Искусство выживания

***

      С каждым днём Сара чувствовала себя всё лучше, но тени прошлого всё ещё прятались в уголках комнаты, нашёптывая о том, что кошмары не закончены. После той ночи на крыше, когда её жизнь висела на тонкой нити, Крейн отвёз её в больницу. Резкий запах антисептика смешивался с холодным светом ламп. Внутренние стены казались слишком белыми, слишком чистыми — настолько, что глаза болели. Джонатан не отходил от неё ни на шаг.       Он наблюдал, как врачи осматривали её ушибы, как её худенькие пальцы вцеплялись в простыню при каждом касании врачей, зашивающих её рану на затылке. В его взгляде мелькало что-то тёмное, подавленное. Что-то, что пряталось под маской заботливого доктора.       Когда они вернулись домой, Крейн устроил её в своей спальне, укрыл пледом, запер окна и проверил замки дважды. Сара почти не вставала с кровати. Чувствовала себя измотанной, истощённой, как будто Нигма высосал из неё всю жизненную силу. Крейн был рядом — приносил ей еду, заставлял пить лекарства, укрывал, когда она дрожала по ночам. Но чаще всего он просто сидел рядом. Ему даже пришлось отказаться от пары ночных дежурств, попросить его коллегу выйти за него в Аркхем. А всё потому, что ночи стали проклятием для Сары.       Её мучили кошмары. Чёрные, вязкие, они затягивали художницу в бездну, где из темноты выступал Нигма. С тянущимися руками, с той же жуткой улыбкой и вопросом, эхом, звучащим в пустоте: «Кого вы боитесь больше всего, мисс Стоун?». Она задыхалась, кричала, металась в постели, пока Крейн не врывался в комнату и не прижимал её к себе. Он обнимал её крепко, как ребёнка, как собственность, как нечто хрупкое и беззащитное. — Тшш, я здесь, — его голос разливался в тишине. Мягкий, как шёлк, — никто не тронет тебя. Больше никто не причинит тебе боли.       Джонатан гладил её по голове. Его пальцы неспешно, ласково скользили по её коже, успокаивая и укутывая девушку теплом. С каждым словом, с каждым касанием он как будто перетягивал её страхи на себя, стирал следы Эдварда, оставляя только себя. — Это был он? — Крейн заглянул в её затуманенные глаза, в которых всё ещё горела паника.       Сара лишь кивнула, всхлипывая, спрятав лицо в его плечо. Крейн тихо вздохнул и, не отпуская её, протянул руку к прикроватной тумбочке. Шприц с успокоительным блеснул холодным светом, когда игла вошла в её кожу. — Спи, — мягко сказал он, укладывая её обратно на подушку. — Здесь нет Загадочника. Здесь только я.       Пугало лёг рядом, прижав её к себе, позволив ей чувствовать его ровное, спокойное дыхание. И пока её веки медленно смыкались, Джонатан тихо шептал ей что-то на ухо, снова и снова. Его бархатный голос, ласкал сознание, как колыбельная. Слова расплывались, превращались в шелест. Он внушал ей: «Ты моя. Только моя. И я защищу тебя. От всех. Даже от тебя самой».       Нигма числился пропавшим без вести. Как будто Готэм проглотил преступника, оставив тайны нераскрытыми. Никто не знал, куда исчез тот, кто всегда был в тени, прячущийся за невзрачной внешностью и невинной улыбкой. Сара несколько раз пыталась спросить Джонатана о том, что случилось той ночью на крыше, но каждый раз он лишь спокойно прижимал её к себе и обещал, что всё в порядке.       Однако всё было далеко не так.       Взгляд Крейна изменился. В его голубых глазах появился новый, обжигающе холодный оттенок. Как будто за мягкостью и заботой теперь пряталась ярость, такая же опасная и неуправляемая, как химические реактивы в его лаборатории. Иногда он смотрел на Сару слишком долго, словно вглядывался сквозь неё, как через стекло.       Он пропадал днём на несколько часов. Сара оставалась в кровати, завернувшись в плед, чувствуя, как стены давят на неё. Когда Джонатан возвращался, он выглядел взъерошенным, с влажными прядями волос и пустыми глазами. Сара замечала на его белом халате капли тёмной крови. Чувствовала от мужчины едва ощутимый запах химикатов и табака. Психиатр шёл в ванную, запирался изнутри, а оттуда раздавался приглушённый шум воды и скрежет металлического инструмента о фарфор раковины.       