Наш гипотетический сценарий

Лучи фонарей прорезали темноту, выхватывали верхушки наполовину лысых деревьев. Скрюченные пальцы веток тянулись к нарушителям своего спокойствия. Мне казалось, что они схватят за щиколотки и утащат к троллям под землю, а сухой треск под ботинками доводил до отчаяния. Повсюду слышались крики, лаяли служебные собаки, подсвечивались фликеры на полицейских бушлатах. Ветер швырял в лицо волосы, а реальность разбрасывалась удручающими фактами. Семьдесят два часа, именно столько прошло с пропажи Альфреда. А сегодня утром пропала и мать мальчика. Я тонула в этом деле. Мне не нужен был старт головокружительной карьеры с пропажи младенца и молодой женщины, у которой едва оформилась грудь, а она уже была вынуждена искать свою плоть и кровь по всем лесам этого проклятого поселения. Семьдесят два часа. Время в нашем деле ресурс критический. Вероятность найти пропавшего человека живым по истечению трёх суток чуть меньше тридцати процентов. И в этой статистике речь идет о взрослом человеке, способном справиться с обезвоживанием, травмами, погодными условиями…насилием. Наши же семьдесят два часа мерились младенцем, не способным даже погрызть пустышку…И как бы мне не хотелось успокоить воющую от горя Леа или разгладить хмурую складочку между бровями Сафаа, я знала, что это смертный приговор. Но мать мальчика всё ещё где-то здесь. Отчаянная, всеми брошенная и затравленная. Я не хотела, чтобы кто-нибудь слышал, особенно Сафаа, но я отдала приказ кинологам искать в первую очередь мать. Асгер со своей сворой спиногрызов, которых он сует мне в нос при каждом служебном диалоге, взвыл бы от бессердечности этой ситуации, но я предпочитаю смотреть правде в лицо. В команде должен быть человек, не прячущий голову в песок, и если вам не хватает яиц для принятия подобных решений, значит это буду я. А правда такова: у нас есть пропавший больше семидесяти двух часов назад младенец с синдромом дауна, шансы на выживание которого еще пару часов назад убегали вниз от нуля, и есть молодая, здоровая, половозрелая женщина. Разумеется, я хочу найти обоих, но отбирать шансы у той, у кого они ещё есть, я не могу. И если мы отбросим драматичные стенания хоть на секунду, то поймём, что я права. Как бы ужасно это не звучало. Раздался надрывный лай Леди. Сафаа встревоженно дернулась. — Нашла, Леди кого-то нашла! — Надеюсь, этот кто-то еще дышит, — я сорвалась с места, утягивая напарницу с собой за руку. В попытке успокоить жжение в легких после короткой пробежки, я уперлась ладонями в колени. Чёрт, надо больше времени уделять физподготовке. Сафаа даже не запыхалась. Над коридорной гробницей уже склонился Асгер, светя несчастной, испуганной девушке в лицо фонарём. — Леа, что с вами случилось? Держитесь, мы сейчас вытащим вас! Не переживайте! Я сам отец, я понимаю всю вашу боль, мы найдем вашего малыша! Я закатила глаза. Господи, он хоть секунду может не приплетать ко всему на свете своих гребаных детей. Идиот. Из-за таких вот валенков к полиции и отношение соответствующее. Не давай обещаний, которых не сдержишь. Я смотрела на крошечное отверстие в гробницу. Поросшие мхом и травой вековые валуны выглядели уже как часть местного холмистого ландшафта. И сдвинуть их без специальной техники казалось едва ли не невозможным. — Как, блин, она туда пролезла? — Леа худенькая, возможно, её что-то сильно напугало? – Сафаа задумчиво пожевала губу. — Это что же должно было так напугать? Туда вон даже не самая крупная овчарка пролезть не может. Скорая уже в пути? Хедеагер кивнул. Я приблизилась к узкому лазу между валунами. Лицо Леа было таким перепуганным, что в глазах не осталось никакой осознанности. Я сомневалась, что девушка вообще меня узнает. — Леа, я – ПА Блом, ты помнишь меня? Она кивнула, нижняя губа задрожала, а на глаза навернулись слёзы. — Хорошо, пожалуйста, постарайся не шевелиться, мы сейчас вытащим тебя оттуда. От сердца отлегло. Она жива. Насколько невредима нам ещё предстоит узнать, но жива. Вот что главное в нашей работе – время. Вовремя принятые тяжёлые решения. Истерзанный усталостью и бессонными ночами мозг, видимо, поставив воображаемую галочку, тут же расслабился. И переключился… Вот я смотрю, как Софаа, навалившись на толстый, тяжёлый ствол спиленного деревца, командует спасительной операцией. Как напряжены сильные ноги, обтянутые форменными брюками, как тяжелые армейские ботинки оставляют глубокие борозды в земле, как от напряжения вздулась хрупкая венка на лбу. Ее голос сильный и уверенный, она раздает жителям чёткие, понятные команды и тащит большую часть работы на себе. Настоящая Чудо–женщина. А я стою и хлопаю глазами как дурочка, думая о том, как же красиво выглядит задница моей напарницы в этих брюках. Встряхиваю головой. Этого ещё не хватало! Надо было дать себе немного отдыха перед тем, как таранить дверь карьерных возможностей. Но бессвязный поток мыслей и разошедшуюся фантазию было уже не остановить. Зачем она вообще мне сказала, что любит комиксы? Перед глазами, как наяву, встал образ Сафаа в этих идиотских синих со звёздами трусах. Когда-нибудь киноделы научатся одевать женщин в одежду, но не скоро. Наказывать злодеев в купальнике и с лезущими в рот волосами определённо удобнее, нежели в широких джинсах и собранной в пучок прической. Этот небесно-голубой оттенок невероятно идёт её черной со сливовым отливом коже, под ней перекатываются накаченные мышцы ног. Не скрытые бушлатом плечи широкие и крепкие, прямая осанка и идеально приподнятая киношная грудь. А под купальником наверняка рельефные кубики пресса и на контрасте с ними хрупкие косточки таза. Под языком скопилась слюна, я судорожно вздохнула, прогоняя навязчивый образ, и подавилась. Какой же идиотизм. Я не разу не видела Сафаа ни в чём, кроме полицейской формы, и все мои попытки представить её в чём-то другом всегда заканчивались размытым туманом в моём воображении. Что интересно она носит? Как выглядит не при исполнении? Зато я точно знала, что это суровое лицо очень улыбчивое и светлое. Особенно когда Сафаа говорит о комиксах, природе и машинах. Именно по дороге в Сённер Эсне я узнала, что моя напарница та еще лихачка. И что её любимая героиня — женщина в трусах, это у Сафаа-то, застёгнутой на все пуговки и в хиджабе. Из узкого, подпёртого деревом лаза наружу выбирается Леа. Она вся грязная и дрожит, кровь на исцарапанных щеках перемешалась с грязной землей, запястье одной руки неестественно выгнуто, а в другой она сжимает плюшевого мишку. Эмпатичная и нежная Сафаа ахает, с её лица в одно мгновение слетает маска сосредоточенного профессионализма. Она бросается навстречу молодой женщине и не дает ей рухнуть на землю. — Альфред…мишка…оставили, — Леа заикается и трясется от холода, — мне…сказали…я теперь свободна…от бремени. Глаза напарницы влажно блестят, больше нет ни намёка на ямочки на щеках, что так меня очаровали при первой встрече. — Ну, ну, милая, мы найдём его, — воркует она, и слёзы в её голосе слышатся все отчетливее. Наша работа для черствых сухарей явно с трудом даётся тонкой душевной организации