Контрапункт

Откуда-то снизу доносится музыка и чьё-то пение, обрывки разговоров и звуки шагов. Ост-ин-Эдиль, будто мягким покрывалом, окутан розовато-золотым светом. Это фонари, или последние отблески заката, или его сияние разливается вокруг, повсюду проникая, накрывая город, кружа голову. Или это последний бокал вина был лишним и лучше уйти к себе, потому что ночь подкрадывается с запахом цветов, дальним плеском реки, пением соловьёв. Да, последний бокал был лишним, но так не хочется уходить с балкона, откуда можно любоваться городом, прислушиваться к обрывкам разговоров, пению, шагам. Смотреть на того, кто стоит рядом и покачивает бокалом, в котором ещё осталось немного вина. Так близко — нужно лишь протянуть руку, чтобы коснуться его лица, чуть податься вперёд, чтобы поцеловать его полуприкрытые глаза, провести ладонью по волосам, наслаждаясь его теплом и его близостью, которая вдруг стала возможна. — Не пора ли уйти? — голос Аннатара разбивает чары, и Келебримбор как будто открывает глаза после чудного сна. — Ты прав, пора. Но, — Келебримбор накрывает его ладонь своей, чувствует, как его пальцы вздрагивают, — ночь так хороша. Разве ты не хочешь остаться здесь подольше? Ещё немного, давай останемся. Аннатар замирает, чуть наклонив голову, отстранённо смотрит на пальцы Келебримбора, которые сжимают его руку. Во всей позе читается нежелание. Но затем он небрежно улыбается: — Мне не так нужен отдых, как тебе. Если хочешь, оставайся, но… — Он высвобождает свою руку резким движением. — Я пойду. Он оставляет бокал на широком парапете балкона. Келебримбор не выдерживает: — Останься. За мгновение до того, как ты заговорил, я грезил о тебе. Может, это всё вино навевает грёзы, или запах цветов — ты чувствуешь его? Позволь… Он обхватывает Аннатара за талию, притягивает к себе, целует, чувствуя пальцами, губами, всем своим телом тепло, исходящее от него. — Остаться? — шепчет Аннатар. — Как скажешь. Он отвечает на поцелуй, на объятия, но как будто отстранённо. Келебримбор чувствует незримую стену между ними, несмотря на то, что тела их прижаты друг к другу, а губы Аннатара касаются его виска. — Ты не хочешь, — бормочет Келебримбор и отстраняется. И говорит со всей мягкостью и решимостью, на какие способен: — Тогда и я не хочу. Всё должно быть в радость, а если её нет… тогда зачем? Тепло ускользает. Тает в ночном полумраке золотой и розовый свет, и птицы уже поют не так чарующе, и запахи не так сладки. Он чувствует — разочарование? Нет, тревогу и печаль. Не слишком ли много он просит от Аннатара? Когда он первый раз ответил поцелуем на поцелуй, когда согласился провести вместе ночь, — тогда всё казалось таким простым. «Всем известно, что майар ведома любовь к воплощённым», — говорил себе Келебримбор, не веря этому нежданному счастью. Возможно, майар иначе чувствуют телесную близость, но, конечно, и им она приносит удовольствие, говорил он себе. Но теперь… может быть, и тогда Аннатару не было в радость? Может, и тогда… Но Аннатар вдруг улыбается — как будто неуверенно, протягивает руку и касается лица Келебримбора: — Я бы хотел кое-что тебе показать. Но не знаю, захочешь ли ты. — Что угодно, — говорит Келебримбор, не успев даже подумать. Но, и подумав, соглашается, повторяет с чуть насмешливой улыбкой: — Что угодно. Ты поэтому так неохотно отозвался на поцелуй? Сомневаешься во мне? Пальцы Аннатара скользят по лицу — от виска, к скуле, по щеке, касаются губ. Незаметно он подходит ближе: — Я хочу, чтобы ты… увидел всё, как вижу я. Почувствовал, что я чувствую. Если ты откроешься мне, откроешь свой разум… я смогу показать тебе это. От лёгких прикосновений кружится голова. Воздух кажется слишком густым и влажным, словно после дождя. — Конечно… — с трудом говорит Келебримбор. Его сознание больше ничто не закрывает, и от этого становится и тревожней, и жарче. — Показывай. Только пойдём ко мне. Откуда-то, словно издалека, доносится мягкий смешок: — Мне нравится здесь. Разве ты не хотел остаться? «Я хотел поцеловать тебя, держать тебя в своих объятиях и вместе наслаждаться