Секс состоит из

Жизнь состоит, как известно, «из черных полосок, белых полосок и смеющегося Шастуна» — Антон хорошо помнит время, когда была сделана эта фотография. И, хотя в тот год между ними толком еще ничего не было, он считает, что все началось именно тогда.   По крайней мере, черные полосы — точно.   Нет, жаловаться, конечно, не приходится, и, попади Антон снова в весну двадцать четвертого, где они наконец объяснились, он сделал бы все точно так же, только, может, заставил бы голос не дрожать.   Хотя кого он обманывает? С Арсением всегда что-нибудь дрожит — не голос, так коленки. Как и сейчас.   — Арс?   — М-м?   — Хочу поговорить.   Момент выбран идеально. Завтра никуда не надо, сегодня тоже уже никуда не надо, Арсений валяется на второй половине дивана полуодетый, довольный и в прекрасном расположении духа. Фильм уже досмотрен, вреднючая, но вкусная пицца доедена, и даже кончить они оба уже успели. Кончить — потому что сексом назвать это романтическое взаимодействие у Антона не поворачивается язык.   Собственно, в том и вопрос.   — Когда мы займемся любовью наконец? — вытаскивает Антон из себя не очень подробную, но зато прямую формулировку.   Потому что трястись и волноваться он уже устал, и, хотя и сейчас немного потряхивает, смелый шаг напрашивается сам собой. Антон мысленно скрещивает пальцы — хоть бы не оказалось, что Арсений категорично и совершенно бесповоротно не любит анальный секс. Любую другую причину можно будет преодолеть.   — В смысле — займемся любовью еще раз? — подмигивает Арсений и тянется шаловливо к его бедру.   Ну конечно, как будто бы не понял.   — Нет.   Руку приходится убрать.   — А как?   — Ты знаешь.   — Не знаю.   — Нормальным сексом трахаться хочу! — почти обижается Антон. — Тебя в себе хочу, как еще сказать, Арс?   В глазах напротив только внимательная теплота, даже снисходительная какая-то, будто бы он сморозил несусветную чушь или ванильную глупость. Смотрит на него, как на котенка, и молчит.   — Ну? — Антон ерзает. — Не понял? Ты. Твой член прямо в моей ж…   — Понял, понял.   — Ну а чего тогда?   Арсений снова молчит и умилительно улыбается, наклонив голову для пущего эффекта, специально будто. Зараза.   — Арс, ну правда, — тяжелый вздох выходит из легких с каким-то присвистом, — ты даже не говоришь, в чем причина, я тебе не нравлюсь?   — Нравишься.   — Может быть, тебе такой секс не нравится? Нет, я понимаю, ничего страшного. Если тебе это противно или еще что-то, то у нас такого не будет, будет дрочка с минетами, это же вообще не важно — как, важно с кем. Я же не типы секса люблю, а тебя в них! И без них, потому что даже если их не будет совсем, будешь же ты…   Антон так тараторит, что не сразу понимает, что именно он сейчас сказал. Они официально вместе около полугода всего, и, несмотря на изнурительно долгую общую историю, в которой и ежу было понятно, что они влюблены, и влюблены взаимно, тем не менее словами через рот еще никто этого не произносил.   — Я тоже люблю тебя, Шаст, — отзывается Арсений.   Вот так вот просто, как будто бы про пиццу говорит.   — И я, — растеряно повторяет Антон, ощущая, как щеки ползут к ушам — ни с чем не сравнимое чувство. Еще немного, и уплывающее лицо начнет вполне осязаемо трещать.   — И ты.   Арсений, тоже смущенный такой откровенностью, тянется за нежным поцелуем, и Антона выбрасывает в романтическо-сентиментальную вселенную в ту же секунду, вычеркивая из повестки дня любые вопросы, любые проблемы, выбрасывая из головы вообще все.   Только он, Арсений и эйфория проговоренной вслух взаимности.  