моей коллеги. И Сафаа туда же. Найти – найдём. Вовремя ли? Вот в чём вопрос… — Его нет…больше нет…мне оставили…его мишку… Глаза Леа закатываются, пытаясь совладать со слабостью, она с силой встряхивает головой, отгоняя прочь темноту. И в этот момент я понимаю, что Леа не пропадала, она искала. Молодая мать настолько отчаялась, что сама отправилась на поиски своего сына. Она искала бы и дальше, мутный взгляд был полон решимости, но обезвоженный и уставший организм сдался раньше волевой матери. К тому же её окружал плотный кокон тёплых рук Сафаа, Леа упала в обморок. Пожалуй, в объятьях такой женщины и у меня бы коленки подкосились. Напарница ощутила, как тело хрупкой девушки налилось ещё большим весом, и аккуратно поймала ее под колени, до того как Леа рухнула в подгнивший ковёр опавшей листвы. — Скорая будет через минуту, – я почувствовала ком и в своём горле тоже. Мне не так часто доводилось бывать «в поле», а в бесконечной бумажной волоките, в которой я торчала последние семь лет офицерской службы, рыхлеет не только живот, но и сердце. Я всё ещё не понимала, почему я здесь. Ну, кроме невнятных объяснений комиссара Хойера о деликатности дела и о том, что женщина справится лучше. Больше в мою пользу аргументов не было. Быть женщиной – обычно означает быть задвинутой в пыльный угол, пока сильные мира сего крутят пальцами и спасают жизни. Меня же наоборот кинули в эпицентр этого болота, я боялась сделать лишний шаг, потому что понимала, что если начну в нём вязнуть, жизнь наполниться дерьмом моментально. В минуты отчаяния память подкидывала кислую мину Лауритцена, когда он понял, что его обскакала женщина, но в том, что именно я стала ведущей следовательницей, было слишком много слепых пятен. Сафаа перекинула руку Леа себе через плече и сильнее прижала ее к своей груди, чтобы безвольная голова не раскачивалась из стороны в сторону. Между деревьев на выходе из небольшого подлеска показались проблесковые маячки. — Скорая, — вздох облегчения Сафаа был был таким явным, что даже мои плечи расслабились. Она грустно мне улыбнулась, намечая ямочки на щеках. — Ситуация под контролем, офицер Блом. Я видела, как голова Леа доверительно прижимается к куртке Сафаа, но на месте широких нагрудных карманов воображение продолжало рисовать расшитый золотом лиф купальника Чудо-женщины. И теперь, когда она держала на руках бессознательную Леа, сила этого образа пробивала меня до мурашек. Нихера не под контролем. — Когда считается, что ситуация под контролем, офицер Мухаммад? — я прозвучала строже, чем мне того хотелось, я пыталась привести себя в чувства. Младшая в звании напарница тут же выпрямилась, прижала крепче к себе Леа и отчеканила: — Ситуация под контролем только тогда, когда каждый офицер уже дома. Я тяжело вздохнула, расчерченное голыми ветвями небо постепенно розовело. Комиссар Хедеагер положил тяжёлую руку мне на плечо. Я смотрела вслед удаляющейся Сафаа. — Вовремя мы успели. Слишком много событий для деревеньки, где самое громкое дело — сбитая белка. Отдохните, Гита, мы все едва стоим на ногах, — он деловито крякнул и протянул мне бутылку воды. Я едва расслышала его за табуном своих мыслей. В этой истории слишком много белых пятен. И происходящее уже давно не контролируемо.

***

— Ну какого черта, Сафаа! — я взвыла от усталости. После того, как Леа передали в руки медикам, все стали стремительно разъезжаться. И нас вполне мог бы подвезти Хедеагер, но моей напарнице приспичила прогулка на рассвете. Поэтому комиссар подкинул только до въезда в сонный Сённер Эсне. А сам укатил отсыпаться в ратушу, потому что его выгнала жена. Асгер наотрез отказался нас подвозить, можно подумать, мы к нему просились. Он, не в пример Хедеагеру, несколько раз подчеркнул, что его-то как раз дома ждут и жена и дети, и он ужасно спешит. Можно подумать, его жена и дети сидят у окошечка в полпятого утра и высматривают его силуэт на горизонте. Асгер был лучшей рекламой презервативов. Я готова гулять с Сафаа хоть до ночи, лишь бы не слушать про успехи развития мелкой моторики. И вот теперь мы, едва переставляя ноги, брели по туманным улочкам мимо редких спящих домов. — После прогулки ты будешь лучше спать, да и думается на свежую голову легче, — удивительно, как Сафаа оборачивала нудные нотации в заботливую форму. Будь это кто-то другой, я бы взъерепенилась, что меня наставляют как ребёнка, но с Сафаа спорить не хотелось. — Мы только что облазили весь лес, я замёрзла как собака, моя норма прогулок на сегодня всё! — Это не одно и тоже. Расслабься, посмотри по сторонам, подыши по квадратам. — Ты, блять, издеваешься? — я вскинула брови. Я видела, как напряжены губы Сафаа, она с трудом сдерживала улыбку и старалась выглядеть серьезной. — Потом ещё мне спасибо скажешь, когда выспишься. — Да, с учетом того, что на сон нам выделили всего пять часов, и час из них ты решила потратить на созидание окрестных красот, — я раздраженно развела руками. Напарница расхохоталась. Я обиженно поджала губы. Силы всё больше покидали меня, сон настигал уже в дороге, на секунду закрыв глаза, я обо что-то запнулась. Крепкая рука подхватила меня до того, как я успела испугаться. — Прости, Гита, ты так легко заводишься и очаровательно злишься, но тебе правда не помешает прогулка. Я вижу, тебя что-то гложет, — она подставила мне локоть, позволяя взять её под руку и помогая найти уставшему телу необходимую точку опоры. Теперь, когда я заземлилась, ноги больше не казались такими ватными. Стало теплее. Может, не так уж и плоха эта прогулка? — Ты можешь мне рассказать. Ну, знаешь…не как напарнице, а может…как подруге? Это приятно. В моей жизни не так много близких. Всех сожрала работа. Ко мне тянется только Сага, такая же неудачница в любви. И Янни, которая не нуждается в моём внимании, потому что слишком занята своим бизнесом и личной жизнью. Друзья, которым нужно уделять время, на долго со мной не задерживаются. Девушки тоже. Кому нужна подруга, которую даже в бар пятничным вечером не позвать, потому что она на работе. Всегда на работе. И тем не менее я не думала, что могу делиться своими накопившимися сомнениями с Сафаа. Все мои подозрения казались мне лишь шуткой уставшего мозга и были чисто гипотетическими. Конечно, в Сённер Эсне можно было поверить во что угодно. В летающих свиней и тролев под холмом, такой уж это был городишко, но я всё равно боялась показаться сумасшедшей. — У тебя нет ощущения, что нас поставили на это дело не для того, чтобы мы с ним справились, а для того…чтобы мы его завалили? — я осторожно взглянула на Сафаа, ожидая реакции. Она лишь насмешливо фыркнула. — Что я слышу? Это страх успеха? Я рассмеялась. — Ну да, я же для пахала последнее десятилетие, чтобы от успеха бегать. Но Сафаа была слишком проницательной. И я пока не решила, хорошо это или плохо. Она смотрела на меня, подозрительно прищурив глаза. — Гита, ты о чём-то конкретном? Это дело очень важно для меня. Поэтому, если тебе есть что сказать, пожалуйста, не молчи. — Ужасно хочу пива с шашлыком, — неуклюже перевела тему я. — Вот закончим тут и