Ги

‎Жил был Эдгар Проститутович. Представлял он собой мягкого омегу — большой зад, хорошие ножки, плотные бочка, сладки щеки — все как принято. Было у него много чернокожих друзей. Чернокожие друзья имели одну отличительную черту — огромный хуй в штанах. Именно поэтому они друзьями и были. Кроме чернокожих был у Эдгара и ещё друг — толстожопый Бастер, которого хуй вытащишь из дома в клуб или погонять чаи на углу в тортильне. Тортильня любимое заведение Эдгара, потому, что среди медовика, напалеона и картошки был особенный воздушный абсолютно белый тортик. Главная его черта — пыль, которую нюхали все нарики по подворотням. Но Эдгар очень воспитанный! Он употреблял исключительно тогда, когда намечался перепихон. За исключением мог, когда очень и очень грустно пойти навернуть пакетик, а залить поверх белым нефильтрованным пивом. Его всегда приносил ебалай Бастер. Ебалай потому, что не дает. И в клубы с ним не ходит, мразь! Поэтому каждый раз, когда Бастер приходил, Эдгар прописовал ему смачного пинка под зад острыми шпильками. Бастер всегда визжал, как девчонка. Он ваще вёл себя как типичная тринадцаталетка — ел козявки, читал комиксы по геям, смотрел дорамы, пел в душе, любил когда его гладят по животу (в котором по размеру двойня), громко рыгал (потом ужасно воняло), парил блядский подик с ядерным запахом арбуза (в еблет наклацать надо за это надо, паравоз ебучий) и жрал за троих. Эдгар, как очень хороший друг, использовал букву «ю» — похую и закрывал глаза на все очевидные недостатки своего друга. Сегодня, по традиционной субботной традиции оба лежали на диване и тягали пиво, Бастер в обраганной майке, весь в поту и хуй во рту, а Эдгар как с иголочки — в чёрных чулках, топике с бантиками, крольичими ушками на глупой башке, юбочке с вырезом, кричащим о том, что омежка сегодня без нижнего белья! Ай тигр, смелый какой. Бастер тоже оценил, сказал что выглядит как ебунок. ‎ Сидели, сидели, по телевизору — домашнее с разговорами. — Хочешь анекдот расскажу? — Бастер. — Запиздрюливай. — Эдгар. — Бабушка, заметив в маршрутке свободное место, выпрыгнула из такси. — минута тишины и Бастер громко заржал, прихрюкивая. — ... — Эдгар скорчил такую мину, что человек с запором просрался бы, — Пиздец. По тебе психушка плачет, хуй рыжий. — Я тоже люблю тебя, колдоëбина разукрашенная. — Погнали тортики хуячить. — Сам ебашь, мне лень. — Ты ахуел? — Да) — Пизда, чтоб тебя в три хуя ебали. — Лукроëб, так ебали только тебя. — Завали ебало! — Что за абъюз? Что я сделал? (((( — Муравью хуй пределал, отвали, бээ. Эдгар выскочил с покинутой однушки (своей собственной), где уже все успел обосрать Бастер и обкончать чернокожие друзья, и пошел крольичей походкой к любименьшим тортикам. По пути забродил он, лох педальный, на какой-то поеботский праздник, парад, маскарад, спиздил четыре шашлыка и сточил в одну харю, спровоцировал потосавку машин на перекрестке, оглушил какого-то пьяного алкаша, который до него домогался, таким писком, что тот походу потерял слух и упал в мусорный баг ногами к верху, сломал коготь о открывашку ещё одного пива и, наконец, на углу двух улиц показалась тортильня. Там Эдгарпопчик сидит не больше двух минут — проглатывает тортик, пакетик стаскивает под чулочек, и съебывает, оставив сумму почки на столе. Жалко, что не настоящую почку. По дороге назад на столбе висели бумажки: "Персик, щовэл, ракушка?!","Закрой рот в сторону Чимина, он бог и ты...", "Доброе утро моя девочка", "Вадик вернись ко мне я набью тутаировку на лбу", "Скибиди туалеты", "Сегодня мы пойдем искать слэндермена...", "Абюнда", "Анонимное сообщество масирования пяток" и "Пей горно", "НЯНЯНЯНЯННЯ". Решив, что приключений на сегодня не достаточно, и что в жопе чешится поебаться, Эдгар шлепает по лужам до клуба через следующий квартал. В клубе с порога валяются с пеной у рта наëбкаши-наркоши, чуть поглубже пьяницы, потом играющие в карты и танцол с массой опездолов, через которую не протиснуться. Эдгар шлепаеться на стул у бара, уже как на палубе, под жадные взгляды альф с повышеным либидо. Заказал себе он коктель по принципу «палец в небо» и принялся ждать, когда его запреметил один особенный альфа — сто кило мышц, квадратная челюсть, бейби фейс лицо, кореец, перед ним тарелка с собакой, рядом с ним толпа девушкек-проститукок, на его руке ахуеть какие дорогие часы, на ногах адидас, мульимилиардер короче, вы поняли. Видит он этого хрупокого омежку и думает: "на хуй его жопа будет хороша" и садится рядом, сжимая рукой куриную ножку омешки. — Привет. Забавный челик ты, сасат мне будешь)) В ответ Эдгар смачно рыгнул. Фэнг заказал им два шота. Эдгар один глотком наебнул его, и сразу ушёл в пьяные дали. Альфа выпил своё