***

 

Через пару недель он спрашивает снова, потому что проблема, конечно же, никуда не делась. Но на этот раз Арсений просто уходит от ответа, даже не маскируясь, что делает это осознанно.   А Антон все еще хочет полноценного секса, поэтому начинает перебирать все способы подряд. Пытается говорить намеками, потом метафорами, манипулирует (безуспешно), провоцирует (вызывая только ту же самую котячью снисходительность), претенциозно заявляет напрямую, в конце концов.   В ответ на очередной дерзкий выпад Арсений зажимает его в углу между кухней и ванной — буквально, прямо в углу — и крышесносно отдрачивает, ярко и напористо.   Антону даже кажется, что тот ростом становится внезапно гораздо выше, а в плечах — шире, и взгляд у него будто темнеет тоже, хотя за те мгновения, что глаза Антона способны воспринимать реальность, не закатившись в растекающееся внутри удовольствие, понять, не иллюзия ли все это, очень сложно.   — Ты, — говорит Антон, как только возвращает себе способность соображать, — прикольный, конечно, когда вот так типа доминируешь. И это все очень круто! Но я не игр с контролем хочу, я хочу анальный секс.   — Но хорошо же? — бормочет тот, выцеловывая невесомо шею, в которую только что чуть ли не впивался.   — Хорошо, — сдается он, запрокидывая голову снова.   Чертов Арсений опять его отвлекает.  

***

 

Антон учится принимать эти «черные полосы», раз уж из них состоит жизнь.   В конце концов, ему действительно грех жаловаться — работа прет, дома все хорошо, чувствует он себя замечательно, даже этим смешным недо-теннисом начал заниматься, не без благотворного влияния самого Арсения, кстати.   Но секса хочется ужасно сильно! И он забил бы уже давно, как и обещал, но загвоздка в том, что Арсений не говорит четкого «нет». Более того, его глаза всегда говорят четкое «да».   Впервые заметив это, Антон меняет тактику.   — У-ух, как хорошо хрустнуло! — с наслаждением мычит он, выгибаясь дугой с высоко поднятыми руками. — О-о, да-а…   Пользуясь тем, что в офисной переговорке нет никого кроме них двоих, Антон выпячивает задницу, наклоняясь все сильнее, а уперевшись ладонями в подоконник, совсем проваливает поясницу вниз.   В этих легких светло-серых штанах все обтягивается как надо — Антон дома перед зеркалом репетировал — и, поиграв поочередно для большего эффекта длиннющими своими ногами, он смотрит искоса на сидящего сбоку Арсения.   Неподвижно застывшего с телефоном.   — Спину бы размять, — мурлычет Антон, — покажешь что-нибудь из твоей этой гимнастики?   Тот ничего не говорит, только скользит взглядом по ногам снизу вверх и медленно сглатывает.   Так Антон понимает, что и белые полосы существуют тоже.   Арсений явно его в этом смысле хочет, по глазам видно. Причем буквально — зрачки расширяются каждый раз, когда он подхватывает под бедра залезшего к нему на колени Антона. Так, будто бы следующим движением собирается усадить плавно и нежно — прямо себе на член.   О, Антон был бы рад, но хуй там, как говорится, плэвэл.   Арсений осторожничает, осекает себя. Однажды во время очень горячего совместного душа он случайно проводит кончиками пальцев Антону прямо по ложбинке, видно, забывшись, но сразу же делает вид, будто бы собирался просто пожмакать половинки и промахнулся — с кем не бывает, правда?   В другой раз, во время минета, поднимаясь языком к головке снизу вверх, как он обычно любит, вдруг машинально давит согнутыми пальцами под яичками, пульсирует, толкается ритмично, и Антон, охуевший, вскидывает бедра, не веря даже такой радости, но подаваясь навстречу. Арсений, осознав, в чем дело, тут же возвращает руку на член. Без нее он упадет, конечно, а как же.   Антон теперь не наступает — кродёться, как дракон из старого фильма про кунг-фу. Или это был тигр?   Лучше бы тигр, у него тоже есть полосы, черные и белые. Антон решает, что в его необычной ситуации и тигр должен быть необычным, альбиносом, как минимум, а как максимум — реально иметь выдержку воина кунг-фу, потому что перегибать нельзя. Если перегнуть — то вместо тигра будет зебра. Перегнутая, как антилопа гну.   В попытках соблазнить Арсения Антон фокусирует внимание на своей пятой точке сильнее, чем когда-либо. Выбирает придирчиво брюки, перемеривая съемочный шмот по сто раз и расстраиваясь, что на его странной фигуре ничего нормально не сидит. В те редкие моменты, когда они проводят вечера вместе, самоотверженно вызывается готовить ужин, пританцовывая нелепо, но вполне однозначно и преимущественно только одной частью тела.   А потом заявляет, что он теперь не большая ложка, а маленькая, и решительно забрасывает на себя арсеньевскую руку каждый вечер перед сном, рассчитывая наткнуться правильным местом на утренний спонтанный стояк.   Арсений только шумно вздыхает. Он явно все чувствует, но сдерживается даже в физических реакциях, неизвестно как потом сбрасывая это излишнее напряжение, которое неизбежно копится день ото дня.   Так проходит длинная осень.  

