И подпирая крест, я потакаю демонам твоим

— Волнуешься перед альбомом? — Андрей киснет за бокалом, смазывая глазами пузырьки. Серафим, нахмурившись, прицеливается — хорошим пинком в носок кроссовка заставляет подскочить в растерянности. Глаза в глаза; вдоль затылка бегут и пляшут искры. От вопроса тушуется ещё сильнее, пальцами перестукивает о столик. Впервые за месяц собрались. Стыдом обдаёт шею и подбородок, хочется спрятать неловкость за кривой шуткой, перевести тему куда-то в сторону. Андрей не уверен, что хочет думать о грядущем релизе. Проделанная работа давит грузом на опущенные плечи как ебучий крест, грозясь раздавить, прибить к земле намертво. Время через время затворничество сроком в недели, скуренные пачки на подоконнике, чуткий и вопросительный взгляд Алисы по вечерам. Сердце протыкает иглой. — Типа того. Поздно суетиться, всё на площадках лежит уже, — уголки губ тянет скорее по инерции. Неискренне. Приглушённый свет лампы над головой создаёт ощущение стены между шумной обстановкой бара и единственным занятым столиком в конце зала. Сегодня по-странному везёт: никто ещё не подошёл за фоткой, кривой росписью на бумажке или чехле телефона. Серафим едва держится, чтобы не сорвать с языка колкость, но проглатывает её с глотком коктейля. Выбрал какую-то горькую хуйню из авторского, теперь мучается. Жизнь ничему не учит, собственно. Заинтересованно наблюдает: Андрей, осоловело моргая, смотрит на трезвонящий второй раз контакт «Алиса», переворачивает телефон экраном вниз. Внутри довольно скребётся нечто. — Не ответишь? — как кортик под ребро. В ответ глядят ужалено и едко. Они полгода играют в ебучие салочки. Кажется, нужно лишь ладонь раскрыть, протянуть руку и сцапать пальцами ворот чужой рубахи, хорошенько тряхнуть, пробормотать в ухо: тебе же хочется. Зачем мучаешь, играешь, капаешь воск на открытую рану? Серафим поздно понял — пока Андрей не захочет что-то осознать, бесполезно ставить его перед фактом. Скажи тупому, что дважды два будет четыре, он покрутит пальцем у виска, а потом усиленно примется доказывать обратное. Хоть на стенку лезь. Второй пропущенный расплывается стигматами, кислой язвой в желудке. Всё превратилось в условность, закономерность и статистику, выходить за рамки которой откровенно страшно. Признаться — страшно, разорвать ослабшие, отсыревшие узы — ещё страшнее. Круг, ещё круг, как на сраной карусели без тормозов. Андрею впору кубарем с вагонетки вывалиться, но руку на перилах стискивает сильнее. Губы вмазывают под кожу влагу, куртка шуршит, притираясь к холодной кирпичной стене. Тонкими пальцами в россыпь завитков на затылке, сжать, слабо дёрнуть. Остановись. На глаза липнет плёнкой непрошенная влага. Серафим едва слышно хмыкает на молчаливую просьбу, давая ей удар наотмашь. Жадно тянет ворот клетчатой рубашки ниже, языком ведёт где-то на стыке плеча и шеи. И похуй, что увидеть могут: надоело вспышки под собственными веками за картинки цельные принимать, надоело в ручку по ночам дрочить на сделанные непонятно кем, непонятно когда фотографии. Искусственно и тошно. Андрей судорожно вдыхает, кусает губу до крови; хочется притереться, под чужую футболку залезть костяшками робко. Серафим злится — не даёт, больно и резко кусает близ подбородка, оставляя темнеющий явственно след. Жадный; хочется, чтобы потом, глядя с утра в зеркало, кое-кто наконец остановил бесконечный ход мысли, вернулся на землю. Нужно ли космическое, когда перед тобой готовы весь мир положить? Видимо, нужно, потому что с вибрацией чужого телефона в кармане куда-то пропадает аромат въевшегося яблочного шампуня, слабая отдушина одеколона. Торопливое бормотание в трубку ощущается как приговор, жужжание молнии на куртке — как очередь куда-то в затылок. Разговор заканчивается. Федорович осколками взгляда мажет по скуле, не смотрит в глаза. Стыдно, сука. Только ладошку свою потную протягивает навстречу, как бы предлагая: давай забудем. Отмотаем назад. — Пиздуй, кавалер несчастный. Букетик не забудь, — гарью под корень языка. Андрей дёргается, будто влепили по щеке, но послушно отступает в сторону подъехавшего такси. Серафим отсюда видит через небольшой просвет, как водитель устало трёт переносицу. Отворачивается, мысленно провожая блеск фар, нервно шарит по карманам лёгкой куртки. Зажигалка щёлкает пару раз, освещая залитое разочарованием лицо. Поговорили, блять. На языке боли, видимо. Затяжкой из головы выбивает комок лишь наполовину. Мучает себя. Катает в голове особенно запомнившиеся строчки. «Не слышу тех, кого люблю» Смешок валится в белый шум города. Собственный адрес вбивает раза с пятого, чуть не попав на несколько кварталов дальше. Если Андрей хочет бегать, то флаг ему в руки. Серафим знает — когда-нибудь всё решится. С его помощью или без, но их имена вшиты где-то на обратной стороне Вселенной.