устрою себе одинокое алко–пати, просплю трое суток и снова буду бодра и весела. Сафаа рассмеялась, но взгляд остался твёрдым и настороженным. — В этом твоём гипотетическом сценарии ты обязательно должна быть одна? Я сделала страшные глаза. — О Боже, Сафаа! Ты пьёшь? Как же так? Где хорошая девочка свернула не туда? Снова заливистый смех и чёткие ямочки на щеках. — Нет, мне достаточно будет апельсинового сока и шашлыку, я, пожалуй, предпочту пиццу, но эй, наесться до отвала и лечь спать звучит как отличная вечеринка, на которую ты меня почему–то не зовёшь! — Да уж! Вечеринка для тех кому «за». Отдых потасканных ломовых лошадей. Я крепче перехватила руку Софаа и положила свою тяжёлую голову ей на плечо. Она не возражала и сдержанно улыбалась. Ну, по крайней мере, кажется, у меня появилась подруга. На улице становилось совсем светло, чувство тревоги отступало, нас ждало целых четыре часа сна и, если бы меня спросили, я бы сказала, что в этот момент чувствовала себя почти хорошо. Иллюзия безопасности разлетелась в дребезги, как только мне прилетел сильный толчок между лопаток. Я выпустила из рук локоть напарницы и полетела коленями на асфальт, в последний момент выставляя вперед руки, чтобы не подарить ему утренний поцелуй. Ладонь обожгло болью, дорожное покрытие свезло кожу от пальцев до запястья, я зло зашипела и обернулась. Сафаа уже сгруппировалась, широко расставив ноги и прижимая кулаки к груди. Удивительная женщина, один взгляд на раненную девушку заставил её расплакаться, зато трое здоровенных мужчин в капюшонах не пустили даже ряби сомнения по её лицу. Один из них замахнулся, целя напарнице в лицо, она ловко присела уходя с линии удара, пружинисто поднялась на ноги и впечатала кулак в живот противника, мужчина согнулся пополам, сверху на позвоночник ему прилетел крепкий локтевой удар. Я выхватила пистолет, целя неприятелям в ноги, краем глаза уловила движение, а уже в следующую секунду руку прошибло болью. Один из мужчин ловким пинком выбил из руки оружие, я успела нажать на курок, но пуля ушла «в молоко». Всё ещё лёжа на асфальте, я пнула мужчину в голень, не удержав равновесия, он рухнул рядом со мной, моя ладонь легла на чужой затылок и его нос хрустнул от столкновения с бетоном. Раздался ещё выстрел, это Сафаа дотянулась до моего отлетевшего пистолета. Пуля в очередной раз не нашла цели, всё вокруг превратилось в бесконечно мельтешащий хаос. У одного из мужчин сверкнул складной нож. Я похолодела. — Шесть часов! Сафаа отреагировала мгновенно, развернувшись в сторону противника, она нанесла ему мощный хук под подбородок, на асфальт брызнула кровь и мелкое белое крошево. Твою мать, это зубы?! Напомните мне не бесить эту женщину. Надеюсь, у бедолаги есть страховка, не хотела бы я оказаться на его месте. Ещё один выстрел. Рядом со мной от асфальта отлетел кусок щебня. А вот это уже стреляют в нас. У Сафаа с запястья капала кровь, нож пропорол толстую ткань куртки чуть ниже плеча, и теперь при каждом её движении из распоротой дыры вылетали кровавые гусиные перышки. Куртка приняла основной удар на себя, но кожу лезвие видимо нашло. В этой суматохе снова куда-то отлетел мой пистолет, так что рассчитывать приходилось только на себя. Не успела я подняться на ноги, как снова оказалась на асфальте, верхом на меня навалился огромный мужик и, взяв за грудки, пару раз приложил затылком об дорогу. В глазах поплыло. Я постаралась расслабить тело и в следующий раз, когда мужчина притянул меня к себе, чтобы в очередной раз с силой ударить меня головой, я, стиснув зубы, врезалась лбом ему в лицо. В ушах взорвался звон, меня затошнило. Последние мозги вышиб, паскуда! Снова выстрел. Надеюсь, это Сафаа. И мужской вопль боли, разрезавший тихое утро. Стало быть попала. Моё плечо с хрустом вышло из сустава, когда мужчина резко развернул меня лицом в асфальт, перед тем, как моя реальность погрузилась во мрак, я увидела, как под рёбра Сафаа летит тяжёлое мужское колено. — С…сука, — на моих губах выступил кровавый пузырь, и всё исчезло.

***

Где-то капала вода, ударялась об мелкую лужицу, и этот звук меня убивал. Кап–кап–кап. Прямо по мозгам. До тошноты, до рези в глазах. Кап–кап–кап. В голове как будто ковыряли ложкой, во рту стоял металлический привкус, а звон в ушах продолжал набирать децибел. Тело ватное, за спиной было что-то твердое и холодное, а потолки давили и казались непривычно низкими. Я слегка пошевелила пальцами и услышала металлический звон. Наручники. Попыталась встать, но ноги проехались по рыхлой земле, и наручники потянули меня обратно. Что за хрень? Подвал? Дневного света почти не было, глаза постепенно привыкали к темноте, но разобрать, где я нахожусь, было практически невозможно. Под потолком обнаружилось что-то вроде полуразрушенных продухов, только через них на землю попадали слабые светлые пятна. День постепенно вырывал у темноты моего заточения власть, однако свет был так далеко от меня, что все равно было не осмотреться. Я еще раз дёрнула руками. Что-то позади меня было полукруглым и жёстким, может быть, часть какой-то конструкции? Я провела пальцами по прохладной шероховатости, к которой была прикована. Ногти пару раз провалились в мелкие выбоины, но сомнений не оставалось, это – бетон. Итак, я в фундаменте дома. Это либо заброшенная стройка, либо завершенный, но разрушенный и не жилой дом. Честно говоря, понедельники бывают и хуже. Пугать себя больше ,чем я уже была напугана, мне не хотелось, и я уговаривала себя не паниковать. Ни одному, даже самому тупому маньяку не пришло бы в голову убивать жертву и биться при этом башкой об потолок. Хотели бы нас убить, убили бы еще на улице. Нас. Я забыла обо всем, рванулась в сторону от бетонной трубы в поисках напарницы. Плечи с силой потянуло назад, и я рухнула на холодную землю. С другой стороны трубы раздался женский вскрик, а следом за ним тяжёлый кашель. — Сафаа! Сафаа, это ты?! Женщина не отвечала и заходилась в кашле. — Сафаа?! Ни секунды не думая о том, как глупо я сейчас буду выглядеть, я глубоко вздохнула через нос. За запахом строительной пыли и плесени различался едва ощутимый запах груши. — Сафаа, — ответила я сама себе на вопрос, чувствуя, как с души падает огромный груз ответственности за младшую сотрудницу. Или дело не только в этом? Я умела всё похерить: отношения с отцом, отношения с девушкой, я даже с соседями умудрялась не ладить. Сафаа была единственным человеком за долгие годы, который предложил мне дружбу. Кашель наконец стал затихать. — Ты меня по запаху узнала? — в голосе слышалась едва уловимая нотка веселья. — Я…, — я почувствовала, как щёки стал кусать румянец, — ты…ты пострадала? Перед глазами встали последние кадры нашей неравной стычки и летящее под грудь Сафаа мощное колено, хотелось дать себе подзатыльник, переводить тему явно не входит в число моих достоинств. — Кхм…в смысле…ты сильно пострадала? Как ты? — Думаю, у меня сломано ребро, мне больно сидеть…и, честно говоря, мне кажется, я была в отключке, пока ты не приложила меня спиной к этой колонне. Я к тебе прикована или к ней? Я