить подошедшего паренька страшным взглядом, заставить отступить своим уродством — взглядом двух разных глаз.       Но когда он поднял голову, слова застряли у него в горле.       Перед ним стоял мальчик с глазами… невозможными.        Янтарные, словно расплавленное солнце, а самое удивительное в них было несколько зрачков. Эти удивительные глаза казались порталом в другой мир. В мир, где не было места ненависти и отвращению.       — У тебя… красивые глаза, — прошептал Хуа Чэн, забыв о своей ненависти, зачарованный этим невиданным великолепием. Впервые в жизни он видел что-то настолько… прекрасное.       — У тебя тоже… — прошептал в ответ мальчик, у него на лице отражалось такое же восхищение с легким удивлением. Он смотрел на Хуа Чэна как на чудо, как на что-то ценное и уникальное. И в этот момент Хуа Чэн впервые за долгое время почувствовал что-то, кроме боли и ненависти. Что-то похожее на… надежду.       — Меня зовут Се Лянь, — первый отошел от удивления мальчик, протягивая руку.       У красивого мальчика и имя красивое.       — Ты можешь звать меня Сань Ланом.       Ласковое нежное прозвище вырвалось само, но Хуа Чэн чувствовал, что так правильно…       В тот же день Сань Лан узнал, что Се Лянь на год старше, возникло какое-то неудержимое желание сократить дистанцию, установить более близкую связь. И вот, имя новоиспечённого знакомого быстро трансформировалось в нежное и уважительное «Гэгэ», словно признание его старшинства и зарождающегося места в его сердце…       Эта судьбоносная встреча стала началом крепкой дружбы.       Се Лянь, с его золотыми, многозрачковыми глазами, видел в Хуа Чэне не уродство, а уникальность, красоту, скрытую за пеленой боли и ненависти. Он научил Хуа Чэна принимать себя, любить свой красный глаз не как проклятие, а как отличительную черту, делающую его особенным.       Да, в жизни Хуа Чэна появился Се Лянь, но вредных детей в школе и во дворе стало не меньше. Они постоянно кричали вслед, обзывали, его уродцем. Если раньше Хуа Чэн злился, вступал в драку, то теперь… Ему было все равно. Пока в его жизни есть Се Лянь, считавший его глаза чудом.       Но это подтолкнуло Хуа Чэна на мысль… Издевались ли также дети над Се Лянем? Он всегда вел себя открыто, всем улыбался. Хуа Чэн даже подумал, что у его друга все хорошо и над ним не издеваются.       Увы, его надежды оказались ложными…       — Вали к себе домой, уродец! — вдруг раздался грубый выкрик, когда Хуа Чэн шел по парку, где их пути с Се Лянем пересеклись.       Сань Лан закатил глаза, привычно ожидая, что оскорбление адресовано ему, и повернулся. Но рядом никого не было. Значит, слова предназначены не для него. Удивительно.       — Как ты можешь видеть этими глазами? Лучше быть слепым, чем жить с таким ужасом!       — Твои зрачки выглядят жутко! Куда их тебе столько?!       — Вот-вот! Лучше ходи с повязкой!       — Да! Не показывай никому это уродство!       Внутри Хуа Чэна все похолодело.       Зрачки… Прекрасную россыпь зрачков, которая находится в глазах Гэгэ, эти глупцы осмеливаются называть уродством?       Хуа Чэн привык к оскорблениям, как к неизбежному злу, но слышать их, адресованные на его Гэгэ, было невыносимо. Боль, разлившаяся в груди, заставила бежать. Он мчался вперед, охваченный желанием остановить эту жестокость, защитить того, кто стал для него всем.       Наконец, он вырвался на площадку и увидел картину: трое мальчишек, словно стервятники, кружили вокруг Се Ляня, осыпая его градом злых насмешек. Каждое слово вонзалось в сердце Хуа Чэна.       — Эй вы! — выкрикнул он, и его голос прозвучал резко и угрожающе.       Мальчишки обернулись, их лица исказились в ухмылке.       — Хах, вы только посмотрите! — один из них выплюнул слова. — Уродец нашел уродца!       