ночью. Ты же предлагаешь другое…» И следом он чувствует прикосновение к собственным мыслям: «Разве это не будет наслаждением? И ночь никуда не делась». Кончики пальцев Аннатара легко скользят по шее Келебримбора, по затылку, и от каждого прикосновения огонь бежит по всему телу. Другой рукой Аннатар берёт его пальцы и подносит к губами. Глаза блестят — и в них читается тот же вопрос. — Нас могут увидеть, — говорит Келебримбор. Слова даются всё труднее, связные мысли — тем более. Но он чувствует неуместность подобного здесь, на балконе, который виден любому прохожему. — Никому не нужно на нас смотреть. Никто и не будет, — говорит Аннатар и целует его. И теперь нет невидимой стены между ними, нет неохоты, нет отстранённости. Губы касаются губ, нежно, невозможно нежно, как никогда прежде. «Ты открыт мне», — слышит Келебримбор. Это неразумно, думает он. Столь же неразумно, как и то, что они делают сейчас на балконе, где кто угодно… «Неразумно? — слышит он насмешливый голос Аннатара. — Тогда нам лучше уйти отсюда и разойтись. Но этого ли ты хочешь?» — Нет, не уходи. Келебримбор удерживает его, обнимает, притягивает к себе. Пальцы путаются в одежде, и вся эта ткань кажется такой ненужной, когда хочется… — Другое дело, — слышит он Аннатара. — Погоди. Я обещал показать тебе кое-что. Аннатар отводит его руки и подталкивает его спиной к краю балкона. Келебримбор полусадится на широкий парапет и упирается обеими руками в прохладный резной мрамор. Глаза Аннатара горят, на губах блуждает странная улыбка. Как будто вино подействовало и на него. На несколько мгновений он отворачивается, скользит взглядом по улице, которую видно с балкона, задумчиво улыбается. Келебримбор прикрывает глаза и своими мыслями тянется к его. И слышит мимолётное: «Здесь, под звёздами, открытые всем…» И отзывается: «Признайся, тебя увлекает эта мысль: что нас могут увидеть?» «Немного». Руки Аннатара лежат на плечах Келебримбора. Губами он почти касается виска и шепчет: — Не двигайся. От его дыхания дрожь бежит по всему телу. — Но что мне делать, если я хочу тебя поцеловать? — собственный голос звучит словно издалека. «Слушай», — раздаётся в ответ, только не вслух, нет, это снова прикосновение к мыслям. И Келебримбор слышит несколько звонких нот, которые складываются в живую, чистую мелодию. — Что это? — выдыхает Келебримбор. Пол уходит из-под ног, потому что руки Аннатара скользят по плечам, по рукам и груди. «Слушай». Одной рукой он обхватывает Келебримбора за талию, проводит по спине раскрытой ладонью. Ткань кажется слишком плотной, она мешает, не даёт ощутить жар прикосновения. И от этого желание как будто ещё сильней. И звучат, звучат эти ноты. Мелодия словно сливается с ним самим, оплетает по рукам и ногам, течёт по венам, смешиваясь с кровью. Откуда-то — сквозь стук сердца, сквозь прерывистое дыхание — доносится уличное пение, и оно соединяется с мелодией, которую дарит ему Аннатар. Ладони скользят по талии, по бёдрам, и невозможно больше сдерживаться. Не останавливает даже мысль, что там, внизу, кто-то может услышать их. Келебримбор выдыхает с тихим стоном: — Ты сводишь с ума. Прошу тебя, давай… пойдём ко мне. Прошу… «Зачем куда-то идти, когда ночь так хороша? Ты хочешь меня сейчас, разве нет? К чему прерываться?» «Нас могут услышать…» «Мы не делаем ничего дурного. Там, внизу, они поют о любви, и здесь… ты слышишь эту музыку? Слушай её». «Чем тебя это так увлекает? То, что мы здесь?» «Увлекает», — слышится уклончивый, чуть насмешливый ответ. Но в его взгляде нет насмешки, только жажда, только огонь, и обжигающие искры в его пальцах. Его глаза горят, и всё тело дрожит. На лице пятна румянца, дыхание сбивается: он возбуждён не меньше, хотя Келебримбор — повинуясь — не касается его, не целует, не прижимается к нему, а только принимает ласки. От этой мысли дрожь пробегает по всему телу, Келебримбор сильней упирается в парапет и выгибается навстречу руке Аннатара, который сквозь ткань гладит, сжимает его между ног. «Они поют о любви, — мысли с трудом складываются в связные образы, но, если