могу догадаться сама, но мысли какие-то неповоротливые. — Ко мне. — Не самый худший сценарий. Я хмыкнула и прислушалась к дыханию напарницы. Быстрое и поверхностное. Она боялась вздохнуть, чтобы снова не причинить себе боль. — Насколько тебе тяжело дышать? — По пятибалльной? — спокойно поинтересовалась Сафаа, будто мы не в грязном подвале сидели, а обсуждали последние киноновинки DC. — Похоже ты в порядке, — фыркнула я. — А ты как? Я? Действительно, а как я? Я на секунду прикрыла глаза, пытаясь сконцентрироваться на своём теле, которое, казалось, было одним сплошным синяком. Ничего нового посреди безумной блуждающей туда–сюда боли обнаружено не было. Только во рту стоял тяжелый привкус железа. Неповоротливый язык двинулся по ряду верхних зубов в поисках источника крови. Спокойно, Гита, это может быть все что угодно. Кровь во рту могла оказаться просто от разбитого носа. Вряд ли это что-то серьезное. Боль в теле была сумасшедшей, а темнота сводила с ума. Больше всего хотелось схватиться руками за своё тело: проверить шею, грудь, рёбра, живот, откуда же, блять, кровь во рту. — Гита? — Сафаа звучала обеспокоенно. Я поспешила сплюнуть вязкую кровавую кашицу. Она плюхнулась в пыль, но рот стал наполнятся ей снова. Дерьмо. — Гита? — Порядок. Наверняка это просто разбитый нос, — кожа над губой действительно ощущалась стянутой и сухой. Что-то подобное я чувствовала ещё в области виска, и там же над ним слиплись и встали колом волосы. — Итак…— задумчиво протянула Сафаа, — ещё поспим? Я рассмеялась. — За десять лет службы я не разу не была ни в отпуске, ни на больничном. Если эти придурки думают, что посадив меня отдыхать, можно причинить мне дискомфорт, они здорово ошибаются, — я снова сплюнула вязкую слюну, — чувствую себя как в отпуске. Сафаа хмыкнула. — Где мы? — Я думаю, что это фундамент заброшенного дома. Тут много таких хибар. Мне кажется, я видела что-то вроде продухов, да и в целом, потолок низковат, даже для самодельного подвала. А колона к которой мы прикованы, скорее всего, опорная часть конструкции, я бы сказала больше, да нихрена не вижу. Вряд ли мы сможем здесь встать в полный рост. — Я сижу с трудом, вставать точно не собираюсь. Куда, чёрт побери, девалась старая добрая классика? Стулья, батареи? Почему я должна сидеть задницей на холодной земле, и зарабатывать воспаление легких от бетонной колонны?! Я надеюсь, это все плохие новости на сегодня? — Нет, — с натянутой улыбкой заявила я. Если бы Сафаа меня видела, её обязательно подбодрила бы улыбка, она была из тех людей, что заряжаются присутствием духа других. И когда все впадают в уныние, ей одной хватает сил улыбаться. — Сегодня понедельник. Напарница зашлась в неконтролируемом хохоте. Сквозь смех я слышала стон боли и запоздало вспомнила про сломанное ребро. — Прости, прости, успокойся, хватит ржать! — Ты меня смешишь! — в её голосе стояли слёзы, дыхание стало ещё чаще и тяжелее, но первоначальный страх отпустил нас обеих. — Как думаешь, почему мы здесь? — Для задержки, — теперь я была уверенна точно. И если бы поделилась своим сумасшествием с Сафаа, мы бы сейчас не морозили задницы. Время. Время и вовремя принятые решения. Я упустила его. — Гита, — напарница звучала строго и занудно, она вообще умела напустить на себя суровую воспитательницу, — напарницы - это две женщины, работающие вместе. Я спрошу ещё раз. Возможно, сейчас самое время со мной поделиться. Что тебя гложет? Не говори мне, что мы тут случайно, я уверенна, у тебя уже есть предположения. Наручники стянули кожу мне на запястьях, Сафаа по ту сторону колонны тяжело приподнималась и пыталась принять менее болезненную позу. Всхлипнула от боли, от чего ее тон стал ещё более раздраженным. — Послушай, чтобы у тебя там ни было, эта тайна походу умрёт вместе с нами. Во всяком случае я точно никаких рапортов подавать не буду, — она хрипло рассмеялась, — я отсюда вообще пока не убегу. Я тяжело вздохнула. — Чисто гипотетически…что бы ты подумала, если бы я сказала, что ищу крысу среди своих? Молчание затянулось. — Я бы подумала что тебя хорошо приложили головой. Гита это — серьёзное обвинение, ты это понимаешь? Во мне закипала злость. Я чувствовала, что стою на правильном пути. Чуйка, профдеформация, сумасшествие, как хотите называйте, но я не люблю вопросы без ответов. А задать вопрос же не возбраняется? — Ты знаешь, что комиссар Хойер звонил мне? После того, как я просила прислать подкрепление из Копенгагена? — Ну да, я слышала краем уха. — Он хотел, чтобы я сорвалась отсюда и поехала на брифинг. Брифинг, блять! Посреди поисковой операции, ведущую дело следовательницу вырывают на брифинг в другой город, когда счёт идёт на минуты? По-твоему это не абсурд? — Гита, ты много на себя берешь, Хойер хочет научить тебя делегировать задачи, ты натягиваешь сову на глобус. — Да, делегировать, круто. Но не посреди леса! Сафаа, я едва отбрехалась. Он так настаивал на этой поездке, он хочет выдернуть меня отсюда. Я сказала ему, что дело продвигается хорошо. Сафаа снова хмыкнула. — Занятное представление у тебя о слове «хорошо», мы бегаем за собственным хвостом. — Именно. И пока Хойер так думал, ему нахер не нужен был сраный брифинг. Мы снова замолчали. Боль, которая сопровождала моё пробуждение, стала отступать, но лучше это ситуацию не сделало. Теперь она стала ноющей, навязчивой и заставляла меня раздражаться. — Ещё теории будут? — Да! — со злостью взбрыкнула я, в азарте дёрнув на себя руки. — Ещё раз впечатаешь меня в коллону, я встану и наваляю тебе. — Прости, — но меня было не остановить, сама того не понимая, Сафаа открыла шлюзы моей подозрительности, которая зрела с самого начала, как я оказалась здесь. Я была готова вывалить на неё всё, что накипело, а потом отвечать за это всей своей карьерой. Но я чувствовала, что Сафаа меня не выдаст. Даже если, выйдя отсюда, она никогда не захочет со мной говорить, стучать не побежит точно. — Почему мы тут, Сафаа? Меня повысили полгода назад, ещё вчера я снимала кошек с деревьев. Да, у меня была пара удачных дел, но не в поле. Да, я пару раз подкладывала говна под нос Лауритцену и обходила его на крутых поворотах, но делала это удаленно, из участка. А сейчас…я никогда не поверю, что самого крутого следователя оставили пыхтеть над бумагами, пока мы носимся по лесу в поисках пропавшего ребёнка. Мы — это только получившая повышение полицейская ассистентка и сотрудница кризисного центра для подростков. И мы здесь. А Мадс булькает, как котёл в Копенгагене. Помнишь дело о Нёкках? Я нашла связь с утопленными детьми и фольклором и привела отдел по борьбе с организованной преступностью к двум детям до того, как они стали жертвами поехавших сектантов. Лауритцен тогда пару месяцев как попугай твердил, что у него всё было под контролем. Настолько его это задело. А теперь перед его носом захлопнули карьерную дверь, а он? Закатил глаза? Не слишком ли…мелко? — Все это слегка притянуто за уши, ты так не думаешь? — Думаю. Но ещё я думаю над статистикой. Кто первый под подозрением, когда пропадает женщина? — Муж. — Это не притянуто за уши? — Есть