Остальные двое расхохотались.       — Как же мы могли забыть про тебя и… твой глаз. Он выглядит как дьявольская метка. Такой страшный, кровавый…       Хуа Чэн сжал кулаки, готовый броситься в бой, но прежде чем он успел что-либо сделать, Се Лянь, обычно такой мягкий и терпеливый, неожиданно сорвался.       Его лицо исказилось гневом, когда он влепил звонкую пощечину одному из мальчишек, заставив остальных замолчать от удивления.       — Не смей. Говорить. Так. Про. Сань Лана.       Его слова, произнесенные с такой силой и решимостью, эхом разнеслись по площадке, заставляя мальчишек попятиться, пораженных яростью, которую они пробудили в этом, казалось бы, безобидном и милом мальчике.       Хуа Чэн замер, пораженный не меньше остальных. Он никогда не видел Се Ляня таким, и это зрелище — как его защищают, как за него вступаются с такой яростью — тронуло его до глубины души.       — Ах ты! — мальчик поднял свой кулак, но неожиданно для всех Се Лянь спокойно его взял и остановил удар.       — Если вы затеете драку, я закричу и позову взрослых. Мои родители поблизости.       Тишина опустилась на детскую площадку.       — Да пошли вы! — все-таки выкрикнули дети и убежали поджав хвосты.       Хуа Чэн тут же кинулся к Се Ляню.       — Гэгэ! Все в порядке?! Прости пожалуйста, что задержался! Мне нужно было помочь матери и!..       Его поток извинений прервал мягкий голос Се Ляня.       — Все в порядке, — с улыбкой сказал он, беря Хуа Чэна за руки, а у самого в глазах была грусть.       Се Лянь опустил взгляд, словно стыдясь своей вспышки ярости, хотя Хуа Чэн видел в этом только невероятную красоту.       — Гэгэ… — осторожно позвал Хуа Чэн, — почему ты сразу их не прогнал?       В ответ он услышал тихое, почти обреченное:       — Я… привык к этому.       Сердце Хуа Чэна сжалось. Было невероятно наивно полагать, что Се Лянь, обладателя столь удивительных глаз, миновала участь стать объектом издевательств и насмешек. Эта мысль причиняла ему невыносимую боль.       — Но… — продолжал Се Лянь, и голос его дрогнул, — мне было так больно, когда они начали говорить гадости про тебя, Сань Лан!       Теперь Хуа Чэн увидел, как в прекрасных глазах с множеством зрачками выступили слезы.       Всё внутри Хуа Чэна перевернулось.       — Гэгэ, не плачь, пожалуйста, — прошептал он, чувствуя, как разрывается его собственное сердце.       Эмоции и паника заставляли действовать импульсивно.       Поцелуй в лоб был одновременно и утешением, и выражением переполнявшей его любви и благодарности.       — К-когда мне грустно, — затараторил сразу Хуа Чэн, — моя мама всегда так делает, я подумал, что гэгэ тоже грустно и…       Неловкость в его голосе выдавала смущение, ведь он осмелился проявить близость без разрешения, пусть и в порыве искренней заботы.       Хуа Чэн нерешительно поднял взгляд разных глаз и увидел, как на лице друга расцвела нежная улыбка. Он не оттолкнул Хуа Чэна, не осудил его за смелость, а напротив… вернул теплый жест, словно принимая его заботу и делясь своей.       — Моя мама тоже так делает, — сказал Се Лянь, — Только… — последовал еще один поцелуй в лоб, — два раза.       В этот момент Сань Лан ощутил себя самым счастливым ребенком на свете.       Время шло, и за первый год знакомства Хуа Чэн, неизменно очарованный всем, что касалось его Гэгэ. На второй год он узнал, как называется эта пленительная особенность друга — поликория.        Но за завораживающей красотой скрывалась и другая сторона, тень, омрачавшая совершенство. Хуа Чэн осознал, что поликория могла приносить боль и дискомфорт, добавляя еще одну грань к его желанию оберегать и защищать своего Гэгэ от любых страданий.       