***

 

— Я соскучился, — говорит Антон вместо приветствия, мягко увлекая своего ненаглядного прямо с порога в глубь квартиры.   — Прям вот так? — хихикает Арсений и колеблется чисто для вида, а сам не глядя скидывает с себя все лишнее прямо на пол.   Конечно вот так. Они не виделись долгий зимний отпуск, вчера виртили, а сегодня секстились, пока кто-то ехал в Сапсане. А с дороги Арсений никогда не бывает уставшим, так что Антону хочется его хорошенечко устать.   Он не мешкая стягивает чужие джинсы и свои домашние штаны, забирает по пути с кресла подушку, и они одновременно почти опускаются: Арсений — на диван, Антон — на пол.   Усаживается на подушку, вытянув удобно ноги, не выпендриваясь совершенно, потому что боль в коленях никому не нужна, и нетерпеливо поглаживает арсеньевские бедра, ожидая, пока тот развернется привычно вполоборота.   В голове возникает мысль, что они вдвоем — отличная команда, слаженная и сыгранная, даже в таком деле, как минет. Надо же, так странно, почти кринжово, но ужасно приятно это осознавать.   — У тебя такой голодный взгляд, — шепчет Арсений.   — Себя бы видел!   Антон не тормозит, пододвигается ближе и сразу обхватывает губами головку, мягко перехватывает поглубже, обводит по кругу языком. Как же он скучал!   Кто бы что ни говорил, Антон готов спорить, что минет — это что-то на высокодуховном, и дело даже не в идее подарить удовольствие или насладиться им. Это просто охренительно классно — обнять губами горячий, твердый член, поместить его внутрь себя, до упора, нежно сжимая где-то почти в горле, ощущая это особое единение. Момент, когда вы ближе, чем когда-либо.   Все это так сладко и долгожданно, что Антон, хотевший было помучить его подольше и растянуть процесс, ускоряется, заслышав рваное дыхание — Арсению тоже не терпится, — и отдается ритму, кайфуя сразу от всего.   — Сейчас, — предупреждает Арсений, и он, кивая в такт, способен только на:   — М-м.   Сегодня отстраняться не хочется, хочется быть максимально близко, и он пропускает еще глубже, чувствуя три длинных толчка подряд — Арсений всегда кончает так.   И откидывается спиной назад, не сводя глаз с Антона. Наверное, хочет понять, как ему помочь.   «Джентльмен ты мой», — любовно говорит Антон про себя, потому что рот у него до сих пор занят и освобождать его он не собирается.   За пару движений доводит себя рукой, зажмуривается, мягко прокатывая на языке еще не опавший член, и кончает со стоном, звучащим где-то глубоко в груди.   Сердце не унимается потом долго и стучит-стучит-стучит в голове даже тогда, когда они валяются в диванных подушках, отдыхая.   — Почему ты любишь именно так… — Арсений делает паузу, — заканчивать?   Он рассеянно водит кончиками пальцев по его голой груди, и из-за мурашек не сразу получается ответить.   — Я просто люблю тебя в себе.   Подумав, Антон добавляет:   — И это не намек, Арс. Я не хочу больше до тебя докапываться с сексом, пусть будет как будет. Море в этом году промыло мне мозги, прости, что доставал тебя.   О том, что он намотал в отпуске сто миллионов километров по пустым пляжам, чтобы это понять, Антон, конечно, не скажет. Он — затаившийся тигр. Или то был дракон?   — Это я тебя заморочил, — Арсений оставляет невесомый поцелуй у виска, — прости и меня тоже. Надо было сразу сказать нормально словами.   — Что ты не любишь анальный секс?   — Да нет, почему. Люблю.   Антон поворачивается и вопросительно выгибает бровь.   — Я просто не хочу, — вздыхает Арсений, — чтобы тебе было плохо или неприятно, все-таки ощущения специфические, и я боюсь, что ты разочаруешься и в сексе, и во мне, и…   — А то я не знаю, какие там ощущения, — фыркает Антон, — и вовсе не неприятные. Очень даже и приятные.   — Знаешь? Откуда?   — В смысле — откуда?   — Ты говорил, у тебя не было секса с мужчинами, — озадаченно говорит Арсений, — до меня. Вроде бы?   — С мужчинами — не было. Но вот с Джимми, Джонни и Томми — очень даже да.   Ради этого сложного выражения на арсеньевском лице можно было бы потянуть подольше самодовольную паузу, но Антон все-таки не изверг.   — У меня есть игрушки, Арс, ну, — со смешком признается он. — Я знаю прекрасно, что это, как это и вообще. Но игрушки — полная фигня по сравнению с тобой, и я ужасно сильно тебя хочу. Давно хочу. Поэтому если эта причина — единственная, то побежали ебаться прямо сейчас, потому что это ерунда, а не причина!   Для верности он звонко чмокает Арсения прямо в кнопку-нос.   — Ты дал имена игрушкам? — спрашивает тот.   — Это все, что ты услышал? — делает Антон попытку, хотя очевидно, что тот все понял как надо.   — Джонни? Джимми? Серь-ез-но?   Антон закатывает глаза, ощущая, как по лицу ползет румянец. Зря рассказал! Он теперь от этого жука не отвертится, стопудово ведь заебет, и будет потом среди хэштегов опять стоять что-то такое, от чего впору под землю проваливаться.   Но сначала — в объятия.  

