В гостях у Пикевича

Зонтожуев на усадьбу Пикевича смотрел с нескрываемым замешательством. Она нависала гигантской тенью, как предвестник грядущей бури. Душу его брал неизъяснимый страх, а на лице выступала испарина. Поместье возвышалось исполинских размеров, уходя острыми пиками в высь, протыкая и выпуская темные краски в когда-то лазурный небосвод. Темное, мрачное, какое только в самых дурных снах водилось. Он такого отроду не видал. "Что ж это за дела, куда не глянь, а всё сейчас на манер немецкий делается" — мысленно сетовал он, покачивая головой. Батюшка Николай Павлович такого дела ой как не одобрял, но куда уж тут зажиточным замоскворецким помещикам до дел государевых. Не то чтобы Зонтожуев сам лучше был. Он делает глубокий вдох, крестится и кланяется перед господом. — С богом, — Зонтожуев подходит к дверям поразительных габаритов и наваливается всем своим весом. Он совсем затрапезный и хлипенький, тяжко ему увесистые задачи выполнять. Таких как он раньше и удостаивали орденом Святой Екатерины: домашний совсем, в поле в жизни не пахала. Все-таки негоже ему, человеку образованному и грамоте обученному, работой грязной заниматься. Еще бы!... Вот че подумает, так только по полу со смеху и катайся. Как только в двери появляется небольшая щель, то он юрко пролезает внутрь. Захлопывается она с противным, длительным скрипом. Он аж подпрыгивает, сгибается в три погибели и встревоженно на ту глядит. Недоверчиво обменявшись с дверью взглядами, Зонтожуев выпрямляется и неловко переминается с ноги на ногу. — Боже мой, — тихо щебечет он, крутя головой в разные стороны. Да тут все огромное, в несколько раз больше него самого! Ого-го! Он порывается опять креститься, но одергивает себя... Может ну это всё, от греха подальше? Зонтожуева резко накрывает чувство надвигающейся опасности, остро коля где-то в области правой лопатки — преклонный возраст не за горами. Идея делать ноги ему кажется как никогда хорошей, а то стоит тут и трясется городничим перед ревизором. Он, чай, не совсем отчаялся. Что ж, вестимо. Он всегда мягкотелым был, трусливым. А атмосфера здесь давит своей незримой статусностью под стать сему поместью. Наверное, нужно и вправду идти обратно. Пока еще и не поздно, а то фантазия уже разыгралась не на шутку. Шустро развернувшись, Зонтожуев засеменил обратно к выходу, пока не услышал скрип половиц и грохот, который ритмично сотрясал стены. Ощущалось это, словно самое настоящее землетрясение. Стопы так и норовили оторваться от пола. Он резко остановился, захлопал глазами и мысленно замолился богу. О ужас, ужас, ужас, какой же ужас! Страх влиял на него не способностью открывать второе дыхание, а отсутствием возможности как-либо двигаться, будто бы это его могло спасти в случае опасности. С места он так и не сошел, пока не ощутил, что под ногами начала пропадать твердая поверхность. Громадная рука подняла его вверх, горячее дыхание опалило кожу, ветром трогая голубые волосы. Зонтожуев тут же поджал ноги, не решаясь что-либо говорить и даже смотреть на великана, пока тот продолжал вовсю на него глядеть. И зачем он сюда вообще явился? Дурья башка! — Извольте поинтересоваться, — раздаётся глубокий, басистый голос, от которого идут мурашки по коже и из тела исходит весь дух. Он сейчас в обморок провалится: Кто вы? Чем обязан визиту? — Я... Я... — пытается что-то сказать Зонтожуев, но его поднимают еще выше, выжидают какое-то время, а потом тащат к стулу с кучей бидермейеровских подушек. Он весь сжимается и все-таки находит смелость взглянуть на него. Зонтожуев теряется, пугается лишь пуще... Какой все-таки громадный! И смотрит грозно, как на недоросль какую. — Я Зо...Зонтожуев... Помещик... В-вот тут с долгой д-дороги... — Зонтожуев не придумал ничего лучше. Он, более не желая взирать в его лицо и совершенно не умея врать, переводит взгляд на длинный стол с угощениями: вино кометы, лимбургский сыр, пышные сайки в блюдцах... Все здесь казовое, а хозяин сего добра выглядел недобро — ипокрит ипокритом. Пикевич резко останавливается, хмурое выражение разглаживается. — Пардон, — Дрожащего Зонтожуева ставят на пол: Вы ведь в парадном. Разуйтесь. Голубоглазый смотрит вниз, сглатывает и старается лишний раз не дышать, как если бы каждое его движение и действо могли эхом отразиться от устрашающих стен. Он повинуется и тянется к сапожкам. Зонтожуев с божьей помощью стаскивает их с себя, встает на прохладный пол ногами в светлых, не предназначенных для пребывания в гостях носках. Где ж это видано, чтобы по приходе к кому-либо нужно было обувь свою снимать? Но Зонтожуев даже не задаёт вопросов, не сопротивляется, пусть мозг и плохо понимает, что сейчас вообще происходит. Его снова берут за одежду и осторожно садят на подушки. Зонтожуев сжимается и находит в себе способность сидеть с ровной спиной, которая от этого положения истошно ныла. Он вытягивается в тонкую струну и смотрит вперед стеклянными глазами, пока Пикевич переставляет