Сара смотрела в потолок, чувствуя, как её сердце колотится всё быстрее. Она пыталась успокоить себя мыслями о том, что Джонатан всего лишь врач, у него бывают операции, экстренные вызовы, но разум отказывался верить. Эти капли крови были слишком тёмными, слишком свежими...       На самом деле Пугало уходил в своё новое логово. Запертое подвальное помещение, скрытое за массивной стальной дверью заброшенного дома, теперь служило лабораторией для его нового «эксперимента». В центре комнаты — массивное кресло с ремнями, которыми был прочно перетянут Нигма. Лицо бывшего судмедэксперта выглядело измождённым, покрытым красными кровоподтёками. Его запястья были в кровавых ссадинах от тщётных попыток вырваться.       В помещении царил полумрак. Единственный источник света — хирургическая лампа, направленная прямо в лицо Загадочника. Свет обжигал сетчатку, превращая его глаза в мутные пятна.       Крейн медленно вошёл в комнату, неся в руках металлический поднос со шприцами и склянками. На его лице была надета холщовая маска, а глаза горели от предвкушения. — Ну что же, мистер Нигма, — Пугало склонился над ним, приподняв его лицо за подбородок. Кожа Эдварда была холодной и липкой от пота. — Кажется, вчера мы остановились на чём-то важном. — Я уже говорил, что был не в себе, — прошептал Эдвард. Его губы дрожали. — Это был… Загадочник. Это не я. Я не мог… не мог причинить ей вред. — О, да. — Пугало усмехнулся, и эта усмешка казалась холоднее самой смерти. — Но ведь ты это сделал.       Психиатр взял шприц с густой, тёмной жидкостью. В помещении раздался неприятный лязг, когда он с хрустом надел латексные перчатки. — Знаешь, что интересно? Ты боишься насекомых, Эдвард. — Пугало медленно ввёл шприц в вену на его руке. — Но твоё второе «я»… у Загадочника совсем другой страх.       Сквозь боль Нигма смотрел на него, глаза бегали по помещению в панике. В лицо пленника обрушились клубы густого белого дыма. Запах аммиака смешивался с чем-то более тягучим, едким. — Итак, Загадочник… — голос Крейна эхом разнёсся по комнате, зловещий и холодный. Пугало склонился над своей жертвой. — Чего же вы боитесь больше всего?       После удачных опытов и пыток. Джонатан сделал следующий ход. Через два дня в полицейский участок на юге города ввалился Эдвард Нигма. Волосы всклокочены, костюм Загадочника порванный и грязный, как будто он прошёл через семь кругов ада. Карие глаза блуждают по стенам, словно он не узнаёт их. В руках мужчина крепко сжимал чёрную папку, будто это единственное, что удерживает его от полного безумия. — Эй, приятель, — тучный офицер полиции встал у него на пути. — Ты что здесь делаешь? — Дом, — прошептал Нигма, оглядываясь по сторонам. — Я ищу… ищу свой дом.       Офицер нахмурился, позвал коллегу. Девушка пробила парня по базе. С удивлением стражи порядка обнаружили поразительное сходство странного парня с пропавшим судмедэкспертом. Они решили отвезти его в центральный полицейский участок.       В комнате допросов Нигма сидел ссутулившись. Он уставился на свои трясущиеся руки. Когда детектив Гордон зашёл внутрь, Эдвард поднял на него свой опустошенный взгляд. — Эдвард, что с тобой случилось? Где ты был? Ты пропал почти на восемь дней! — Джеймс окинул мужчину раздражённым взглядом. — Выглядишь просто ужасно. Такое ощущение, что ты побывал в аду. — О, так и есть. — Нигма увлеченно закивал. — Я должен передать вам кое-что важное. — Эд положил чёрную папку на стол и подвинул детективу. — Это моё личное дело, — голос Нигмы прозвучал неожиданно бодро, почти радостно. — Я хочу признаться.       Гордон медленно открыл папку. Внутри — листы из архива. Дела двух пропавших девушек, их фотографии. К каждому листу прикреплён маленький знак вопроса. На последней странице — фотографии Нигмы и Загадочника, с отпечатками пальцев и кровавыми размазанными пятнами. — Я хочу сдаться, — говорит Нигма, сцепив пальцы. Его лицо было искажено болезненной гримасой, а глаза светились безумием. — Я — Загадочник. И, эти девушки… я их убил.       Гордон поражённо уставился на него, не веря своим ушам. В этот момент в коридоре мелькнула знакомая фигура. Крейн проходил мимо, чуть замедлив шаг, краем глаза смотря на Нигму. Пугало слабо улыбнулся. Он полностью сломал его. Теперь Эдвард — всего лишь безумец. Загадочник — воплощение его страха. А страх во власти Пугало.       