***

 

После еще одного, более обстоятельного разговора и парочки подъебок по поводу имен сегодняшний вечер был лишь вопросом времени. А еще совпадения графиков и самочувствия, потому что заботливый Арсений был скептически настроен даже после того, как узнал о размерах Джонни — сто раз потом спросил, не передумал ли Антон.   А Антон не то что не передумал, он бегал, как ужаленный, и, кажется, морально готовился все дни до назначенной даты, будто это снова выход важного, самого первого пилота или какая-нибудь свадьба вообще.   Осознав это, он замирает прямо у себя в ванной в самый разгар уже не-моральной подготовки и думает: «Ну, впрочем, свадьба и есть». Большой шаг, как-никак. Значимый.   А еще Антон думает, что он кринж и мозг у него кринжовый, потому что в голове крутится опять эта присказка — про то, из чего состоит жизнь. Только сейчас она — из черной пробки, прозрачной смазки и волнующегося Шастуна, одной штуки.   Как бы ничего не испортить.   А еще ведь наряд!   — Вау, — искренне говорит Арсений и ровнее садится на кровати, когда он спустя минут пятнадцать заходит в комнату и мнется неловко на пороге, — просто вау.   — Нравится?   Антон закусывает губу, потому что стоять под этим взглядом непросто — он буквально чувствует кожей восхищение, которое испытывает сейчас Арсений, и это возбуждает и смущает одновременно.   И кто бы сказал ему всего пару лет назад, что он будет уметь вот так — быть обезоруженным и уязвимым, но залюбленным полностью, с лихвой занеженным, встреченным с распростертыми объятиями, даже с этой странной своей сексуальной фантазией.   — Не слишком по-женски? — на всякий случай спрашивает он.   — Дурак, что ли, — беззлобно фыркает Арсений, — иди сюда.   Антон шагает ближе, касается протянутой к нему руки.   — Ты очень красивый мужчина, — твердо говорит Арсений, — самый. Самый красивый в мире мужчина, в охренительном… кстати, что это?   Он касается пальцами плотного черного пояса.   — Кажется, портупея.   — Это шелк?   — Шелк. Но я вторую часть, похоже, неправильно нацепил вообще.   — Пофиг, — говорит Арсений, подаваясь ближе и целуя его в живот прямо над поясом, — все равно охуительно красиво.   Антон рад. Эта странная недо-портупея просто прыгнула ему в глаза в секс-шопе, приглянувшись как раз идеальным балансом: никакой типичной для портупей жесткой кожи и при этом без кружева, просто нейтральная и минималистичная шелковая лента с мягкой матовой фурнитурой. Чтобы подчеркивать рельеф тела, ненавязчиво намекая, в каких направлениях можно гладить и целовать.   Но Арсению не нужны направления.   — Не передумал? — спрашивает он еще раз, нежно глядя прямо в глаза.   Антон качает головой:   — Только, наверное, эту штуку лучше снять.   — Эту? — Арсений, улыбаясь, кивает на трусы.   Пока они валятся на кровать и выпутывают Антона из портупеи, по пути похихикав, что он как подарочек в ленточках — аккурат на четырнадцатое февраля, возбуждение было спадает, как и волнение, но стоит Арсению нависнуть сверху, и весь смех выбивает напрочь.   Антон замирает под ним на коротком вдохе.   «Что я сегодня как трепетная лань, в самом-то деле», — думает он, но не собирается ругаться ни на себя, ни на это ощущение.   