его обувь в специально отведенное место. Делал он это с большим трудом, потому что сапоги совсем маленькие, кукольные. Они постоянно выпадали из рук и не хотели нормально стоять. Пикевича данное обстоятельство сильно злило, но вскоре задача была выполнена. Он довольно хмыкнул, выпрямился во весь рост, расправил широкие плечи, и взглянул на Зонтожуева, сидящего к нему спиной. — Не желаете отведать чаю? Или щей, раз Вы с дороги? — Улыбка Пикевича больше напоминает ехидный оскал. — Я... Я не отказался бы от чаю... — Лепечет Зонтожеув, пытаясь слиться со стулом. Он бы не отказался от того, чтобы оказаться у себя. И без чая как-нибудь проживет, а ежели очень захочется, то в трактир зайдёт. Всяко лучше, чем сейчас. Пикевич утвердительно мычит, отдаёт распоряжение принести им чаю с сахером и проходит за стол, подогнанный как раз под его размеры. Зонтожуев хочет верить в то, что чашку с блюдцем ему дадут не огромную. — Куда путь держите? — Пикевич пристально смотрит на Зонтожуева, отказываясь замечать, как он сейчас боится. Вопреки мрачному виду усадьбы и ее хозяина, тот, кажется, был не против гостей. Как думалось Зонтожуеву, он наверняка их съедает. Заманивает мутной доброжелательностью, отпаивает чаем и проглатывает, не разжевывая. А он кожа до кости, тут есть толком нечего, но чтобы зубы почистить сгодится. Голубоглазый лихорадочно пытается что-то придумать в ответ на, казалось бы, праздный интерес высокогабаритного помещика. — А мне... Мне по вопросам казен... То-есть финансовым надобно, в Петербург... Д-дело первой важности, никак не требует промедлений... Зонтожуев нервно оттягивает шарф в сторону. Ишь, чуть не оговорился. Хотел ужо заявить, что по делам государственным едет, но на что ему лишняя морока с пояснениями. У него так то и подорожной не было, что Пикевичу знать не обязательно. — Надо же? Прямо-таки в столицу? Дело неплохое. — Мне в банк заемный надо... — Так в Москве тоже есть, да и ближе она гораздо. Ничем не хуже столичных. — Да вот мне... Мне... Еще родственников нужно навестить... А так двух зайцев разом... Неловкий разговор прерывается звоном принесённых им чашек. Мольбы Зонтожуева были услышаны и ему вручили маленькую. Пикевичу, к слову, тоже. Брать сайки из пиалы в качестве закуски Зонтожуев не стал. Он эту большущую булку съесть не сможет. Не влезет попросту. Пикевич хватает своими огромными пальцами миниатюрный сосуд и отпивает, что выглядит донельзя забавно. Только вот Зонтожуеву сейчас вовсе не до смеха. Он спасительно цепляется пальцами за чашку, но почти сразу же убирает. Кипяток! А Пикевичу хоть бы хны, он наверняка эти чашки тоннами поглощает. Голубой берет блюдце и дрожащими пальцами отливает немного чаю туда, чтобы потом взять его в руки и тщательно подуть. По нему опять ползет изучающий, внимательный взгляд. Его разглядывали, словно заморскую диковинку. — П-помилуйте, сударь... Вы столь пристально на меня глядите... М.. Может-с вас что-то интересует-с?... — Авенантненький Вы. — Авенантненький? — Зонтожуев краснеет. Это он блезиру ради сказал или абсолютно серьёзно? — Авенантненький, — Пикевич, ничуть не смутившись своей прямолинейности, кивает. Вопреки сказанному на лице написана надменность. — Вы мне, право, льстите... — Нет. Не льщу, — Пикевич беззастенчиво отпивает еще немного, ведет плечами и улыбается своей парадной, клыкастой улыбкой, больше напоминающей оскал. Жутко. Зонтожуев потирает руками края узорчатого блюдца. Становится больше странно, чем страшно, но ему даже приятно становится. Авенантненький, значит-с... Надо хотя бы извиниться за нежданный визит. — Прошу п-простить, что я наведался к Вам столь неожиданным образом. Я ведь... Н-никак не затрудняю Вас?... — Ничуть, — Видимо, Пикевичу пришелся по нраву скромный и пугливый характер Зонтожуева. Да и крохотный он совсем, до потешного любопытный. Пикевич далеко не всегда снисходителен к нежданным гостям, даже мог выгнать, не взирая на всё правила приличия... Он хищно прищуривает большие, почти кошачьи глаза. Зонтожуев ему определенно импонирует. Его выгонять будто бы не комильфо. Смешной. — Вы ведь, — ровным тоном начинает Пикевич, осматривая Зонтожуева. Не было нужды оглядывать его с ног до головы, он целиком и полностью в его поле зрения: наверняка устали с дороги. Я прав? — Не то чтобы, но... — Зонтожуев ощущает на себе взгляд, от которого готов на любой вопрос ответить беспрекословным, покорным согласием. Так, впрочем, и случилось: Д-да, это так... Почему-то он был уверен, что Пикевич ждал именно такого ответа. И, судя по всему, попал в цель. Пикевич ставит чашечку обратно на стол, утирает рот рукавом... — В таком случае прошу пройти за мной. Я Вам покажу... Более подходящее для отдыха место, — он хмыкает и, не дождавшись отказа или согласия гостя, берёт его за одежду, поднимая над подушками. Зонтожуеву приходится в срочном порядке опустить чашку с недопитым чаем. М-да. Домой он, судя по всему, попадёт ещё не скоро.