такое. — И как часто это не правда? Сафаа устало выдохнула, а потом с болью втянула воздух через зубы. — Не часто. Мы снова замолчали. — Я знаю, как это выглядит со стороны, Сафаа. Знаю. Но ещё я знаю, что мы здесь. Нас кто-то убрал с дороги, после того, как мы нашли пропавшую мать, и после того, как я отказалась ехать на брифинг. А ещё к Леа приставили социальную работницу, чтобы она позаботилась о ментальном и физическом состоянии девушки. Но мы нашли Леа обезвоженную, обезумевшую и одну в лесу. Криста не проебалась. Она должна была проебаться. Леа очень активно бултыхает это болото. Она добралась уже до всех, до полиции, прессы, всей деревни, за делом следят все ближайшие города. Леа – неудобная. Никто не ожидал от затюканной девочки такой прыти. Поэтому её спровоцировали и напугали. Кому–то нужно, чтобы она пропала. — Гита, — Сафаа снова тяжело вздохнула, — ты знаешь, что ты — ходячий пиздец? Ну хорошо, ладно, чисто гипотетически…если это наши, то какой мотив? Или что, ты думаешь, что они там просто так младенцев на алтарь кладут, как какие-то маньяки? Этот чертов Сённер Эсне с его пустыми глазницами окон. Я понимаю, почему тут так много заброшенных домов. Люди приезжают сюда в поисках уютного гнезда, покоя и безопасности для своих детей, а у них на окраине «Свободная» церковь с винтажными персонажами Стивена Кинга. Разве свободная не равно двинутая? Что это вообще значит? Да и пёс бы с ними, пусть хоть на ушах стоят, но знаешь что? Я уверена, тут произошла не первая пропажа. Мне страшно здесь. Не в этом подвале или что это вообще за коробка, а в этой стрёмной деревне, нарочито изолированной, подозрительной и жестокой. — Сафаа, тебя несёт, дыши…— я хохотнула, — по квадратам. Она глубоко вздыхает и тут же за этим следует болезненный стон. — Так себе совет. — Прости… — Почему никто не ведёт дела о вымогательствах? Эти божьи одуванчики просто обирают немощных стариков. Вся церковь держится на добровольных пожертвованиях, а наследники ничего не получают, и это длится уже не первый год. Они даже не работают никто. Все как один на «пути милосердия», который означает вручить ручку больному старику, который распишется в чём угодно. Должны же были быть в эти годы какие–то суды? Почему их нет? Почему тут всё в какой-то странной тени? Это же сколько «милосердия» надо, чтобы весь приход ни дня не работал? — Им не хватает здесь рук. Асгер работает и в Свеннборге, и по всему побережью. А этой дыре остаётся только Хедеагер, который любит поесть и поспать. Поэтому, когда появляется очередная «сбитая белка», подкрепление высылается сюда из столицы. Может быть, поэтому тут всё остается в тени? — Допустим ты права. Тогда нам нужны мотивы, ближний круг, доказательства, в конце-то концов. Мы не можем плясать от того, что ты считаешь комиссара Хойера долбанутым. — Я этого не говорила. Но, отчасти, он и правда слишком носится со своим «в подразделении главное – доверие», проецирует? Сафаа застонала. — О, умоляю, прекрати этот бред. Мне нужны факты! — Я считаю, что часть денег с «пути милосердия» проходит через полицейское управление Копенгагена. И не только из Сённер Эсне. Языческие церкви Христа навтыкали по всему побережью. Я думаю, это целая сеть. — Но тогда это получается обычное дело о коррупции, охренеть какого масштаба, но все же, причем тут пропавшие младенцы? Ты же не думаешь, что Хойер закрывает глаза на пропажи детей? — Думаю. — Я даже слышать этого не хочу, — отрезала Сафаа. — Гита, это первое мое крупное дело. Я пахала ещё, когда мои ровесницы играли в куклы. Знаешь для чего? Чтобы после окончании академии какой-то лысый придурок, который за пивным пузом не видит собственного члена, сказал мне, что я не гожусь для работы в поле! И знаешь, чем я занимаюсь? Я — чемпионка региона по рукопашному бою, окончившая полицейскую академию с отличием и дважды прошедшая повышение квалификации, криминалистка? Я натягиваю блядские презики на огурцы и рассказываю обдолбанным школярам, что не нужно садиться за баранку, когда ты в трипе! Вот такая вот карьера меня ждала. Программа профилактики преступности среди молодежи, мать их! Я ничего не добилась за эти годы, но если ты думаешь, что я позволю тебе затащить меня в это болото, а потом с легкостью распрощаюсь с карьерой, то ты ошибаешься. Ого. Я порадовалась наручниками. В ином случае Сафаа наверно врезала бы мне. А чего я от неё ждала? Что она бездоказательно развесит уши и отправится со мной в самоволку? Наручники снова натянулись, метал жег мне кожу, я зашипела. — Извини. Я хотела просто слегка спуститься, мне не удобно сидя. Может, если я маленько сползу вниз, дышать станет легче. — Подожди, я сейчас. Я с силой уперлась ногами в землю, и плотнее прижалась к нашему бетонному столбу, натяжение в руках сразу ослабилось. Правда, теперь я прижималась к этой хреновине от задницы до макушки, но Сафаа по другую сторону действительно сползла вниз и облегченно вздохнула. Я слышала, как у нее булькает лёгкое, и это пугало меня куда больше проклятого подвала. — Сафаа? — Ммм? — Ты психанула, потому что поверила мне? Ты могла бы просто послать меня. К чему эта исповедь? — Ну…гипотетически, это может оказаться правдой. Ещё раз «ого». — Знаешь, как я попала в полицию? Я хотела служить в следственном подразделении. У меня были блестящие рекомендации отовсюду, где только я могла их собрать, но…взяли меня только потому что я – черная мусульманка. Хотели разнообразить команду, — Сафаа не звучала расстроенной, скорее пустой. Она столько работала и теперь вынуждена работать ещё больше, чтобы увидеть хотя бы намёк на повышение за пивными пузами. Я сочувственно вздохнула. — Вау…звучит как… — Дерьмо, да. Говори как есть. Мне жаль. Действительно жаль, но что толку от моего сочувствия, особенно сейчас, когда мы постепенно замерзаем черт знает где. Мы с Сафаа были из бесконечно разных миров, а вот дерьмо для всех женщин пахнет одинаково. Я улыбнулась. Очень хотелось пошутить, но я не была уверена, что шутка, крутящаяся у меня на языке, подходит моей собеседнице. Ну, в любом случае, она прикована, верно? — Жаль ты не лесбиянка. Собрала бы служебно–разнообразное комбо. Повисло молчание. Да, пожалуй, не стоило. А потом Сафаа расхохоталась. Да так, что я едва её узнала. Это был глубокий, ничем не сдерживаемый хохот, и я вполне могла представить его в повседневной жизни. Увидеть, как она запрокидывает голову, как хохочет с открытым ртом, обнажив крупные белые зубы. Смех сопровождался стонами боли, но всё равно продолжал отталкиваться от холодных кирпичных стен и заполнять собой всё пространство. — Ребро! Ребро, Сафаа, прекрати смеяться! — я хотела быть строгой, но меня тоже разбирал смех. Истерика? Наверно, да и черт с ней. Так хорошо. — Ты когда–нибудь дошутишься. — Да, — я чувствовала, как по щекам бегут слёзы и скатываются по шее куда-то под куртку, — мне говорили. А знаешь, что? — Удиви меня. — Меня тоже взяли команду разнообразить. Сафаа охнула от боли, но продолжала смеяться. — А тебя за что? — А я лесбиянка. И мы обе снова взорвались неудержимым хохотом.