С Арсением можно быть кем угодно, испытывать весь спектр эмоций — от звериного и бешеного «да давай уже трахнемся, блять» до нежного, почти заикающегося «мой любимый, любимый», как на каком-нибудь первом курсе, в какой-нибудь первый раз, когда понимаешь — что вот оно, уже сегодня, и от предвкушения трясется мелко все тело целиком.   А самое интересное — что одно другому не противоречит, потому что все это о любви. И так — можно. Здесь и сейчас.   — Доверие полное, Арс, — шепчет он в губы напротив.   — Просто хотел сказать тебе, что я очень, о-очень сильно тебя люблю.   Поцелуй получается долгим.   Антон закрывает глаза, потому что мир кружится калейдоскопом, или это просто гирлянды мигают, потому что они, как два сентиментальных дурачка, так и не разобрали елку. Первую елку в этой квартире, первую елку, которая существует только для них двоих.   Арсений руками блуждает по телу, так знакомо и привычно, но в этот раз еще осторожнее, еще мягче, будто бы каждое прикосновение нужно обязательно запомнить, записать тщательно и как следует прожить.   Антон меняет их местами, жадно лезет в шею, вытягивает Арсовы руки вверх, плотно, но не сильно окружая пальцами запястья — они чувствительные, он запомнил это уже очень давно. Около ключиц становится заметен запах, тонкий, приятный, не разобрать, что это такое, но Антону очень нравится, и он лижет длинно в сторону уха, прижимая язык плашмя, зная, какую реакцию вызовет.   Арсений хрипит где-то в груди, обхватывает его руками, крепко, но не сильно совсем, и меняет их местами снова, ложась быстро и точно сверху так, чтобы проехаться с нажимом пахом о пах.   Своего громкого стона Антон даже не стесняется.   Это самый чистый кайф, в одном простом движении, это концентрированное и страстное желание, которое увидеть со стороны невозможно — оно внутри отражается, как в зеркале, будто бы кто-то нажал на клавишу рояля, а ты — струна.   Арсений спускается вниз, зацеловывая все подряд, цепляя мимоходом стоящие уже почти болезненно соски. Рисует языком тонкую линию внизу живота, распрямляется, стягивает совершенно не нужные уже трусы с них обоих и, медленно сглотнув, ведет своими теплыми ладонями по ногам вверх.   Дзынь! Антона снова выгибает струной.   А ведь еще ничего не происходит из того, что они никогда не делали. Очуметь.   — Ты меня изводишь, демон, — стонет Антон спустя еще две с половиной вечности мучительно сладких ласк.   Арсений даже не отрывается от заглаживания устроенной у него на плече Антоновой ноги.   — Потому что, — бормочет он, целуя косточку, — любить Антона — это значит любить всего-о-о Антона, — растягивая слова, он почти мурлычет, пока бежит рукой по внутренней стороне бедра вниз, — всего Антона. А не только член.   И, сжав пальцы у основания, ведет ладонью по всей длине, а потом накрывает финальным штрихом головку.   Антону кажется, что он сейчас умрет.   — Тише, тише, — реагирует Арсений, — сейчас.   Не дожидаясь, пока он найдет смазку, Антон переворачивается и встает в очень странное подобие четверенек — будто бы морская звезда боится коснуться пузиком песка, балансируя на ножках, но сейчас так пофиг, честное слово.   