хрючево и потащил его в типичные комнатки (откуда они нахуй беруться), уединиться. Омешка чувствовал, что на утро будет срать дальше чем видит. Грубо бросив омегу на кровать, альфа содрал с него тонюсенький топик. Впился огромными клешнями в пузатенький животик и овечьи бочка, провёл острым языком по тонюсенькой шее и, естестна, начал кусать и лизать и пизду, и кожу, и сосочки размером с обосанную бусинку, нежно пощупывал его складки под грудью. Альфа содрал с омежки юбочку, порадовался, что трусы уже снимать не надо, ии приятно удивился, лицезрея идеально выбритую пизду. А потом альфа достал свой сорока двух сантиметровый член и сразу вставил в хрупкого омежку по самые яйца. В тумбочке, конечно, по волшебству нашлась смазка. Как говориться — путь к сердцу мужчины лежит через желудок! Нежные пощупывания оказались грубыми толчками, и Фэнг принялся втрахивать омежку в постель, пока тот знатно ахуел и мог тока стонать как швабра. Потом пошли БДСМ замашки: альфа придушил омегу, попустил пальцы ему в рот и повыдирал волосы. За этот час он его и так и сяк: и в шоколадный глазик (омежка обосрался), и в матильдочку, и в ротик, ваще забив хуй на говно и сперму, и то шо пятьдесят два сантиметра тоже все обконченные ему также похую. И то шо омежка с закатанными глазами не подовал признаков жизни тоже, впринципе, похую. А вот надо было трусы надевать — тогда бы взглядов не было, и тогда бы омежку не прополоскали по всем фронтам. Верь Бастеру, ебунок! ЗАЧЕМ БЕРЕЧЬ РЕБРА? Ночь, улица, фонарь, аптека. Фэнг, надев на себя удолетворенную спокойную улыбку, туманным взглядом провожает последний автобус, на который село четверо человек, и прислоняется щекой к стене. Кожа горячая, вся теплиться, а кирпичи холодные, если задержаться больше минуты — ледяные. Облизнув мягкие, не покусанные губы, Фэнг возвращается к делу, проподая в густой тени переулка, между мусорных баков, куда фонарь не достаёт. Перед ним лежит Эдгар, на мусорных пакетах. Точно такой же, как пару минут назад в постели. Почти. Кукольная кожа, закатившиеся глаза, слюна, сперма и кровь в уголках открытого рта, покусанные бедра в чёрных чулках, в которых Фэнг нашел пакетик пыли, расчесанные и изрезанные запястья, которые раньше прятали перчатки, юбочку, он вернул её на место, правда немного порванную, топик тоже попытался одеть, но тот окончательно превратился в тряпку, поэтому Фэнг оставил только бантики, прикрыв соски и, самую любимая часть Фэнга, вспоротое брюхо. Стоял густой резкий запах крови. Из него медленно выползают кишки, ручеком бежит кровь, пополз желудок из сломанных рёбер, сердце было ещё тёплое, но уже не билось, и отсутствовало Адамово ребро, его забрал Фэнг. Он вытер нож о заранее заготовленное бумажное полотенце и подошёл к жертве. Приподняв осторожно подол юбочки, Фэнг лицезрел порванную дыру, в крови, её тут было слишком много, сперме, наверняка и моче, и поднес блестящее лезвие в клитору. Провёл им по половым губам, а затем просунул лезвие внутрь, оставив торчать только гарду. Ещё раз оглядев свою новую ги с ног до головы, Фэнг круто развернулся на пятках и, чувствуя, как расползаются уголки губ, пошагал по улицам без камер, которые медленно посыпал палью первый снег. Через некоторое время по происшествию этого интенданта, когда тело без ребра уже похоронил и оплакал учтивый рыжий друг, в полицейские участки стали поступать жалобы и дела, по расследованию важного вопроса — мёртвых людей без Адамово ребра и очевидцев, которые уверяют, что видели мертвеца, ворующего ребро. Ходили слухи, что мертвец хочет найти своё потерянное ребро, и нападает на каждого, у кого все двенадцать пар на месте. Женщина или мужчина, омега или альфа, мертвецу было не важно. Маленькие дети пугали друг друга им, ведь мертвец к ним интереса не имел — у них ребра детские и маленькие. У мертвеца была дорожка, по которой он проходил в течении года, сначала за мостом, потом около церкви, по районам заброшенным, по районам цивильным, обходя центр по кругу, но всегда возвращался именно в ту улицу, где отобрали у него ребро. Когтями, которые раньше были погрызанным маникюром, мертвец вскрывал грудную клетку со спины, вырывал сердце и отнимал ребро. За мертвецом тянулась дорожка крови, и каждый прохожий знал, что по ней ни в коем случае нельзя идти. Такая дорожка была хуже, чем чёрная кошка. Видя её любой верующий прохожий падал в обморок, а внушительные дамы прятались в дома, решая, что лучше переждать несчастливый день дома. Полиция, идя по красной дорожке, ничего не находила, кроме очередного тела без ребра. А ребра потом находили в том переулке — ни одно мертвецу не подошло. На том же столбе, на том же месте, появилась яркая вывеска: "Берегите рëбра!"