***

Кажется, Сафаа дремала. Мы потеряли счет времени, было сложно ориентироваться в почти полной темноте, но потому, как затекло и болело мое тело, кажется, что прошло уже несколько часов. Несколько часов плюсом к тем, что мы провели в отключке. Несколько плюс несколько и получается, что мы по прежнему ни хрена не знаем. У Альфреда нет шансов. Иногда бывает и такой сценарий, и привыкнуть к нему невозможно. Это липкая ледяная волна, звон в ушах, легкое онемение челюсти, через раз поступающий в лёгкие воздух. Шок, когда ты находишь пропавшего мёртвым, длится у матерых служивцев от тридцати секунд до двух минут, но покалывание в пальцах остаётся с тобой на весь день. Альфреда уже нет. Я ощутила этот шок, когда только увидела Леа. Я переживала за напарницу. В кризисных центрах бывает всякое, но всё же люди на глазах не умирают. Я не была уверена, что она с этим справится. А ещё я представляла Леа на больничной койке, укрытую тяжелым ватным одеялом, с капельницей в худенькой руке и приглушенным в палате светом. Она будет в порядке, однажды, и от этого мне становилось теплее. Зубы уже отбивали чечетку. Всё вокруг было ледяное, а измученное тело отказывалось вырабатывать тепло. Я тоже клевала носом, но понимала, что это не сон. Каждый раз, когда голова падала на грудь, перед глазами не только вставала ещё более беспроглядная тьма, но и полностью пропадал звук. Я понимала это лишь по продолжающей капать где-то в глубине подвала капле. Это — обморок. Мои секундные отключки затягивались, и в следующий раз, когда я открыла глаза, я уже совсем сползла на землю. Я подумала о том, что, должно быть, причинила боль Сафаа таким сильным натяжением, но к ужасу поняла, что протестов не слышу. Нельзя вырубаться, мы замерзнем насмерть. — Сафаа? Напарница не ответила. — Сафаа! Не молчи! — я что было сил рванула на себя наручники. К моему облегчению Сафаа застонала. — Не спи, слышишь?! Кинологи не успели уехать, нас ищут, мы тут не подохнем! — Успокойся, мисс драма, у меня сломано ребро, а не пуля между глаз, — голос Сафаа был едва различим, она держалась из последних сил, и я слышала, как стучат ее зубы. — Вам нельзя спать, офицер Мухаммад, — со всем доступным мне спокойствием попыталась подбодрить её я. — Во сне вы потеряете драгоценное тепло. — Я бы с удовольствием сейчас была бы прикована к пальме. Так и сделаю, пожалуй, как только выберусь отсюда. Рвану куда-нибудь, где необходимы солнцезащитные очки. — А как же дело? — Я думаю, уже подписаны документы о нашем отстранении. — Что?! — возмутилась я. — Если ты права, и Хойеру действительно надо вернуть тебя в Копенгаген, потому что ты оказалась умнее, чем он того бы хотел, то бумаги уже у него на столе. Гипотетически, если похищение подстроила наша полиция, то вся эта мышиная возня будет бесполезна, если, выйдя отсюда, мы продолжим вести дело. — Занятное у тебя представление о «мышиной возне» — передразнила я нравоучительный тон Сафаа. — Мне едва не проломили череп, но ты права, это мелочи. — Гита…на площади, рядом с ратушей, я видела, как за нами следила машина, я думала это сумасшедшие местные, но теперь не уверена. Но это не отменяет того факта, что мы строим обвинения на твоих очень хлипких идеях. — Я один раз летала в Пенсильванию. — Внезапный у тебя переход с темы на тему. — Просто послушай. Ты поймешь. Я уверенна. Там есть дыра — Сайлентгроу, очень похожая на наше нынешнее место обитания. Когда я только пришла в полицию, я была одержима идеей найти свою мать. Она страдала биполярным расстройством и пропала, когда я была совсем малышкой. В академии у меня был курс криминальной психологии, и тогда я узнала о влиянии сект на уязвимых и слабых людей. Я была уверена, если где и искать свою мать, то там. Я отслеживала все крупные происшествия, не только по Дании, а повсюду, куда могла дотянуться со своим уровнем доступа. Шесть лет назад в заброшенной церкви в Сайлентгроу случилась массовая резня. Выжила только одна девушка. Когда туда ворвался спецназ, она добровольно вскрывала себе вены, чтобы предотвратить конец света. Она настолько глубоко засела в своем безумии, что прожила три года в этом приходе, поклоняясь некому Зверю. Я хотела узнать имена и лица погибших прихожан. Я думала, что среди них могла быть мама. Поговорить с пострадавшей мне не удалось, к тому моменту, как я прилетела, девушку уже надолго закрыли в комнате с мягкими стенами. Но я вышла на детектива, которая вела это дело. То, что все видели в газетах и по телевизору, это верхушка айсберга, весь ужас поглотила цензура. После того, как я услышала историю из первых уст, я не спала неделю. С тех пор у меня есть два неприятных знания. Первое — если моя мать однажды увязла в подобном дерьме, то она уже совершенно точно мертва. И второе — фанатизм и идиотизм страшное сочетание, если в Сённер Эсне «Свободная» церковь скармливает младенцев какому-нибудь сраному Бабайке, я вряд ли удивлюсь. Я это к тому, что зачастую мотив может быть идейный, это не всегда деньги, власть или месть. — Пиздец. — Я не думаю, что Хойер завтракает младенцами, если мы об этом, но я думаю, что если через «Путь милосердия» проходит достаточное количество денег, то он просто бездействует. Прости, если я задела твои чувства. У меня абьюзивные отношения с религиями. Я не потяну тебя в это, но, чисто гипотетически, если нас правда отстранили, последнее, что я сделаю, это поеду к пальмам. Я буду рыть землю до посинения и только потом присоединюсь к твоему отпуску. — Значит, я присоединюсь к тебе рыть землю. Неверных карают, а за верную службу хрен кто наградит. Я лучше потеряю всё, чем буду продолжать топтаться на месте. — Мы про религию или уже про службу? Потому что если ты про религию, то здесь недостаточно сильно пахнет плесенью, чтобы я взялась с тобой за этот диалог. Сафаа весело фыркнула. — Я про всё. Мы помолчали. — Там, рядом с твоей теплой гипотетической пальмой, найдется место для меня? — я чувствовала, что снова начинаю терять сознание. И что на этот раз я могу не очнуться так быстро. — Мне очень холодно, Сафаа. — Конечно! — в голосе напарницы вдруг появились слезы. — Не спи, Гита! Посмотри по сторонам, какое красивое яркое солнце! У меня тут целая стопка комиксов и молочные коктейли с клубникой. Я взяла твои очки. Я видела, ты в офисе сидишь в очках за бумагами, но ты обязана внимательно рассмотреть этот выпуск Чудо-женщины! — Как…круто…— язык едва ворочался, я заваливалась на бок, натирая запястья Сафаа до крови. — Не спи! Я хотела прокатиться на ватрушке, вау, сегодня такая жара! Мы должны искупаться, а после я хотела бы поужинать в том открытом ресторанчике на берегу моря. Мне нравится, как развиваются прозрачные занавески на его террасе. Я слышала, как