Only him.

Ревность — чувство, недостойное человека. Но был ли Мунджо человеком? Внешне — да. Внутри? Пустота, в которой не было места ни сочувствию, ни спокойствию. Только глухая ярость, разрастающаяся в груди, как сорняк, пожирающий всё живое вокруг. Можно ли назвать это ревностью? Нет. Это было хуже. Гораздо хуже. *** Засунув руки в карманы тёмных, домашних штанов, Мунджо бесшумно двинулся по коридору общежития. Дежурные лампы едва мерцали, отбрасывая длинные, неровные тени, будто сама темнота пыталась сжать этот узкий проход в своих холодных объятиях. В этом приглушённом свете его фигура выглядела ещё выше, ещё опаснее. Настроение и без того было паршивым, но едва он услышал знакомый смех, доносящийся с кухни, что-то внутри сжалось в комок. Этот смех резал слух, будто осколок стекла, поцарапавший кожу. Мунджо замер, позволяя эмоции захлестнуть его. Глухой, но стремительно нарастающий гнев. Едва заметное движение впереди заставило его обратить внимание на фигуру, маячащую в полумраке. Близнец. Всегда с этим дурацким, нервирующим хихиканьем, всегда с какой-то игрушкой в руках. Сегодня — с пластмассовым пистолетом, который он лихо крутил между пальцами, словно заученный фокусник. Мунджо подошёл ближе, нависая над ним, и медленно спросил, не отводя взгляда: — Как там поживает парень из 310? Близнец мгновенно замер. Его хихиканье стихло всего на секунду — короткую, но неприятную паузу. А затем он рассмеялся громче, пронзительнее, словно его распирало от веселья. — Хах… он с парнем из 303… отлично проводит… время… — протянул тот, заикаясь, проходя мимо Мунджо и небрежно покручивая игрушечный пистолет на пальце. Где-то внутри что-то хрустнуло. Не кость, не предмет, а что-то куда более хрупкое и опасное. Глаза Мунджо потемнели. Он двинулся дальше, на звук смеха, доносящегося из кухни. Тяжёлые шаги гулко отдавались в пустом коридоре, пока приглушённый свет ламп медленно угасал за его спиной. Когда Мунджо заходит на кухню, воздух будто меняется. Он сначала не даёт о себе знать, оставаясь в тени дверного проёма. В полумраке его глаза сверкают, изучая картину перед ним. Ю Чон и Сок Юн сидят за столом, тарелки почти пусты, а на губах у обоих — лёгкие тени улыбок. Ю Чон держит в руках чашку с чем-то горячим, и его пальцы расслаблены, в отличие от тех мгновений, когда он рядом с Мунджо. Это не просто ужин — это тёплая беседа между двумя людьми, которым комфортно друг с другом. Но не с ним. Мунджо замечает каждую деталь. Как Сок Юн чуть наклоняется к Ю Чону, как беззаботно скользит ладонью по столу, как ухмыляется, глядя в его глаза. Замечает, как Ю Чон не отстраняется, как он смеётся — легко, беззаботно, так, как не смеётся при нём. Что-то в глубине груди у Мунджо медленно ползёт вверх, горячее и липкое, как едкий дым. — Весело тут у вас, — его голос тихий, но таким, что оно проникает, будто холодный нож в жаркое лето. Он не делает шагов к ним, не двигается, как если бы пространство между ним и ними было какой-то запретной территорией. Он просто стоит и смотрит Ю Чон вздрагивает и тут же напрягается. Его плечи больше не расслаблены, пальцы рефлекторно сжимают чашку. Сок Юн, наоборот, не замечает напряжения. Он совершенно непринуждённо оборачивается и кидает взгляд через плечо: — О, ты тоже голоден? — спрашивает он с лёгкой усмешкой. — Садись, у нас тут почти семейный ужин. Мунджо не отвечает. Он делает пару шагов, и с каждым шагом что-то неосязаемое давит на грудь Ю Чона, сковывает рёбра. Мунджо подходит к столу и без разрешения берёт вилку, пробует что-то с тарелки Ю Чона, при этом