Подсунув под него подушку, мистер забота Арсений замечает наконец, что тот не зря так долго торчал в ванной.   — Даже так? — хмыкает он, касаясь простого черного стоппера.   Антон только безмолвно приподнимается выше, молясь, чтобы он уже заменил эту дурацкую пробку тем, чему там внутри сейчас самое место.   Тот и правда ее вынимает, но все равно медлит, осторожно поглаживая снаружи еще с минуту, и только потом погружается неглубоко, добавляет смазки, кажется, даже перебарщивая, но Антон уже особо не соображает. У него весь мозг теперь как этот чертов рояль, на котором играют сразу и тигр, и дракон, и даже зебра-гну, а он чувствует внутри себя пальцы, настойчивые, но нежные, и это охуенно, но так мало!   Так мало!   С протяжным стоном он ритмично подается назад, прогибаясь в спине, и не понятно, откуда берется такая гибкость, и как-то это вообще все странно, но с Арсением — можно, и так и эдак, можно абсолютно все.   — Ты просто охренеть, — говорит тем временем Арсений, свободной рукой гуляя по бедрам, сжимая икры, — ты так реагируешь! Ты как там вообще, живой?..   Он вынимает пальцы, вызвав у Антона недовольный стон, наклоняется сбоку, опираясь на локоть, подползает ближе к лицу.   Совершенно не стесняясь своей расплющенной по простыне физиономии, Антон пытается сфокусировать на нем взгляд. Голубой радужки почти не видно, зрачки здоровенные, как лошади, хотя у него самого глаза наверняка не лучше.   — Ух, ебать, — подтверждает гипотезу Арсений.   — Ебать, — шевелит Антон одними губами, — меня. Арс, ну.   Тот кивает со всей ответственностью, мол, «сейчас-сейчас, качественно все сделаем, как заказывали», неуловимо быстрым движением раскатывает презерватив, делает последнее движение пальцами внутри, чтобы убедиться точно, что можно, и, услышав нетерпеливый уже стон, пододвигается совсем близко.   Дыхание сбивается.   Наверное, серфер, впервые поймавший долгожданную волну, чувствует себя именно так — упруго, плотно, в какой-то идеальной точке равновесия, когда тебя одновременно куда-то несет, но ты почти не двигаешься, а вокруг тебя — бездна из пронзительного синего, как самые любимые на свете глаза.   Арсений входит медленно, даже чересчур осторожно, но это уже не важно — он наконец внутри, и Антон был прав — это совсем другое. Бесчувственный силикон, даже самый дорогой и реалистичный, не идет ни в какое сравнение с настоящим членом, горячим, крепким, еще и чьим!   Антон — не дракон и не тигр, он — прибитая солнцем саванны зебра, с разъезжающимися ножками и глазами в кучу, такая полосатая и просто преступно счастливая, и за весь этот психодел ни капельки не стыдно, потому что у нас здесь речь идет про нежности…   Мозг плывет.   — Все хорошо? — Арсений оставляет поцелуй на шее сзади, и член внутри сдвигается от этого маневра, вызывая еще большее удовольствие.   — Заепиздато, — выбалтывает Антон, и они синхронно мелко хихикают, а потом стонут наперебой, потому что один сжимается, а второй, дернувшись, делает первый маленький толчок.   Вообще непонятно, сколько это все уже длится. По ощущениям — пара веков, на деле, скорее всего, несколько минут, но, каким бы ни было время, его хочется остановить прямо здесь и сейчас.   