Майские

***

Мирон припёрся почти в ночи. Только фонари включили, а тёмный фон загородил светлый, упав с шорохом бумаги, как в кукольном театре, так его кроссовки рибок и встали на коврик рядом со Славиными кедами. Месяц крутился из стороны в сторону, звёздочки мигали, а ночная тьма сменялась покадрово. Чуть заспанный Славик пустил Окси под крышу, усадил на диван, на котором сидел сам, отодвинул свою табуретку с ноутом на ней, понизил громкость музыки, а потом вовсе выключил, открыл форточку, зашторил поплотнее окна, поставил чайник. МС из Лондона с проработанной детской травмой выглядел совсем задушенно. Тускло, вяло, хоть и в привычной рубашке, он ковылял по комнате, расслабив руки, опустив обесцвеченный взгляд на грязный пол и вполноздри дыша неровно. Уставший, исписавшийся, поникший, как давно не политый цветок. Мог бы красоваться цветением, но совсем почти завял, даже листики опустил. Слава сделал ему чай, потрещал ложкой по стеклу, зашёл в комнату, а Мирона на диване нет. Приподнялся на носках — прищурился. Сидит на полу. Дурак. Сидит, дышит глубоко, как в прописанных ему практиках, глаза закрыл, медитатор, и гладит Филю. Непонятно, с соглашения ли кота, но Славе хочется верить, что кот не против утешить несчастного короля баттл-рэпа. Пусть будет благодарен. Как следовало бы Машнову.

***

Слава ел торт руками, неприятно-бесяще чавкая и смотря в окно. Там, в парке возле дома, трубила музыка целый день, бабахали салюты и мычали пьяно мужики. А он задул свечки и почти съел целый торт из пятерочки. Облизал пальцы противно, вымыл руки и пошёл, ковыляя, в комнату. Диван пуст. Что-ж за проклятье. — Миро, ты всегда в месяц моего рождения такой депрессивный? — Слава повалился на пол рядом с Окси, который опять медитировал, почему-то именно в тёмном углу комнаты, рядом с кучей полу-запрещенной литературы и с котом в руках. На фоне чуть битком звучал Славин плейлист. Мирон продолжал молча дышать. Возможно, он держится, чтобы не зарубить Славу чем-нибудь вроде ножа для мяса, ведь уже целую неделю приходит, как бездомный пёс к его квартире, и валится в угол комнаты молча сидеть, а потом уходит. А Слава противно-громко чихает, кашляет, читает текста криво, чешет свою непонятно подстриженную бошку, ест на диване, на котором тут же спит, не убирается. Бесит, проще говоря. Машнов ещё немного слушает чужое дыхание и уходит в коридор. Возвращается также вперевалочку, с забитым тортом пузом. Ключи со звоном падают в кстати открытую ладонь Окси. Тот чуть морщится, и наконец первый раз говорит с ним. — Зачем… — голос сиплый, слабый, как после сна. — А то уйду пить пиво, тебя закрою, а ты не выйдешь, — Слава пожимает плечами, смотря в потолок, — или не закрою, а ты уйдешь, и меня ограбят… опасно, понимаешь. Мирон усмехается: что-ж тут грабить. Слава понимает, от чего жиду смешно. Но в другую секунду его задумчивая меланхолия лопается конфетти, ведь Мирон тянет Карелина на себя, и пока Филя в страхе убегает из комнаты, МС из Лондона целует своего бывшего оппонента, крепко схватив за шевелюру. Слава мычит, даже якобы брыкается, но обмякает, подзакатив глаза. — С днём рождения…