не отрывая взгляда от его лица. В этом взгляде было всё, что могло насторожить парня. Ревность, власть, голод. Ю Чон отодвигается, но слишком поздно. Мунджо медленно кладёт вилку обратно, а его ладонь скользит по столу, замирая рядом с рукой Ю Чона. Он не касается его, но тепло кожи почти ощутимо. — Ты, кажется, не говорил, что у нас тут ужин в кругу друзей, — голос его всё такой же мягкий, но в этой мягкости ощущается что-то хищное. Ю Чон ничего не отвечает, но его пальцы судорожно сжимаются на чашке. Тишина становится вязкой, липкой, будто застоявшийся воздух в комнате без окон. Напряжение растягивается, как тонкая нить, и кажется, что вот-вот она лопнет, оглушая тишину резким щелчком. Ю Чон молчит, его пальцы всё ещё сжимают чашку, но он не пьёт. Сок Юн тоже не торопится нарушать повисшее напряжение. Он чуть усмехается, лениво ведя взглядом по лицу Мунджо, словно изучая его реакцию. — Ты не садишься? — наконец говорит он, бесстрастно и спокойно. — Или ты только попробовать пришёл? Мунджо не отвечает. Он не смотрит на Сок Юна — только на Ю Чона, не сводя с него взгляда. Его глаза тёмные, глубже обычного, в них вспыхивает что-то неуловимое — обманчивая мягкость, под которой скрыто звериное нетерпение. Ю Чон наконец делает резкий вдох и поднимает взгляд, но не на Мунджо, а на чашку в своих руках, словно пытается сосредоточиться на чём-то другом, только бы не встречаться с этим взглядом. — Я не видел что бы ты пришёл с роботы.. думал, ты занят. — глухо говорит он. Мунджо усмехается. Занят? Да, возможно. Он действительно занимался кое-чем — например, мыслями о том, что Ю Чон слишком долго не был рядом, что он слишком легко общается с тем, кто не должен быть рядом с ним. Что он смеётся, улыбается, выглядит слишком живым не с тем человеком. — И ты решил, что меня не стоит приглашать к семейному ужину? — голос его всё такой же мягкий, но теперь в нём слышится что-то холодное. Ю Чон снова молчит. Сок Юн не спешит вмешиваться, но в его взгляде появляется что-то внимательное. Он чуть наклоняет голову, словно наблюдает за любопытной сценой, но в уголке его губ застывает лёгкая полуулыбка. — А ты всегда так драматично появляешься? — наконец говорит он, с ленивым любопытством. — Или это только для него? Глаза Мунджо медленно скользят по лицу Сок Юна, и улыбка на секунду дрожит, будто он действительно размышляет, стоит ли ответить. Но вместо этого он медленно двигается вперёд, наклоняясь чуть ближе к Ю Чону, так, чтобы тот снова почувствовал его тепло. Ю Чон замирает, но в последний момент всё же поднимает голову, встречаясь с ним взглядом. И именно в этот момент Мунджо хватает его за запястье. Его пальцы холодные, сжимают крепко, но не слишком сильно — так, чтобы не дать вырваться, но не оставить следов. В этом прикосновении нет агрессии, но есть нечто большее — требовательность, уверенность, собственничество. — Выйдем? — произносит он негромко. Это не просьба. Это приказ. *** Мунджо ведёт его по узкому коридору, не ослабляя хватку. Он не смотрит назад, не спрашивает, не даёт времени на раздумья. Просто тащит за собой, как будто Ю Чон — не человек, а его собственность, нечто, что принадлежит ему и только ему. Когда они наконец выходят на крышу, Мунджо отпускает его руку. Ю Чон сразу отступает на шаг назад, но не дальше — знает, что бессмысленно. Ветер тут сильнее, он хлещет по лицу, треплет волосы, пробирается под одежду. Мунджо не двигается, просто стоит, разглядывая его. Его взгляд тёмный, голодный, но в нём есть что-то ещё — что-то, что делает его опаснее. — Что? — голос Ю Чона