привет, Москва

У Москвы чужое, незнакомое лицо толпы и тысячи ярких огней. Кораблёв не успевает даже сориентироваться — гул москвичей и их быстрый шаг сносит его дальше по перрону, но, благо, выводит к выходу и выплёвывает на Площадь трёх вокзалов. Все три здания смотрят на него огромными глазами-циферблатами, и он, в новом городе, полном жизни, чувствует себя не больше муравья. Его здесь никто и ничто не ждёт. Конечно, он задумывался об этом, когда покупал билеты. Задумывался о доме, о работе и о родных лесах Архангельска. И всё равно оказался в этой заснеженной пустыне среди высоких каменных глыб. Все экспедиции ведут к Марии Васильевне. Её адрес — первый и последний в Москве, что он знает. В её окна он всматривается, пытаясь найти знакомый силуэт. Её голос, сиплый от курения, отвечает ему, и Кораблёв сильнее вцепляется в ручку портфеля. — Иду. Уже иду. Как это часто бывает с людьми — он и не подозревал до этой минуты, каксильноскучал. Мария Васильевна замирает в дверном проходе, разглядывая его как призрака. Её обычно печальное выражение лица, траурный отпечаток, озаряется то ли радостью, то ли узнаванием. Она не ожидала? Удивлена? Может, он не вовремя? Может, она скучала тоже? Рука к ней тянется сама, вопреки любому здравому смыслу, хочет её обнять, но Кораблёв вовремя замечает глупость и меняет направление. Выбивает из старенькой шляпы снег, пытаясь собраться с мыслями, но выходит только пробормотать: — Я ведь обещал приехать. Звучит как оправдание. Вот, так и так, извините, что опять помешал, повторится, повторится обязательно, потому что ноги сами ведут меня сюда, как к маяку… Мария Васильевна обрывает паутину мыслей, когда делает шаг вперёд и начинает стряхивать снег с его пальто. Она всегда мало говорила, — особенно после того, как её капитан потерялся во льдах, — редко что-то доказывала, но делала так, как хотела. За это Татаринов её и любил; за это Кораблёв и поплатился. Сейчас Мария хочет стряхнуть снег с его отросших волос и сжать замёрзшие пальцы — и она это делает со свойственной ей болезненной решимостью. И пусть только айсберг попытается встать на её пути. Ни айсберг, ни Кораблёв ей не мешаются. — Я очень рада вас видеть, — она по-хозяйски проводит его вглубь квартиры, которая больше похожа не то на музей, не то на мемориал. — Вы мало писали в ответ. А у меня здесь… сами понимаете. Слова между ними всегда излишни. Он не писал, как мечтает бросить всё и приехать; она не писала, как увядает в одиночестве у окна. Всё было хорошо. Сейчас свет заливает просторную кухню, заставленную ракушками и фотографиями, весело свистит чайник — и всё хорошо. По крайней мере, в это легко поверить. Идиллию, в которую Кораблёва так и тянет сказать что-нибудь дурацкое, вроде «Вы очень красиво выглядите сегодня», нарушает влетевший случайный вихрь. — Иван Павлович! — Катя, не вихрь, а целый ураган, повисает на нём с объятиями. — А я знала, что вы приедете! Я говорила маме! С дядей очень скучно… Мария Васильевна прерывает её одним недовольным взглядом, под которым Катя мгновенно тушуется, но рукав Кораблёва из рук не выпускает. — Дядя мне надоел, — шепчет она доверчиво, испуганно оглядываясь на мать, и Кораблёв очень старается не рассмеяться. Не улыбаться не получается. Но Мария Васильевна только хмурится и отходит к окну, прежде чем зажечь сигарету. Ничего смешного в жизни под крылом Николая Антоновича нет. В письмах не было ни намёков, ни жалоб, но не заметить тоску не сможет только слепой. Улыбка быстро становится неловкостью, и Кораблёв пристыженно опускает взгляд следом за Катей. Тишина быстро становится белым саваном. Отмалчиваться — уже давно приевшаяся привычка Марии Васильевны, потому что спорить с Николаем Антоновичем бесполезно. Можно только бежать, в Москву, в заснеженные улицы, на пристань Архангельска, где капитан нежно целует её, прежде чем исчезнуть за горизонтом. Кораблёв бежит за ней, но поймать никогда не сможет. Заполнить своими разговорами пустоту — тоже. Но отступать слишком поздно, поэтому он выкладывает из потрёпанного до дыр портфеля на стол две коробки конфет: — Я… подарки принёс. Мария Васильевна неизбежно смягчается. Она не может ни долго злиться, ни долго радоваться: всё возвращается к штилю, в котором умирают флотили. — Не стоило, Иван Павлович, — с подчёркнутой вежливостью бормочет она, прежде чем затушить сигарету и подарить последнюю улыбку. — Но спасибо. Чайник вскипает, и она начинает торопливо накрывать на стол, расставляет парадный сервиз, вытаскивает варенье и мёд. Всё настолько хорошо, насколько может быть. И Кораблёв ради этого готов бежать и до земли Святой Марии.