Повешенный

      Когда-то давно одного невежду повесили за левую ногу вверх тормашками на ветку священного древа. Сколько он пробыл в таком положении — никому не известно. Болтался себе из стороны в сторону на ветру, как маятник, наблюдая за тем, как сквозь его волосы струились остатки жизни и как Кефал сочувствующе качал головой. Над ним хихикал Загрей. Чтобы было еще веселее, он отправил птиц, дабы устроить себе спектакль. Внизу, там, где раньше были корни священного древа, теперь распахнула свои ледяные объятия Танатос.       Прилетевшие птицы приняли его за спелый плод, окружили и начали клевать. Невежда стиснул зубы, зажмурился от боли, но отогнать их не мог. Одни птицы принялись за сердце, другие за печень, а третья пыталась достать левый глаз. Любопытный, но глупый птенчик, самый младший в стайке, начал клевать веревку.       Тело вскоре перестало что-либо ощущать. Ни боли, ни эмоций — только душа пыталась предпринять попытки спастись и кололась ядовитыми иголками в нападающих. Те отлетали, но быстро возвращались, возобновляя трапезу.       Они не смогли достать язык — он был острым, как церемониальный меч, что рубил головы предателям. Они клевали сердце, которое отчаянно кровило. Они рвали печень, которая была лишь частью бренной оболочки, как когда-то казалось. Они закрыли навсегда левый глаз, потому что он слишком много видел в этой жизни.       Шип из головы, как верный стилет, припрятанный под плащом, лишил жизни ту, что посмела на нее посягнуть. Левый глаз прозрел. Теперь невежда лицезрел жестокость своих покровителей.       Их воля больше ему не указ, они должны быть стерты. К ним нельзя взывать, ведь это они послали душегубов, а затем наблюдали, как из груди льется алый нектар, подставляли кубки, чокались и выпивали за долгие годы своего собственного существования.       Ветка пронзила пустоту, где теперь болталась скукожившаяся, как сухофрукт, оболочка от сердца. Она разрослась там за секунду, оставила свой светящийся дар и убралась восвояси. Птенчик доклевал веревку и невежда полетел вниз, как стрела, в царство Десницы Тени. Он пронесся сквозь него насквозь и оказался в небе.       Он слышал шепот Аквилы, дыхание Кефала, как Оронис бормотала что-то, пока плела нити времени, как хохотал Загрей, радуясь удачной шалости. Левым глазом он видел, как вот-вот приземлится в огромные теплые ладони Керкес. Полость в груди заполнялась, тело исцелилось, все казалось таким легким и невесомым. Что-то там, где было раньше человеческое сердце жгло, но так приятно.       Невежда приземлился, пролежал какое-то время около корней, пока не обрел достаточно сил для того, чтобы подняться на ноги.       С тех пор, поговаривают, он стал видеть и знать больше, чем кто-либо другой на этом свете. Слово его пронзало, как точный снаряд, утерянный глаз видел секреты мироздания, а кровь бурлила в черепной коробке. Вместо сердца дрожал плод, подаренный священным древом. Невежда начал забывать себя из прошлого. Но то его существо еще обитало внутри, напоминая головными болями, что он пообещал сам себе, пока висел.       В дальнем углу рощи мудрецов вскоре появилась небольшая могилка с эпитафией, которую невежда возвел себе сам, своим же почерком ставя роспись в конце. Каждый день он прибирал ее, смахивая опавшие листья. С каждым походом головные боли становились все сильнее, требовали больше действий; тех, что совершались постоянно было уже недостаточно.       “Ты же понимаешь, Анаксагор, кто спас тебя? Что внутри твоего тела то, что ты так яростно отрицаешь?” — слышал невежда в легком ветерке меж ветвей священного древа.       Все он понимал.       — Ты спасла меня только потому, что хотела позлить всех остальных, не так ли?       — Живой и здоровый ты куда нужнее. Тебе даровано великое знание. Обратишь его против меня?       — Это надо спросить у него, — невежда кивнул на могилку.       — Там ведь никого нет.       — Потому что он давно мертв. И он унес с собой великое знание.       — А кто же тогда передо мной?       Ответа на этот вопрос не последовало.       — Я не пойду против тебя, у меня иные цели.       — Не посвятишь ли?       — Стоит передать то, что помнил он, другим. Донести правду, которую никто не видит, потому что ее знаю только я.       — Неужели ты готов принять позор, отрицая пророчество и пустить по коре священного древа трещины сомнений? Ты же осознаешь, что их будет уже не остановить?       — Смешно. Всех спасет только истина.       Где-то там, давно мертвый невежда, был покоен, ведь его идеи не сгинут никогда.