Сафаа стонет от боли, чувствовала, как щека с силой ударяется об ледяную землю, и как рот снова наполняется кровью. — Офицер Блом! Когда ситуация считается контролируемой?! — теперь в голосе напарницы была настоящая паника. — Когда…когда…каждый офицер… уже… дома, — механически, по уставу ответила я. — Офицер Блом, кажется, вы не контролируете ситуацию, — Сафаа нежно улыбается, склонившись надо мной. Я лежу у неё на коленях, прикрываю глаза от яркого солнца и наблюдаю, как она слизывает капельку фисташкового мороженого, что упала на её запястье. На ней красивая белоснежная блузка и белые хлопковые брюки, на лице огромные солнцезащитные очки. Я не могу видеть её глаза, но ямочки на её щеках всегда говорят о ней больше, чем она произносит вслух. Волны шумно ударяются о берег, над морем во всю глотку орут чайки, но меня ничто не раздражает, так прекрасен этот момент. В моей руке тает мороженое, я поднимаюсь с её колен и вытираю липкие руки салфеткой. Передо мной огромная стопка комиксов, и я смеюсь, это так в духе Сафаа. Что ж, я буду читать эту хрень вечно, если она ещё хоть раз улыбнется. Тело неприятно жжет, оглядывая свои ноги, я вижу, как они покраснели от солнца. — У меня в сумке крем, я говорила тебе, что идти под палящее солнце в мини шортах так себе идея? Говорила же, да? — Говорила, — передразнила я ворчливый голос Сафаа, а она снова улыбнулась, довольная своей правотой. Я мажу ноги солнцезащитным кремом и чувствую соль в воздухе, запах белоснежного песка, и вижу, как подрагивает пространство от стоящей жары. Ужасно хочется купаться, но от мысли, что раскалённое на солнце тело погрузится в холодную морскую воду, меня пробирает озноб, я вздрагиваю. — Неужели замёрзла?— со смехом в голосе спрашивает Сафаа. — Да, немного. Кажется, я впервые встретила реально холодное мороженое. — Это потому что ты умираешь, — всё с той же невозмутимой и пугающей улыбкой произносит Сафаа. — Что?! — От холода. Тебе надо наложить швы на голову, ты потеряла сознание и из тела уходят последние частички тепла. Ты умираешь, Гита, — она, всё так же улыбаясь, мягко берет меня за плечи и опускает себе обратно на колени, — спи, будет не так страшно. Солнце ослепляет, лицо Сафаа расплывается в мареве жары.

***

Лай собак вырывает меня из беспамятства. Сафаа продолжает на меня кричать, срывая голос, дёргая нашими сцепленными руками и охая от собственной боли. — Не спи, Гита! Не спи! Я слышу, как в подвал кто-то долбит кирпичную кладку, нас в этом склепе ещё и кирпичами заложили? — Они здесь! Нашли, мы их нашли! — среди всеобщего шума мой слух вырывает оттенки голоса Асгера и…Мадса? — Мы здесь! На помощь! Гите плохо! — А тебе прям хорошо, — едва ворочая языком, произнесла я, — вон как разоралась. Сафаа снова с силой дёрнула на себя наручники, я ойкнула от боли. Каменную кладку вышибли и в воздухе появился запах ещё не до конца затвердевшего цемента, пространство резко заполнил дневной свет, он больно резанул по глазам. — Сюда! — кто-то снова кричал, мое сознание опять уплывало. В образовавшуюся дыру первой проскочила взволнованная Леди, она подбежала ко мне и, скуля, принялась вылизывать мне лицо. Я из последних сил пыталась вернуть зрению фокус. В дыру в лучах дневного солнца просунулось лицо Лауритцена. — О, — я на силу фыркнула, пытаясь лёжа закинуть ногу на ногу, — офицер Лауритцен, вы сюда не пролезете, тут слишком мало места для вашего раздутого эго. Да, мне все ещё ужасно херово, но если мне выпадает шанс натянуть Мадсу трусы на голову, я обязательно его использую. В пробитом проеме появляется улыбчивое лицо Асгера. — Девушки, скорая уже в пути, не переживайте, мы сейчас вытащим вас отсюда. — Боже мой, — едва слышно, так, чтобы расслышала только Сафаа, произношу я, — уберите отсюда этого счастливого семьянина из рекламы майонеза, я согласна на Мадса. Сафаа сдерженно хихикает. Как здорово, что хоть кто-то разделяет мой убогий юмор. Согнув пополам, нас с Сафаа выводят на свет, перед тем, как вылезти через пробитую дыру, я обращаю внимание, насколько наспех сделана кирпичная кладка. Сафаа, облокотившись на плечи Хедеагера, едва переставляет ноги. Мне же наружу помогает выбраться Мадс. Дневной свет меня дезориентирует, и колени так и тянет к земле. Я привычно холодной головой прикидываю наши шансы на выживание. Скоро начало бы вечереть, температура упала бы ещё ниже, а, учитывая моё сотрясение и потерявшую кровь из-за порезанной руки Сафаа, возможно, на утро искать было бы уже некого. Как вовремя и как случайно нас нашли, какое же совпадение. Лицо Сафаа каменное и полное скептицизма, возможно ли, что она думает о том же? Я вижу, как Хедеагер накидывает на Сафаа термоодеяло и аккуратно сажает ее на землю рядом с нашим временным заточением. Полуразрушенный заброшенный дом, из под которого нас вытащили, снаружи выглядит менее зловещим, но меня всё равно прошибает холодный пот. Зубы стучат. Я неловко сажусь рядом с Сафаа. Всё её лицо разбито, верхняя губа опухла и посинела. Мне хочется её обнять, уткнуться лицом в грязную куртку и по детски расплакаться. Ко мне наклоняется Асгер и предлагает бутылку воды. — Наделали вы шуму, дамы, — Лауритцен накидывает мне на плечи фольгированную простыню, — вся округа на ушах стоит. — Оно и видно, — сухо отметила я, наблюдая, как кинологи подзывают к себе своих любимиц и берут их на служебные поводки. — Мы много пропустили? Альберта уже нашли? — Нашли, — тон Мадса безэмоционально–профессиональный, я не чувствую того шока, который должна, я понимаю, что этот тон значит. — Дерьмо, — Сафаа тоже понимает, она вытягивает руку из-под одеяла и аккуратно сжимает мою ладонь. — Как давно? — чтобы найти убийц, нужно зафиксировать время смерти, я мысленно прокручиваю в голове, как же мне теперь преподнести эту информацию несчастной Леа. — У вас не подходящий уровень доступа к этой информации, офицер Блом, — я слышу привычную издевательскую нотку соперничества в голосе старшего полицейского ассистента. — Простите? — я непонимающе смотрю на Мадса. — Вы, офицер, не забыли, что я ведущая следовательница этого дела? — Дела о пропаже, Гита. Теперь это дело об убийстве, и оно переходит под контроль моего отдела борьбы с организованной преступностью. Приказы о вашем отстранении уже подписаны комиссаром. Мы с Сафаа напряженно переглядываемся. Ох уж этот гипотетический сценарий. — Мне жаль, — так же равнодушно произносит Мадс. — Нихрена тебе не жаль, — зло шиплю я, чувствуя, как наливается ещё большей болью ломота в затылке. — У вас шок, вам здорово досталось, отдохните, с минуты на минуту приедет помощь.        — Ага, до свадьбы заживёт, — так же равнодушно произношу я и поворачиваюсь к Сафаа, даря ей слабую утешительную улыбку.              