***

После того раза Мирона не было почти неделю. Потом, почти ночью, Слава приехал домой из бара, где сидел со Светло, и обнаружил Окси спящим у него на диване. Филя, видимо уже замученный, убежал спать в раковине. Тем более, с каждым днём становилось всё теплее. Даже пьяным, Слава сразу догадался: Мирон не побоялся зайти в закрытую квартиру, воспользовавшись ключами, которые ему отдали. Тихонечко пройдя на кухню, Машнов выпил пол бутылки воды, стоящей в холодильнике на дверце, и также тихонечко зашёл в комнату, где сопел мирно Мирон. Но только Слава топнул к середине спальни-гостинной-кабинета, так сразу ткнулся коленом в табуретку и опрокинул её вместе с тарелочкой нарезанных яблок. Поойкав, Карелин нахмурился. Такого у него дома не водилось. Значит, Мирон купил сам себе фруктов и нарезал. Вот самостоятельный, уже обжился у Славика, хотя не навещал почти неделю. Слава считал. Заспанный, в полу-тьме Окси очень смешно промаргивался, пытаясь понять, что за шпала дядя Стёпа неуклюже ставит к стенке табуретку и с чавканьем жуёт яблоки прям с пола. Потерев глазки и клюв, Мирончик присел на диване, укутавшись пледом. — Доброе утро, Оксан, ты прости, что разбудил, я с мужиками бухал, без девочек, клянусь. — хрипя, шутливо бормотал Гнойный, прильнув к эмси на диване, встав на колени. Мирон смотрел на него устало и чуток злобно. Слава хохотнул. В глаза бросился оставленный на полу у дивана блокнот. Тоже Мироновский, Карелин рисовал в старых тетрадочках или на листочках, которые обычно пиздил откуда-нибудь. Вот ещё, будет он, как школьник, блокноты покупать. Федоров тихо дышал, пытаясь привести нервы в порядок, а Слава не решался потянуться к манящим белым листочкам, чтобы узнать, что такого там пишет-рисует Окси.

***

После того раза Мирон исправно посещал Славу ежедневно. Ежевечерне, точнее. Приходил, то, по-видимому, с записи, то просто напрямую из собственной квартиры, то с остановкой в магазине, но заходил. Несмотря на дела, (которые обычно поручал Жене), приходил. И Слава был рад. Несмотря на то, что Окси всё так же молчал, всё так же дышал в тёмном углу комнаты с Филей на руках, всё так же писал что-то себе в блокнот. Даже в депрессивной, как казалось Машнову, фазе, Мирон строчил альбом. И было до жути интересно, что же там в записях. Но Мирон на контакт почти не шёл. Иногда ластился к рукам, давал почесать отросшую бородку, (как бы она не нравилась Карелину, ведь Окси с ней выглядел… даже Слава не мог подобрать нужное слово, эмси из Лондона ему кого-то упорно-противно напоминал, но Гнойный не мог понять, кого), позволял сидеть рядом, надоедливо-громко дышать и как бы невзначай заглядывать в листы, разрешал проводить пальцами за ухом, где чувствительно, на висках, где нежно, и по затылку, где незащищённо. Иногда шептал отрывки мыслей, в которые Слава с усилием вслушивался, вырубая музыку, чем сбивал Мирона. Иногда приходил с купленным, чем-нибудь вроде фруктов, цукатов, орехов, выпечки, в общем, «полезными» лакомствами, соками, овсяным молоком, и перекусывал прям на полу, или уходил за стол на кухню, где мог разделить со Славой ужин. И всё это грело сердце. Жаловаться было не на что. Лежит, жрать не просит, как говорится. Даже наоборот, приносит с собой. И не только еду, эмоции, приятный аромат свежей весны, усталости, (вот её Славе иногда не хватает, ведь он сидит порой днями за альбомом с очередным количеством треков под 30-50 и пишетсяпишетсяпишется, запивая всё энергетиками, а Мирон, сонный, спокойный, размеренный, хоть и тоже чуть убивающийся, и поэтому приходящий, приносит сон, и именно после визитов Окси Слава со спокойной душой и улыбкой ложится на скрипучий диван), чуть выветревшегося мужского парфюма, явно недешевого (где ещё Слава такое понюхает), и часто покупаемых фруктов. Приносит, и, не жалея, отдаёт. Конечно, Карелин Светло ни слова. Да и Мирон, наверное, Охре ни слова. Славе хочется верить, что эти молчаливые посиделки только их дело. Так ещё интимнее. Ведь будет же ещё поцелуй?

***

Окси судорожно мажет по Славиной щеке губами, хватаясь цепкими, но слабыми пальцами за шиворот толстовки. Солнце бьёт в окно кухни, а Карелин всё кутается, северный мальчик. Тихо вздохнув, Мирон впивается в губы Машнова, почти повалив его на себя. Ещё немного, и Славик бы встретился лбом с углом тумбочки. А сверху бы на него упали томики полу-прочтённых книжек в тёртых обложках с высокой ценой, высеченной прямо сзади, в правом верхнем углу: 4 рубля 50 копеек. И всё, никакого альбома, который Замай с Охрой будут слушать двадцать стримов подряд. Сколько засосов на камеру будет потеряно. Но Янович щадит и Славу, и Охру, и Замая, и самого себя. А то не над чем будет посмеяться между тяжёлой работой и походами к этому приставучему русскому мальчику. Славик жмурит свои голубые глазки и его мокрые реснички дрожат от напряжения век. Всё пульсирует в тьме зашторенных окон и качается от выпитого недавно пива. А тут ещё и Мирон целует. У него во рту сладко-приторно и по-девичьи невинно. Опять пахнет фруктами, ягодами, молоком. И губки большие, нежные, и выбритые гладко щеки, за которые Слава хватается, и ровные-ровные белые-белые зубки. Оксанка. Слава отрывается от Мирошки, открывает рот, дышит жарко, а губы у него красные, внутри — полосочки оторванной кожицы, всё пульсирует, мигает, язык бегает то внутри, то снаружи, зубы клацают, когда Машнов резко дёргается всем телом, чтобы сглотнуть слюну, а то на пол закапает. Глаза почти бесцветные, белёсые. У Мирона всё совсем другое. У него глаза тёмные-тёмные, почти синие. Жадные, большие и красивые. Славе кажется, что у него не так.