Там, где Антон плывет в океане, поддерживаемый сильными руками, где он гладит и целует все, до чего дотягивается, иногда — прямо в дышащие жаром губы; где его качественно, размашисто и очень-очень хорошо втрахивают в кровать, в подушку, просто в воздух; где он и сам — как воздух.   Оказавшись лицом к лицу, он узнает своего Арсения. В темноте глаз, в сведенных вверх красивых дугах бровей, в мокрой насквозь челке, которая совсем и не челка, но ему красиво все, как ни постриги.   Он гладит напряженные плечи, шею, смотрит, как тот облизывает губы, прежде чем его поцеловать, и совершенно не представляет, как он раньше жил без него, как вообще жизнь могла существовать, пока они были не вместе? Из чего, если не из этого, состояла вообще жизнь?   Поразительно.   — М? — спрашивает Арсений.   — М, — понятливо отвечает Антон, переставая себя сдерживать.   Тянется ладонью вниз, обхватывает член пальцами, хотя тот и без того уже оверстимулирован, и спустя пару секунд мир пропадает.   И океан, и рояль, и дракон — все пропадают.   Арсений добирается до этой пустоты через три своих финальных толчка, немного позже него, и, падая рядом на кровать, как-то так удачно его обнимает, вот прямо как надо, что Антон машинально выхрипывает что-то вроде:   — Спасибо, боже…   — Я Арсений, — тихо говорит в ответ тот, тяжело дыша.   Повернув в его сторону голову, которая весит сейчас как чугунный дирижабль, Антон вдруг ловит самую безумную из всех этих серферских волн.   Шутка ерундовая и совсем не разъебная, и вообще это не шутка, а прикол из разряда «самолет летел-летел и улетел», но у Антона — настоящий катарсис, он счастливо в ахуе, он влюблен до смерти и отчаянно жив.   — Ты в порядке?   Антон уверенно кивает, одними губами говоря: «Мне охуенно», и тот поймет, скорее всего, не зря же они столько тренировались общаться беззвучно.   Но он все еще смеется и плачет одновременно, и, наверное, это выглядит странно, потому что Арсений с подозрением щурится, но потом улыбается тоже.   — Козел, — говорит он, и это громче, чем все в мире «люблю», — чего ты смеешься?   — Ты не понимаешь, что я понял, — вытирая глаза, ноет Антон в попытке успокоиться.   — Что ты понял?   — Я понял то, что ты не понял.   — А я что не понял?   — А ты всегда понимал, а я не понимал. — Слова путаются, и он подкатывается ближе, закидывает на Арсения ногу, руку, целует коротко и лениво.   Истерика вроде проходит, но сил совсем нет.   — Ты говорил, что жизнь состоит из черных полосок, белых полосок, и все такое, помнишь?   — Говорил, — кивает Арсений.   — Это какая-то, как ее там… рекурсия, вот.   — Че?   — Рекурсия, — повторяет Антон, — это значит, что весь мир вообще, целиком — состоит из этих полосок и смеющегося меня. Даже секс. Видишь, и я ржу, и эти вон, — он шарится рукой по кровати, чтобы нащупать одну из лент брошенной портупеи, — полоски…   — Не улавливаю, мой хороший, — устало и как будто бы пьяно говорит Арсений, закидывая на него свою ногу тоже, и эта соблазнительно удобная сплетенная из тел поза грозит им немедленным сном, — и что эта твоя рекурсия значит?   — Что я очень тебя люблю, — бормочет Антон куда-то ему в плечо и улыбается, ощутив ответный поцелуй прежде чем заснуть.  

***

 

Конец.