***

И так я в отпуске. Впервые за десять лет. Но нет ни малейшего настроя на отдых. Напротив. Я сконцентрирована как никогда, я даже не чувствую страха от того, в какое же дерьмо себя затащила. Себя и Сафаа. Я чувствую предвкушение, жажду разгадать загадку, жажду добыть улики. Больше тех, что лежат сейчас на пассажирском сидении моей машины в жёлтой, ничем не примечательной папке. Эта папка разрушит столько жизней, что даже подумать страшно. В лесах Сённер Эсне всё ещё идёт ретрит городских сумасшедших, и я к нему присоединюсь. Я возвращаюсь в наш ночной кошмар. К центральному вокзалу Копенгагена подъезжает долгожданное такси. Рядом с водителем мелькает знакомый мне хиджаб. Я выхожу из машины и отправляюсь на встречу напарнице. Мы больше не команда, я больше ей не начальница, но я никак не могу отогнать от себя желание её опекать. Едва ли Сафаа нуждалась в чьей-то опеке, да и тем более в моей, с учетом того, насколько она меня сильнее, и тем не менее я всё равно подаю ей руку, чтобы помочь выйти из такси. Она дает мне руку из вежливости, ненавязчиво проводя пальцами по моему запястью, но большую часть веса переносит на трость. Так непривычно и странно видеть её в гражданском. Но, чёрт, эти карго сафари расцветки, пожалуй, могли бы свести меня с ума. Сафаа на больничном и на постельном режиме, но если нас что-то действительно с ней объединяет, это упорство. Или безрассудство, это как посмотреть.        — Для меня честь снова работать с вами, офицер Блом, — она сжимает мою руку в крепком рукопожатии, я едва сдерживаю себя, чтобы не заскулить от боли.        — Отставь формальности Сафаа, теперь мы просто…— я задумываюсь, подбирая слова.        — Партнерши? — с улыбкой предлагает она.        Я смеюсь.        — Да, хорошо, пусть так.        Я помогаю ей дойти до машины и аккуратно усаживаю в пассажирское кресло. Сафаа тут же берет на руки желтую папку.        За мной захлопывается водительская дверь, и пальцы принимаются нервно барабанить по рулю.        — Заглянешь? — в нетерпении спрашиваю я.        — Даже не знаю, — честно отвечает она, слегка сминая пальцами края бумаги. — Всё это немного дико.        — Да, так и есть.        Сафаа открывает папку и погружается в чтение. В машине царит гнетущая тишина.        — Я не понимаю, — напарница задумчиво покусывает губу. — Разве переводы Свободной языческой церкви в другие дома престарелых и детские центры нам что-то доказывают?        — Ты не туда смотришь, — я накланяюсь ближе, слегка поворачиваю к себе папку и веду пальцами по бесконечным цифрам. — Вот здесь, все счета из кризисных учреждений Оденсе уходят на один общий счет. А вот здесь, — я переворачиваю страницу, — с общего счета они уходят на три разных других. Видишь?        Она кивает.        — А вот на этот счет поступления переводятся реже, но всё равно регулярно, и суммы приличные. Кто держатели этих счетов? Где ты вообще это взяла, Гита?        — Ты вряд ли помнишь, и, возможно, мы обе ещё немного кайфуем под птср… Она сдержанно хмыкает. — Ты дошутишься. — Да, ты говорила, — я бодро подмигиваю, — там, в подвале, я рассказывала про пенсильванию. Я всё ещё поддерживаю связь с той следовательницей, что вела дело о Звере. Она часто в своей работе прибегает к…не очень законным методам. У нее высокий уровень доступа и пара теневых хакеров, которые когда-то работали на русскую разведку. Сафаа восторженно присвистывает. — Эти счета, — я снова веду пальцами по строчкам, — вот эти три, принадлежат детям комиссара Хойера, которые учатся в Филадельфии. А вот этот принадлежит женщине где-то в Орегоне. Угадаешь? Лицо Сафаа каменеет. — Лауритцен? — Верно. Женщина инвалидка, семидесяти пяти лет, предположительно его мать. Напарница брезгливо скидывает папку со своих ног и со стоном прячет лицо в ладонях. Я даю ей время ещё раз подумать над тем, куда мы ввязываемся. — Сафаа, я тебя ни к чему не принуждаю, ты можешь вернуться на свой больничный, я всё пойму. — Ты же понимаешь, насколько это опасно? Ты же не думаешь, что они просто спокойно будут наблюдать за тем, как мы похороним всю датскую полицию под слоем грязи, и не постараются прострелить нам башку за ближайшими кустами? Я мрачно киваю. — Ну хорошо. Чисто гипотетически…зачем тебе это, Гита? Ты попутно хочешь найти мать? Или из-за вашего упрямого бадания с Мадсом хочешь упечь его за решётку? Я немного размышляю. Действительно. Зачем мне это? Я прямо сейчас могу развернуться и увезти нас с Сафаа куда-нибудь к пальме и белому песку. Туда, где в наших руках будет таять фисташковое мороженое, и где мы будем часами проводить время на пляже. Потом мы вернемся к своей работе. Сделаем вид, что ничего не было, и продолжим жить дальше. Так зачем? Зачем рисковать карьерой, жизнью, свободой? — Пробиваю потолок твоих карьерных возможностей, разнообразная ты моя. Сафаа хихикает, как маленькая девчонка, но улыбка не касается глаз, она все ещё размышляет над своей ролью в этом. — Так что, мисс «Тройная угроза», вы станете моей партнершей в этом деле? Она открывает рот, немного молчит, а потом закрывает. — Да, да, я когда-нибудь дошучусь, — и, принимая её молчание за положительный ответ, я нажимаю педаль газа. Мы второй раз за последнюю неделю въезжаем на мост Большой Бельт. Вид всё так же прекрасен: густые тяжелые облака розовеют приближающимся рассветом. Только теперь атмосфера в машине не такая легкая и дружеская, как в первый раз. Сафаа сжимая наконечник трости, напряженно вглядывается в окно. Возможно, сейчас самое время? — Открой бардачек. — Что там? Ещё сюрпризы? — её голос полон яда, так всегда бывает, когда рушится привычная картина мира. — Этот тебе понравится. Она открывает бардачок, и ей на колени выпадает туго свернутый в трубочку журнал, перехваченный канцелярскими резинками. — Это…— я замечаю, как на левой щеке намечается легкая ямочка. — Ну, за десять лет у меня скопилось достаточно отпускных средств, чтобы позволить небольшой подарок для тебя. — Небольшой?! — голос напарницы срывается в восторженный писк, я довольно смотрю, как она трясущимися пальцами снимает с журнала резинки и расправляет старый, винтажный комикс о Чудо–женщине. — Гита, он стоит целое состояние! Я не могу это принять. — Можешь. Надеюсь, ты прочитаешь его до того, как нам прострелят башку за ближайшими кустами. — Чума-а-а! Я удивленно вскидываю брови, Сафаа с её словечками бывает такой внезапной, что я никогда не привыкну к тонне противоречий, что уживаются в этой женщине. Она расслабленно откидывается на спинку сидения и с детским восторгом погружается в чтение. Машина набирает скорость, я опускаю козырёк, чтобы восходяшне солнце не слепило мне глаза. Кто эта женщина? С неожиданным матом, хрупким сердцем, убийственным правым хуком и наивной любовью к историям DC? Служебно–разнообразное комбо? Кем бы могла стать я, рядом с ней? Ну, чисто гипотетически.