Все началось с мелочи. Се Лянь не любил яркий свет. В слишком солнечные дни он просил перенести встречи. Он чаще предпочитал гулять в тени или вечером. И на это Хуа Чэн сильно не обращал внимание, но всегда старался сделать все комфортно.       Один из разов, когда они были знакомы почти три года, Се Лянь пригласил Сань Лана к себе домой, у него был телевизор. Большой. Намного больше, чем у Хуа Чэна, потому мальчишка не отрываясь смотрел в экран, что не скажешь о Се Ляне. Тот часто прикрывал глаза и сидел с закрытыми веками.       — Гэгэ, ты хочешь спать? Давай выключим телевизор.       — Нет-нет, — тут же заговорил Се Лянь, открыв глаза, — я просто немного устал, мне хочется послушать, а ты смотри.             В тот день, Хуа Чэн узнал, что у людей с поколикорией глаза быстро устают от экрана.       И это не все.       Со временем Хуа Чэн заметил и другие мелочи: как Се Лянь щурился, вглядываясь в даль, как незаметно массировал виски, когда долго читал, как избегал мест с мерцающим освещением.       Сам Се Лянь очень сильно любил читать. Иногда он брал на их совместные прогулки книги. Се Лянь читал вслух, его голос был чудесен. Но меньше чем через полчаса он прикрывал книгу и сидел вновь с зарытыми глазами.       — Ох, Гэгэ, если ты устал, то давай я почитаю.       Ирония судьбы заключалась в том, что до встречи с Се Лянем, Хуа Чэн терпеть не мог чтение. Теперь же, ради его комфорта и возможности разделить с ним моменты, наполненные словами и историями, он был готов полюбить и это.              Хуа Чэн аккуратно предлагал свою помощь, не навязывая. Если Се Лянь отказывался, то он по возможности старался найти другой выход.       А еще…       Хуа Чэн был не глупым ребенком, а теперь уже подростком. Богатство семьи Се Ляня было очевидным, и поначалу его мучил вопрос: как родители, люди совершенно иного круга, могли одобрять его дружбу с их собственным сыном?       Версий было много, но одна укоренилась в голове. Глаза.       Возможно, родителей Се Ляня привлекала схожая необычность в их облике. Хуа Чэн долго убеждал себя в этом, пока не начал замечать теплоту в глазах матери Се Ляня.       В ее взгляде было что-то неуловимо похожее на ту любовь и заботу, которую он получал от своей собственной матери. Этот взгляд говорил о чем-то большем, чем просто приятельские отношения сыновей, и заставлял его сердце трепетно сжиматься.       И Сань Лан в сотый раз убедился, в кого Се Лянь может смотреть с такой нежной теплотой.       Но… иногда Хуа Чэн думал… а что если сам Се Лянь подошел к нему и решил познакомиться только из-за необычных глаз.       Поначалу Хуа Чэн отмахивался от этих мыслей. Какая, в сущности, разница? Ведь они с Гэгэ так хорошо дружили. Неважно, что стало отправной точкой их дружбы, главное — то, что она есть.       А потом начались кошмары. Ночи, когда Сань Лан просыпался в холодном поту, с ужасом осознавая, что у него — нормальные, одинаковые глаза. И во сне Се Лянь, увидев его таким, отворачивался, отказывался признавать.       Эта мысль, словно осколок стекла, застревала в его сердце, напоминая о его самой глубинной, самой уязвимой боязни — быть отвергнутым Гэгэ.       — Сынок, — мягкий голос матери вырвал его из плена воспоминаний. Он опустил взгляд, стыдясь своей уязвимости. Кошмары становились все чаще, но признаться в них было непросто.       Собравшись с духом, Хуа Чэн прошептал:       — Мама, я боюсь… если бы у меня были обычные глаза… Гэгэ бы ко мне не подошел.       Впервые он озвучил свои страхи, до этого тщательно скрываемые от всех.       Мать нежно улыбнулась и коснулась его руки.       — Сегодня ты идешь к нему на ночевку, — напомнила она. — Обязательно поговори с ним об этом.       Ее слова звучали как поддержка и призыв к открытости, как надежда на то, что честный разговор сможет развеять ночные кошмары и укрепить связь с дорогим человеком.       