нельзя отвечать ласками на ласки и поцелуями на поцелуи, можно действовать иначе, — и не знают, что здесь ты даришь мне любовь и наслаждение. Тебе нравится эта мысль? Или, может быть, кто-то знает? Кто-то догадывается и отворачивается в смущении? Ты думал об этом? И потому ты сейчас тоже в огне, твоё дыхание сбивается, ты не меньше моего наслаждаешься тем, что делаешь?» Мелодия звучит, не умолкая, рука Аннатара — в том же ритме — двигается, гладит, прижимается сильней, а потом едва касается — сквозь ткань, но всё равно горячо, и нежно, и невыносимо… «Ты здесь, над моим городом и под звёздами, — из тихих стонов и вскриков складывается мысль, — и я принадлежу тебе, это тебя так увлекает?» Аннатар закрывает глаз, и Келебримбор слышит его тихий, тихий стон. Пальцы замирают на мгновение, сбиваются с ритма. Незаметно Келебримбор улыбается. «Я угадал». «Молчи, или тебе не нравится то, что ты слышишь, не нравится то, что я делаю?» «Нравится…» Мысль обрывается — её сбивает, смывает волной удовольствия. Больше невозможно сдерживаться, и Келебримбор отталкивается от парапета, обнимает Аннатара, прижимается к нему, дрожа от наслаждения, задыхаясь, шепчет то, о чём думал, о чём грезил ещё недавно: — Нет никого… никого прекрасней тебя… здесь, под звёздами… здесь… открытые всем… мы… Музыка звучит, и сквозь неё, путано, сбиваясь, прерываясь стоном: «Если захочешь, мы может пойти к тебе». «Тогда я раздену тебя… хотя, кажется, я мог бы раздеть тебя прямо тут… и… опуститься на колени перед тобой… я не стану ничего говорить, потому что буду ласкать тебя, и губы мои будут…» Аннатар прерывисто выдыхает, жадно, нетерпеливо целует шею Келебримбору, выгибается, сильней, будто хочет ещё тесней прижаться. И руки Келебримбора — о, наконец-то! — скользят по талии, по бёдрам, подталкивают вперёд, отпускают, снова вперёд… И Келебримбор тоже отдаётся этому ритму, начинает двигаться вместе с ним. «Но сначала здесь. Тебе же нравится? Прямо в одежде, которая и мешает, и дразнит невозможностью… как будто делает удовольствие сильней. Здесь, открытые всем, этой чудесной ночью, когда так сладко пахнут цветы и кто-то внизу поёт о любви… Нет, не отстраняйся… не останавливайся… вот-вот, я чувствую, ты… ты… не останавливайся… этот ритм так… хорош, согласись? Эта музыка… откуда она?» Их руки переплетены, и прерывистое дыхание, и дрожь, и стоны смешиваются. Аннатар шепчет: — Это ты. Мир… создан из музыки и музыкой. Ты… был частью Песни, когда она звучала. И… я услышал эти ноты, когда первый раз ты был со мной. Я захотел… подарить тебе их, когда мы здесь… открытые всем… Волосы его растрепались, глаза — мутные от возбуждения, от удовольствия, отзвуки которого чувствует Келебримбор теперь, когда они полностью открыты друг другу. Дыхание Аннатара касается скулы, касается шеи, и по телу снова бежит дрожь. И эта дрожь как будто заражает Аннатара — он тоже вздрагивает, потом замирает, его голос прерывается, пальцы впиваются в спину Келебримбору. Через несколько мгновений, когда дрожь утихает, он опускает голову на плечо Келебримбору, опирается рукой о парапет. «Ты же хотел уйти, но потом…» «Тебе не понравилось? Но я же знаю, что понравилось». «Как легко ты согласился мне подыграть!» «Как приятно это оказалось, но теперь мы уйдём ко мне, и нам обоим нужно переодеться». «О чём ты только думаешь сейчас». Музыка утихает, и на улице смолкло пение. Ночь вдруг кажется беззвучной, безлюдной, полной только радости, которую они подарили друг другу. — Знаешь ли ты свою песню? — спрашивает вдруг Келебримбор, пряча лицо в его волосах. Аннатар усмехается: — Это сложно объяснить. Знаю и не знаю — как всякий, чьё будущее закрыто от него. «И почему, — касается его мыслей Келембримбор, — ты именно так подарил мне эту мелодию? Ты ведь мог просто позволить её услышать». «Ты был открыт мне сильней, чем прежде, и так было проще всего». «И только?» Аннатар отворачивается и чуть щурится, глядя на огни Ост-ин-Эдиля. Не глядя на Келебримбора, будто против воли — и очень, очень тихо — отвечает вслух: — Может быть, не только.