Во время суда над Нигмой зал казался огромным, как катакомбы. Высокие своды, тяжёлый воздух, холодный свет, падающий на лицо Эдварда. Загадочник сидел в оранжевом тюремном комбинезоне с опущенными плечами, сжатыми кулаками и пустым, затравленным взглядом. Иногда он поднимал голову и искал взглядом одну темноволосую девушку.       Когда приговор прозвучал, Эдвард нашёл её. Болезненно похудевшую, с забранными в хвост волосами и в чёрном брючном костюме. Художница смотрела на него с печалью, а в его взгляде было что-то болезненное. Перед тем как мужчину увели, он наклонился к маленькому микрофону. — Я болен и хочу попросить прощения у всех, кому причинил вред. — Его голос звучал глухо, словно из-под воды.       Сара смотрела на него, как зачарованная. Внутри всё сжалось. В этот момент её рука снова оказалась в тисках пальцев Крейна. Слишком сильная хватка. Слишком резкая. — Смотри на меня, — тихо сказал психиатр, склонившись к её уху. — Не на него.       Сара дрогнула. Она больше не смотрела на Нигму. Только на Джонатана. В его морозные озёрные глаза. И в этом взгляде было что-то гипнотизирующее. Лишающее воли. Как будто её кошмары сменили хозяина. Теперь им стал Крейн. Он, склонившись к её ушку, пообещал: — Ты в безопасности.       Когда они вышли из зала суда, Сара чувствовала себя опустошённой. Слова Эдварда всё ещё звучали у неё в голове. «Я болен и хочу попросить прощения у всех, кому причинил вред».       Она остановилась у массивной колонны, прислонившись к холодному камню. В груди тяжело билось сердце. Крейн не отпускал её руку, его хватка была крепкой, властной, как будто он боялся, что она вот-вот сорвётся и бросится обратно в зал. — Ты не должна его жалеть, — его голос ворвался в её мысли. Холодный, резкий.       Сара сглотнула, стараясь подавить комок в горле. Она не могла понять, что именно чувствовала. Страх? Облегчение? Вину? — Он был… таким потерянным, — прошептала она, избегая взгляда Крейна. — Таким… сломленным. — Эдвард Нигма всего лишь хороший актёр, — Крейн провёл большим пальцем по её ладони, отвлекая её внимание. — Он просто играет на твоём чувстве жалости. — Но он сказал, что болен. А если всё за всеми злодеяниями стоит его вторая личность? — Она, наконец, посмотрела на Джонатана. В её глазах метался шторм. — А если я… смогла бы ему помочь?       Крейн усмехнулся, но в его глазах зажглось что-то опасное. Он медленно поднял руку, убрал выбившуюся прядь волос с её лица и нежно провёл пальцем по её щеке. — Ты уже помогла ему. — Он наклонился ближе, его дыхание обожгло её кожу. — Теперь он в надёжных руках. В моих.       Сара вздрогнула. В его словах прозвучало что-то слишком тёмное, слишком пугающее. Она смотрела в его голубые глаза и видела там ледяной блеск — тот самый, который так отчётливо запомнила в ту ночь на крыше. — Ты будешь его лечащим врачом? — спросила она, чувствуя, как её сердце начало колотиться быстрее.       Крейн медленно кивнул, не сводя с неё взгляда. Он провёл пальцем по её нижней губе, как будто проверяя, остались ли на ней следы тех самых поцелуев Нигмы. — Да. — Его голос стал тише, почти бархатным. — Я буду рядом с ним каждый день. Я помогу ему разобраться с его демонами.       Сара сжала зубы, пытаясь не поддаться волне тревоги, накатившей на неё. — А если он снова попытается… — она недоговорила.       Пугало приподнял её голову за подбородок, заставляя смотреть ему прямо в глаза. Его взгляд был пронизывающим до самых костей. — Он больше никогда не причинит тебе боли, — медленно произнёс мужчина. — Потому что теперь он мой новый пациент.       Сара почувствовала, как по спине пробежал холодок. В его словах прозвучало обещание — не защиты, а мести. И в этот момент она поняла, что для Крейна этот приговор был не концом, а началом. Началом новой игры, в которой он уже расставил все фигуры. И Эдвард Нигма стал его новой игрушкой. Художница опустила взгляд. Джонатан нежно погладил её по волосам, почти ласково. — Идём, Сара. — Его голос снова стал мягким, почти убаюкивающим. — Ты заслужила отдых. И теперь ты под моей защитой. Навсегда.