***

— Миии… роооон… — нараспев тянет Славка, с улыбкой мерными топаньями проходясь по комнате. Мирон сидит в своём уже затёртом наверно местечке. Подмяв под себя штору и подперев собой тумбочку. Читает. Достал. Окси поднимает мельком полу-вопросительный взгляд. Машнов тут же лыбится, продолжая вещать. — Мирон, почему ты со мной не говоришь. Мирооон… — Дай почитать, Гнойный. Ой ты ж смотрите. Гнойный. Важная Цаца, помешали читать книженции. — Смотри, диалог уже. Мир смачивает палец и перелистывает. Фу. Карелин никогда не любил это. Нахера слюнявить лист, когда он и так без проблем переворачивается. Подсаживается к эмси, стукаясь тощей жопой об пол. Щурит глаз. Федоров уже поглощён чтением, и не удосуживается глянуть на баттлера. Правильно, больно надо. Слава настойчиво давит на чужую руку, убирает книгу, садится на колени перед Мироном и целует. Ловит резкое расширение глаз Окси. Хихикает в поцелуй. Эмоциональный. Языком нежно проникает между мягких не сопротивляющихся губ, специально касается зубами зубов — нравится так — чуть всасывает воздух, прижимаясь вплотную ртом ко рту. Окси покорно отвечает, позволяет тяжёлой ладони лежать на бедре. Прерывисто дышит, толкаясь кончиком языка к кончику языка. Мажет в чужом рту по нёбу у самых зубов. Мычит. Сжимает колено в ладони, приглаживает связки под тканью и кожей. Тычет в складки спортивок на бёдрах. Солнце подслепляет, заглядывая между штор назойливым зайчиком-лучиком. Окси больше ничего не говорит. Но теперь Гнойный доволен.

***

Нос к носу. На столе, в пепельнице, тлеет сигарета. Пятая по счёту. За день, конечно. Славины лёгкие бы этого не выдержали, да и Мирон бы скорее пнул Карелина с балкона, чем дышал бы дымом. Хотя две последние были скурены на двоих. Мирончик завалился по обыкновению молчаливо на кухню и уселся на противоположную сторону стола. Стал смотреть, как Машнов ест макароны с сыром. Спустя пару невнятных переглядок они сели нос к носу. Большие бирюзовые глазки Славы смешно блестели и косили с такого близкого расстояния. Пусто-холодные выпуклости Мирона расфокусированно цепляли обстановку вокруг, невероятным образом игнорируя лобешник капээсэса. За окном громко стригут газон. Несчастная трава не успела вырасти, думается Машнову. Федорову такой бред не думается. Они видятся каждый день уже почти месяц. Удивительно близкими кажутся их души, с учётом отсутствия диалога. Но Мирон приходит, как к себе домой. А Слава принимает так, будто… не то, чтобы любит… не то, чтобы берет на себя роль любимой жёнушки… не то, чтобы… впрочем. Слава принимает. Всегда бы принимал, и будет принимать. Боже, Мирон просто не слышал, как Славу кроет после их редких диалогов. После совместных ужинов. После их поцелуев. Славик-фанатик бьёт подушку, орёт в неё, прыгает по комнате, как девочка, почти до слёз много думает про каждое своё действие и ответное действие Окси, опять прыгает. Наверное, лучше и не видеть. Такое наблюдал последний раз Замай. Такого недоумевающего лица Карелин у него давно не наблюдал. Это правда как припадок. Машнов промаргивается. Окси считывает это как знак, отстраняется медленно, неловко поглядывает исподлобья, крутит в пальцах зажигалку. Стащил, гад, лежала ведь в середине стола. — Слав… — закашливается, — можно сигарету…? — трёт бровь, зажмурившись. Славу чуть передёргивает от собственного имени, а не «Гнойный». Тянет Мироше сигаретку, тоже якобы не при делах. Как-то неуютно. Щелчок, резкий запах, обновляющий недавний тлеющий пепел, глубокий вдох. Сухие губы красиво обхватывают бумагу. Белые пальцы красиво стряхивают в пепельницу истлевшие остатки кончика. Красивый Мирон красиво отводит бледный взгляд, красиво выдыхает мерно дым, красиво утыкается широким зрачком прямо Машнову в душу. Слава замирает.