срывается, но он быстро берёт себя в руки. — Что тебе надо? Мунджо улыбается — медленно, лениво, как будто этот вопрос действительно забавляет его. — Хочешь, чтобы я ответил честно? Ю Чон не отвечает. Мунджо делает шаг вперёд. — Мне надо, чтобы ты не делал этого. Ю Чон моргает. — Чего? — Не был так близок с людьми в общежитии. Ты же их всех... боялся. Теперь всё по иначе? Голос Мунджо остаётся мягким, почти ласковым, но в этой ласке — острие ножа. Ю Чон сжимает зубы. — К чему это? Мунджо вдруг резко хватает его за подбородок, принуждая смотреть прямо в глаза. — Ты улыбаешься ему. — Его голос всё такой же мягкий, но в нём теперь слышится что-то болезненно-настоящее. — Ты разговариваешь с ним так, как не разговариваешь со мной. Ю Чон дёргается, пытаясь вырваться, но Мунджо держит крепко. — Я... я не обязан — — Ты обязан, — перебивает Мунджо, его пальцы крепче сжимают кожу. — Я же знаю, что ты это понимаешь. Ю Чон замирает. Холодный ветер хлещет по щекам, но его дыхание сбивается не из-за него. — Скажи мне, — Мунджо медленно наклоняется ближе, так, что их лица оказываются на расстоянии нескольких сантиметров. — Он тебе нравится? Ю Чон не отвечает. А Мунджо ждёт. Ю Чон пытается вырваться, но пальцы Мунджо так сильно сжимаются, что не позволяет даже пошевелиться. Его дыхание сбивается, а взгляд блуждает по лицу Мунджо, избегая прямого контакта. Но что-то в этом взгляде — холодное, властное, почти безумное — не даёт ему успокоиться. — Ну? — шепчет Мунджо, почти не двигаясь, голос его низкий и напряжённый. — Ответь мне, Ю Чону. Он тебе нравится? Ю Чон собирается что-то сказать, но слова застревают в горле. Он не может выдавить из себя ни звука, как будто воздух в груди слишком тяжёлый, чтобы его проглотить. Мунджо, заметив его замешательство, снова делает шаг вперёд. Его взгляд всё более пронзительный, а движение настолько плавное и бесшумное, что Ю Чон понимает — он не успеет отступить. И тут Мунджо двинулся. Быстро, без предупреждения, без шанса отступить. Губы накрыли его резко, требовательно, словно стремились вырвать из него что-то, что Ю Чон даже не осознавал в себе. Это был не просто поцелуй — это было притяжение, захват, утверждение власти. Губы Мунджо были холодными, но целовал он с таким жаром, что дыхание Ю Чона сбилось. Он напрягся, глаза его распахнулись в шоке, но прежде чем он успел что-то сделать, руки Мунджо скользнули по его лицу, крепко обхватив его щеки, ещё сильнее прижимая к себе. Ю Чон дёрнулся, но хватка была железной — как будто Мунджо не просто удерживал его, а впечатывал в себя, забирал, ломал границы. Поцелуй становился всё глубже, всё жаднее. Мунджо не оставлял ему выбора, он не просто целовал — он требовал, грабил, оставлял на губах след своего присутствия. Он кусал, словно наказывал, а потом успокаивал лёгким, почти ласковым движением языка. Язык ворвался внутрь, погружая в чужую неистовую жадность, в этот жестокий водоворот эмоций—ревность, злость, право собственности, что-то почти болезненное, что-то, что тянуло его на дно. Ю Чон застонал в поцелуй, не в силах сдержать этот звук. Он чувствовал, как дыхание сбивается, как грудь тяжело вздымается, как пальцы на его лице сжимаются крепче. Мунджо отстранился всего на секунду, ровно настолько, чтобы прошептать, горячо касаясь его губ: — Блядство, ты только мой. Он снова впился в губы, с ещё большей жадностью, с почти болезненной настойчивостью, будто хотел впитать его, оставить на нём следы, забрать себе целиком. — Только мой. И Ю Чон понимал—Мунджо никогда не позволит ему принадлежать кому-то ещё.