Тряпке не нужен Олег

      В воздухе остаются алые искры. И пыль, оседающая на пол. От Олега остается лишь пыль.       Сережа припадает на колени, тянется пальцами. Скребет ногтями.       — Нам... нам... — тут же начинает бормотать Тряпка за спиной. — Надо стереть... Все стереть.       — Заткнись! — рявкает Сережа, чуть дергая подбородком в сторону. Но смотреть на этого соплежуя он не будет, нет. Пусть сидит себе в дальнем углу, где ему и место.       Над головой, словно поверх стеклянного купола километрами выше, глухо звучит:       — С кем он говорит?       — Олегумеролегумеролегумер, — дрожит плаксивый голос, а у Сережи зубы скрипят друг от друга. Тряпка хватается за голову с такой силой, что почти вырывает волосы — Сережа чувствует, это и его голова тоже — и елозит ногами по полу, пока жмется и жмется к стене.       В углу тесно. Тряпке всегда мало места, каким бы жалким и хилым он ни был. Его непомерное чувство собственной значимости и жертвенности никогда бы не уместилось в сознании обычного человека, черепную коробку бы разорвало к херам. Тряпкин вечный спутник и единственный друг — ужас, который разрастается моментально, с бешеной скоростью своим зловонием заражает Сережу... Он бы предпочел поселить у себя в голове кого угодно, лишь бы не это убожество.       От Олега остается только пыль. И алые искры, которые поблескивают на кончиках пальцев, пока Сережа водит рукой по полу. Холодный камень. И холодный Олег. Даже такого Олега не осталось.       Нельзя коснуться. Нельзя оплакать.       Удушающая волна подбирается к горлу, в глазах щипет, но Сережа держит себя в руках, балансируя между отрезвляющим холодом стен и скулящим за спиной созданием. Нет, это не он! Это никогда не будет он, если дело касается Олега.       Тела нет. И если тела нет, всегда есть... надежда. Живущей в радужном мире оптимистичной личности у него не имеется, значит, он станет ею — реалистом, который много дерьма повидал, даже войне богов стал свидетелем, — и все равно как-то оказался в этой точке. Живым.       С живым Олегом мгновениями назад.       Алые всполохи гаснут меж пальцев, словно злорадно подмигивая, и не дают усомниться в том, что это не обычная смерть. Не смерть вовсе. Он просто так Олега не отдаст!       — Олег... Надо стереть его. Надо убрать. Олег... Слишком больно, — почти воет этот, за спиной.       И Сережа не выдерживает сбивчивого скулежа, Сережа подрывается, кидается на Тряпку, зубы скалит, сквозь пелену слез едва различая собственный силуэт. Едва узнаваемый с этими длинными спутанными волосами, в смирительной рубашке, с затравленным взглядом.       — Я сломаю тебе челюсть, если ты не заткнешься! — Он хватает его за грудки, и пораженный Тряпка цепляется за его плечо, еще сильнее поджимаясь. — Завались, я тебя прошу!       На этом «прошу» голос чуть ломается, на этом «прошу» ломается Сережа. Потому что чувствует, что паника и неконтролируемая диссоциация подступают. Потому что знает, что если он сейчас даст слабину, только на одну секунду помыслит о блаженном укрытии в чертогах разума, Олегу уже будет не помочь.       Олегу некому помочь. У них двоих никого нет в целом мире. И если сейчас сдаться, его Волков так и останется неизвестно где и в каком состоянии. Навечно запертый в каком-то ином мире, в коме, между мирами? В чьей-то голове?       И будет ждать бесконечно, что Сережа за ним придет, спасет, воскресит — что угодно. Ведь нет границ у их возможностей, когда нужно позаботиться друг о друге. Сережа ведь дождался его в дурке. В тот день безнадежно потерянный контакт с реальностью восстановился, непроглядная темнота рассеялась, являя знакомое лицо из солнечного детства — как яркий луч в конце того самого туннеля.       Тряпка думает только о себе.       Как ему невыносимо без Олега, как ему тяжело будет это пережить. Сереже тоже без Олега невыносимо. Сереже без Олега невозможно. Поэтому он не отдаст его. Землю будет грызть, чужие глотки; переберет все возможности, подселит в себя еще сущностей, отыщет заклинание, заключит сделку с богом, с дьяволом... Не успокоится, пока ему не покажут тело и не кинут злорадно: «Ну все, достаточно». И после этого Сережа еще один раз попытается.       А Тряпка пытаться не будет. Тряпке плевать на Олега, ему плевать на них обоих. Только дай поупиваться своей беспомощностью и поддаться подкашивающей ноги панике.       Сережа хватает его крепче за плечи, до боли сжимает, — не чтобы отрезвить, а чтобы напугать. Пусть скроется в темноте, откуда вылез, и голоса не подает! Сукин сын.       Но тот скулить жаждет больше чем жить; цепляется за предплечья, тянется, к груди припадает и слюнявит одежду своим незатыкающимся ртом, все приговаривает «Олег умер» и «Больно». Больно неописуемо — знать, что Олега нет рядом. Нет в этом мире, может...       Сережа стискивает челюсти.       Его цепкая хватка напоминает Сереже о том, как Олег ровно так же припадал в его объятия, пока он сидел с перемотанной головой после «неудачного» похода в музей. Олег тогда обещал, что они друг друга больше не потеряют. Сережа признавался, что только вера Олега держит его на плаву.       И пока Олега с ним нет, пока Олегу требуется Сережина вера в его неубиваемость и непомерную удачу, Сережа не сдастся. Только не на волю Тряпки. Тот и пальца олегова не стоит, с чего бы ему принимать решения?       — Нам надо все стереть, — уже более собрано звучит голос, но пугающе маниакально. — Он нам поможет. Он же грозился, — Тряпка вскидывает молящий взгляд, губы дрожат, а глаза — сухие-сухие. Тряпке Олег не нужен, ему нужны страдания и оправдания своей трусости. — Все сотрем и не будет никакой боли! — Скорбный излом бровей, он думает, убедит Сережу?       — Чем же ты тогда будешь упиваться? — стальным тоном отзывается он, тянет руку к чужой шее, а вторую заводит к челюсти с другой стороны. Один резкий рывок — и глухой щелчок дарует телу Тряпки так подходящую ему безвольную позу. Он обмякает в руках тряпичной куклой. Сережа поднимается, оставляя его небрежно валяться позади.       — Сергей, — зовет Лера, может, единственная тут, кто понимает, потому что ей он об этой слабости поведал сам. А о главной слабости она могла догадаться самостоятельно — только лишь наблюдая.       — Все нормально, — он ведет плечом. Не удается смахнуть ее руку, но она сама понимает, что следует убрать. — Пусть ведут нас к нему.