***

Мирон непривычно пришёл утром. Прямо рано, да так, что Слава ещё валялся наперекосяк на диване, укутанный одеялом, дырявым из-за Фили. — Ммм… чего ты тут забыл, жида, солнце ещё высоко, иди работай, тебе же надо писать, читать рэпчик в студии, ты же крутой, известный… тебя ждут… — Машнов сыпал мимо кружки кофе, босыми ногами шлёпал по грязному полу, медленно тянул буквы тупым сонным голосом, как мантру читал. Зевал широко. Окси протянул ему маленькие статуэтки львов. Отдельные друг от друга, но идентично-одинаковые, они были то ли из какого-то малахита, то ли из простого камня, то ли из мрамора, Слава не разбирался, но выглядели старыми, круто-старыми, будто вытащенными из мастерской Майя, высеченными, прямо видно, что идеально-точно, но потёртыми впоследствии. И Славик чутка залип на приятном переливе камушков на майском свету, на красивых точёных мордах, на закрученных хвостах с кисточками, на кудрявых гривах… — Зеркально отражаясь сидит лев… — шепчет Окс, аккуратно моргая, чтобы не сбить идиллию. Карелин отрывает увлечённый взгляд от львов и также заинтересованно смотрит на Яныча. Улыбается медленно, с осознанием. — Какой же ты милый, Оксянчик… Окс продолжает, подрагивающе держа лёвиков. — Они патрулируют периметр сна… И хотя не совсем подходящие под суть всего текста, но львы, судя по всему, произвели огромное впечатление на Федорова, раз он продолжал покачивать головой под бит и улыбаться камушкам, обработанным некогда человеком. Слава всё же не может сдержаться. — Спецотряд бродящих у воды львов… Под чем ты написал эту песню, Мир? — хихикает Гнойный, вытягивая из холодных белых пальцев статуэтки и ставя их на столе, рядом с забытой чашкой несделанного кофе. Мирон смотрит даже почти обиженно: сводит брови, опустив их пониже, сжимает губы, медленно перемещается в закрытую позу, но Слава тут же выпаливает: — Одна из моих любимых. Это не куплет, это оберег… — тянет, отводит взгляд, улыбается мечтательно, а перед ним Мирон уже весь застывший — течёт и плавится, но замер. Львы охраняют заброшенный парк из череды снов.

***

Кровать скрипит нещадно. Казалось бы, это удел Славиного дивана, но Федорово ложе не выдерживает напора Гнойного. Мирон тоже. Он хватается за русые пряди, жмурится так сильно, что, кажется, глаза скоро упадут в заднюю часть черепа, стонет раненным зверем. Слава в восторге от количества звуков и действий, исходящих от Мирона. Он был так тих. — Слав… ммм… Слав, сука, нежнее, меня же не всей рэп-индустрией в жопу ебут… Слава встряхивает головой, смахивает каплю пота, скалится по-гиеньи. — Сам себя подъебал, чтобы я не успел…? — с отдышкой, продолжая тихонько толкаться внутрь, — Не думай, что всё так легко, — ускоряясь. — Хинтер тебя и не так, я думаю… Усмехается, подхватывая под бёдра, и жмётся до упора, выбивает вздохи. — Не боись, драл, да и не так, только несколько лет назад… раны затянулись… Слава, блять, ну нежнее! — Мирон продолжает полу-приколы, но вызывает только бешеный рык у Гнойного, и за свои слова получает ещё больше, взывая. Машнов всё же замедляется. Тупо смеётся опять, не прекращая толкаться. Мирону это осточертело. — Мэйн лиебе. — с намеренно ужасным акцентом пародирует явно фразу Хинтера, и бог его знает, как, но попадает в обычную присказку Шокка. Федорова прошибает током, он выгибается, теряет картинку собственной квартиры и кончает, мучительно, стыдливо кончает себе на живот, в последний момент замечая, какое у Славы удивлённое лицо. Тот повторяет этот ужас ещё раз, но стараясь чуть больше: — Meine Liebe… Мирон уже совсем ничего не помнит дальше.

***