Однако, весь вечер, проведенный с Се Лянем, прошел в приятных, но несмелых беседах. Хуа Чэн так и не решился открыть душу. Каждое слово, каждый взгляд были наполнены скрытым смыслом, невысказанной тоской.       Ночью кошмар вернулся, сковывая Хуа Чэна ледяными цепями. Се Лянь, обеспокоенный его мучениями, нежно, но в тоже время напугано разбудил его:       — Сань Лан! Сань Лан! Все в порядке?! Ты… плакал во сне… Тебя кто-то обижал?       Хуа Чэн прижался к нему, ища утешения в объятиях. В полумраке комнаты его алый глаз блестел от слез. Он знал, что должен рассказать, но слова застревали в горле.       — Гэгэ… — он сглотнул неприятный ком. — Если бы у меня были одинаковые глаза… Ты бы со мной не познакомился?       Лицо Се Ляня смягчилось, и он ласково улыбнулся.       — Ох… Сань Лан… Я увидел просто грустного мальчика на качелях… И мне захотелось с ним подружиться. Я долго не мог набраться смелости, чтобы подойти и заговорить…       Хуа Чэн восторженно выдохнул, услышав эти слова, но тут же напрягся, когда Се Лянь задумчиво произнес:       — А боялся я из-за своих глаз… Теперь у меня тот же вопрос к тебе… ты стал со мной общаться из-за моей... уникальности?       Этот вопрос повис в воздухе, заставляя сердце Хуа Чэна болезненно сжаться.       — Ч-что?! — неожиданно возмущенно сказал он, — Гэгэ как могла к тебе прийти такая мысль?!       Хуа Чэн подорвался с кровати, его обычно безупречно сдержанное лицо сейчас было искажено крайним удивлением и почти обидой. Он схватил руки Се Ляня, крепко их сжимая.       — Гэгэ, разве я хоть раз давал тебе повод так думать? Твои глаза прекрасны, да, но это лишь одна из миллиона причин, почему я восхищаюсь тобой! Я… я увидел в тебе нечто большее, чем просто внешность, — его голос дрогнул, — Я увидел свет. Свет, который ты несешь в себе, несмотря ни на что. Свет, который спас меня. Глаза… глаза — это лишь отражение этой внутренней красоты. Как ты мог подумать, что я так поверхностен?       Хуа Чэн говорил с такой искренностью и отчаянием, что Се Лянь невольно покраснел. Ему стало стыдно за свои подозрения.       — Сань Лан… прости, — тихо проговорил Се Лянь, опустив взгляд. — Я… я не должен был так думать. Просто…       — Это ты меня прости, Гэгэ! — вновь пылко заговорил Хуа Чэн. Он поднял глаза и посмотрел прямо в лицо Се Ляня, пытаясь передать всю искренность своих слов. Хуа Чэн аккуратно и нежно сжал его руку.       В этот момент Сань Лан понял одну вещь…       Дружбы с Се Лянем ему было мало.       Он хотел большего.       Мысль о том, что он хочет большего, чем дружба, пронзила его сознание, словно молния. Он осознал, что отныне его сердце принадлежит только Се Ляню, и он готов посвятить ему всего себя, без остатка.       Хуа Чэн часто думал… какие бы у них с Гэгэ были бы отношения? Что они делали? Как целовались? И…       — Мне вот интересно, какие бы глаза были у ваших детей, будь кто-то из вас девушкой? — спросил Хэ Сюань, когда Хуа Чэн вновь рассказывал ему про своего ненаглядного Гэгэ.       Хэ Сюань слышал истории про Се Ляня не первый раз.       И, естественно, ему захотелось разнообразить разговор.       И, естественно, он получил за это грозный взгляд.       — Понял, — спокойно ответил Хэ Сюань, закинув в рот орехи, — мне уже не интересно.       Хуа Чэн лишь утвердительно хмыкнул.       Они с Хэ Сюанем познакомились… при обычной ситуации, настолько обычной, что казалось почти неприметной. Хэ Сюань был новеньким, неприветливым и, как назло, забыл свой обед дома.       Хуа Чэну же в тот день сопутствовало отличное настроение, вызванное мимолетной, но такой долгожданной встречей с Се Лянем. В порыве неожиданной щедрости, он поделился своим обедом с угрюмым новеньким.       Так Хэ Сюань оказался должником, и, судя по всему, должником навечным.       Вообще, Се Лянь и Хуа Чэн учились в разных школах, учились бы в одной, то скорее всего, Сань Лан никогда бы не познакомился с Хэ Сюанем. А тут так вышло.       Хуа Чэн собирался еще кое-что сказать, но тут к их столику подошла девушка, она миловидно и смущенно улыбалась. Взгляд ее был направлен на Хуа Чэна.       Удивление мелькнуло в глазах парня с гетерохромией. Эта девушка, раньше водившая компанию со школьными хулиганами, которые не упускали возможности подколоть Хуа Чэна из-за его необычной внешности, теперь смотрела на него с интересом.       Преображение Хуа Чэна из обиженного мальчишки в высокого и привлекательного подростка не осталось незамеченным.       Но все это было уже неважно. Единственный взгляд, который действительно имел значение для Хуа Чэна, был взгляд, в котором мерцали семь зрачков — три в правом глазу и четыре в левом.       — Здравствуй… Хуа-хуа.       От этого неожиданного прозвища вздрогнул не только сам Хуа Чэн, но и сидящий рядом Хэ Сюань. У бедняги орех попал не в то горло.       Хуа Чэн изогнул бровь, не понимая, откуда у этой девицы такое фамильярное обращение.       Хуа-хуа?       Этот уменьшительно-ласкательный вариант его имени резал слух, звуча неестественно и чуждо. Он бросил мимолетный взгляд на Хэ Сюаня, который после неудачной попытки проглотить орех, теперь отчаянно пытался откашляться.       Хуа Чэн медленно повернулся к девушке, не спеша с ответом. Время тянулось, и с каждой секундой ее улыбка становилась все более нервной. Хуа Чэн наслаждался ее смущением, этим крошечным актом возмездия за все те унижения, которые ему пришлось пережить в прошлом.       — Простите, но не припоминаю, чтобы мы были настолько близки, чтобы вы называли меня Хуа-хуа, — наконец произнес он ледяным тоном, в котором не было ни капли тепла. Слова прозвучали словно пощечина. Ее лицо побледнело. — Что-то хотели?       Ее плечи поникли, вся уверенность и дерзость, что плескались в глазах секунду назад, испарились. Она глубоко вздохнула, собираясь с духом, и произнесла, запинаясь:        — Я… Я просто хотела… вот, — она протянула вперед небольшой, запечатанный конверт из плотной бумаги.       Хуа Чэн смерил ее холодным взглядом. В нем читалось недоверие и легкое презрение. Он не спешил брать конверт. Ему не нравилось это внезапное появление, и тем более, он не понимал, зачем ему понадобилось что-то от этой девицы. Впрочем, любопытство пересилило.       — Я… я пойду! — пролепетала девчонка и быстро скрылась.       Наступила тишина.       Молчание нарушил Хэ Сюань:       — Я, конечно, знаю твой девиз: гэгэ лучше всех, но тебе не кажется это слишком жестоким?       Хуа Чэн перевел взгляд на приятеля, который уже как ни в чем не бывало хрустел орешками.       — Эта девчонка вместе с остальными кидалась в меня камнями из-за гетерохромии.       Хруст орехов прекратился.       — …тогда это слишком мягко прозвучало.       Хуа Чэн не изменился в лице, лишь в глазах мелькнул опасный огонек, направленный на конвертик… Разумеется, в нем оказалось что-то наподобие признание в симпатии, но он даже не вчитывался...        Тут ему пришла мысль… А вдруг… к Гэгэ кто-нибудь тоже так подходил?       Либо старые обидчики, либо кто-то из новых…       Надо будет обязательно узнать, что собственно и сделал Хуа Чэн на следующей их встречи буквально в это же день, спросив ненавязчиво:       — Гэгэ, как дела в школе?       Се Лянь лучезарно улыбнулся в ответ:       — Все хорошо, Сань Лан… но я не перестаю упрашивать родителей, чтобы они перевели меня к тебе.       Его глаза сияли надеждой, и он искренне надеялся, что его мечта учиться вместе с Хуа Чэном наконец-то осуществится.       — Гэгэ никто не обижает?       Чтобы развеять все тревоги, Хуа Чэн предложил прокатиться на качелях, на той самой, где они впервые встретились, и где, как он знал, Се Ляню всегда было хорошо и спокойно. Он любил катать Се Ляня, наблюдая за его безмятежной улыбкой, и надеялся, что это поможет ему расслабиться и поделиться своими переживаниями, если таковые имеются.       — Нет, все чудесно… Конечно, кто-то до сих пор… за несколько лет не может привыкнуть к моим глазам, но в целом все нормально.       Хуа Чэн, с едва заметной тревогой в голосе, спросил:       — Гэгэ… а кто-кто-нибудь поменял свое мнение?       — Это как?       — Кто-то стал считать твои глаза… красивыми?       Се Лянь, смутившись, тихо ответил:       — Нет, они… скорее остаются жуткими для большинства. Ведь… много зрачков… не каждый сможет привыкнуть.       — Неправда! У Гэгэ самые прекрасные глаза! — выпалил младший с такой искренностью, что старший невольно покраснел.       Се Лянь мягко улыбнулся, коснувшись кончиками пальцев щеки Хуа Чэна.       — Сань Лан, ты всегда так говоришь. Я знаю, ты просто хочешь меня поддержать. Но я ценю это. Очень.        Се Лянь на мгновение замолчал, глядя вдаль, туда, где солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в нежные оттенки розового и оранжевого:       — Знаешь, я привык. Это часть меня, часть того, кто я есть.       Хуа Чэн крепче сжал верёвки качелей, его взгляд стал серьезным и решительным.       — Но это не значит, что другие имеют право так относиться к Гэгэ! Ты — лучший, самый прекрасный человек, которого я знаю. И их мнение ничего не значит. Важно только то, что ты чувствуешь сам.       — Да?.. — нерешительно ответил Се Лянь.       — Конечно!       — Тогда… я чувствую… что хочу быть рядом с Сань Ланом.       Легкая улыбка тронула его губы, и он робко взглянул на Хуа Чэна. В глазах Сань Лана вспыхнул такой жаркий огонь, что Се Лянь невольно отвел взгляд, чувствуя, как краска заливает его щеки.        Хуа Чэн отпустил веревки качелей и, словно поддавшись непреодолимому порыву, протянул руку, чтобы нежно коснуться щеки Се Ляня. Его прикосновение, легкое, как касание крыла бабочки, заставило сердце Се Ляня забиться быстрее.       — Гэгэ, — прошептал Хуа Чэн, его голос звучал мягко и волнующе, — желание Гэгэ — закон для меня. Я всегда буду рядом, всегда буду защищать тебя. И если Гэгэ захочет, я буду рядом вечно.       Тишина повисла в воздухе, нарушаемая лишь тихим шелестом листвы. Се Лянь завороженно смотрел в разноцветные глаза Хуа Чэна, утопая в их бездонной глубине. Он чувствовал, как тепло разливается по всему телу, изгоняя остатки грусти и неуверенности.       Собравшись с духом, Се Лянь положил свою ладонь поверх руки Хуа Чэна, прижимающейся к его щеке.       – Вечность, говоришь? – прошептал он, и в его голосе звучала уже не робость, а надежда и уверенность.       В этом взгляде Хуа Чэна он видел преданность, обожание и бесконечную нежность, и ответная волна чувств захлестнула его. Се Лянь прикрыл глаза, позволяя Хуа Чэну приблизиться. Он чувствовал тепло его дыхания на своем лице, легкое покалывание предвкушения в каждой клеточке тела.       Затем произошло касание - нежное, робкое, как первое прикосновение весеннего солнца. Губы Хуа Чэна коснулись его губ, едва ощутимо, словно проверяя, желает ли Се Лянь этого.       Се Лянь хотел... очень сильно, настолько, что в глазах с множеством зрачков застыли слезы радости.       Он все-таки добьется того, чтобы родители перевели его в школу к Хуа Чэну...       А после... после они вместе поступят в университет, неразлучные, как две звезды на ночном небе. Ведь гетерохромия и поликория - это не недостатки, а уникальные особенности, которые расцветают во всей своей красе, когда их видят рядом, как две половинки одного целого.