Уязвимые

Их решение разойтись было взвешенным. Они принимали его будучи в здравом уме, без эмоциональных качелей, конфликтов, истерик и обид. В какой-то момент работы стало слишком много, она оказалась в приоритете, и поддержка отношений на прежнем уровне превратилась для обоих в непосильную ношу. Как когда-то решили попробовать, так же решили прекратить и сосредоточиться на том, что важно для будущего. Сейчас, когда всё устаканилось, Сынмин испытывает странную тоску по чужому теплу, но старается держаться на расстоянии. Не всегда получается, но он правда старается. А когда на ночь запирается в спальне, то буквально вынуждает себя думать о графиках, о концепциях, о новых песнях, лирике — обо всём что угодно, лишь бы не о том, как было бы хорошо сейчас оказаться в объятиях сильных рук, прижаться щекой к крепкому плечу, послушать, как Чан напевает что-то из нового и пока ещё сырого материала, выпросить взглядом поцелуй, потому что словами говорить стеснительно даже после ночи поцелуев. Непонятно, почему осколки былой привязанности проявляются именно сейчас, когда всё хорошо? Когда Сынмин принял решение двигаться дальше и попробовать влюбиться в кого-то ещё? Один парень из их подтанцовки оказывал ему достаточно знаков внимания, чтобы расценить их как флирт, а не услужливость. Но поцеловавшись с ним пару раз, Сынмин понял — не его. Или старая школьная знакомая, с которой он встречается в свободное от репетиций и записи время, чтобы пообщаться и обменяться последними новостями. Несколько раз за ужин Сынмин ловил себя на мысли, что смотрит на Юджин не как на старую подругу, а как на девушку, в которую он в теории мог бы влюбиться. Красивая, умная, понимает его юмор и сама шутит на том же уровне, самостоятельная, независимая и ненавидит истерики. Ну и грудь, конечно. В тот вечер Сынмин не чувствовал сильного влечения, но когда Юджин пригласила его к себе, не отказался. Ему было интересно попробовать. Но почему-то после секса появилось горькое послевкусие, словно Сынмин сделал что-то непоправимое, что-то, от чего теперь будет нельзя отмыться и откатиться назад. Юджин успокаивала его тем, что они друг другу ничем не обязаны, а потом зачем-то добавила про его длинный член и упругую задницу, вогнав в краску. Чан тоже что-то говорил про его длинный член, обычно перед тем, как взять его в рот. От накативших воспоминаний он зажмуривается до искр из глаз, а потом недели с две намеренно избегает Чана, потому что смотреть ему в глаза стыдно. Чан, конечно, обычный человек, но вдруг умеет читать мысли по дрожащим ресницам? В студию его силком затаскивает Чанбин, которому надоело сдвигать графики и выслушивать жалкие оправдания. — Сынмин, у нас сроки горят! — совсем не по-дружески рычит он ему в ухо и за шиворот затаскивает в тёмную комнату, встряхнув напоследок, как нашкодившего котёнка. В студии Чана игнорировать не получается, как и записать песню, строчки которой болью отзываются в его расколотой на части душе. Точнее, ребятам кажется, что всё ок, а вот Сынмину — совсем нет. Словно он не сказал этой фразой то, что в неё заложено, тому, кому она предназначена. Наверное, когда своих слов недостаточно, самое простое — объясниться песней. Чан выглядит… нормально? Усталым, как и многие из них, но нормальным. Не видно никакого душевного смятения, гримас боли, переживаний. Он просто живёт дальше своей жизнью, как они и договаривались, когда расставались. Это наблюдение бьёт по Сынмину сильнее, чем могло бы. Ему не хочется быть слабее Чана, как и не хочется идти на поводу своих чувств. Привыкшему к порядку и размеренной, спланированной жизни Сынмину тяжело существовать в хаосе. Он любит его создавать, а не в нём находиться. У него всегда заправленная кровать, убранный стол, стоящие по порядку книги, гитара спрятана в чехол, вещи разложены аккуратными стопочками, у него распорядок дня соблюдается даже в выходной, зубы чистятся чётко по таймеру, расходы он кропотливо заносит в соответствующее приложение, минута в минуту следует расписанию. А в душе такой раздрай, что хоть на стенку лезь или вой, обняв коленки. Он делает это импульсивно, на концерте — пальцами оглаживает свой подбородок, привлекая внимание к губам. Он делает это просто потому, что хочет увидеть что-то в глазах стоящего напротив Чана. Увидеть намёк, что ему не всё равно. Не всё равно смотреть на Сынмина даже среди многотысячной толпы, будучи под прицелом сотни камер. Наверное, это называется провокация. Говорят, Сынмин в ней хорош. Провокация удаётся. Об этом говорит внезапно пропавшая улыбка, странная мешанина эмоций в глазах и быстрое движение кадыка вниз. От чужой реакции хочется взлететь, но они расходятся по своим местам и до конца концерта больше не пересекаются. Только переглядки: мимолётные, украдкой, полные замешательства. Они будоражат похлеще слов и действий. Сынмин чувствует эмоциональный подъём, грудь наполняется свежим воздухом, несмотря на духоту концертного зала. В гримёрке они не встречаются. Так и не дождавшись Чана, чтобы урвать хотя бы ещё один зрительный контакт, Сынмин с сожалением уезжает вместе с Феликсом домой, где его ждёт тёплая ванна и постель. Его радость не описать словами, когда на экране телефона выскакивает напоминание о встрече с Чонином. Чем они думали, когда договорились о вечере игр именно после концерта? Такая удача окрыляет. Сынмин, переговорив с родителями, торопливо моется, переодевается и мчится в сторону квартиры Чонина слишком быстро для того, кто хочет просто поиграть в приставку. Он надеется, что откроет Чан, но открывает Чонин — Сынмин вздыхает с сожалением сквозь стиснутые зубы. — Чёрт, я совсем забыл! — ноет Чонин и чешет затылок. — Мне домой надо, я выезжаю через полчаса и вернусь вечером завтра. У бабушки завтра день рождения, я хотел сюрприз сделать. — Давай хоть помогу собраться, — бурчит Сынмин, делая вид, что крайне недоволен складывающимися обстоятельствами. Он и в самом деле недоволен. Надеялся, что с Чаном получится пересечься больше одного раза в коридоре, когда тот заруливал на кухню. Оторвать взгляд от подтянутой обнажённой спины стоило ему сил. У Чонина в комнате хаос, который благодаря Сынмину превращается в порядок за отведённые тридцать минут. Когда чемодан собран и стоит у входной двери, а Чонин носится от прихожей к туалету и обратно, в коридор выходит Чан и, скрестив руки на груди, смотрит на их сборы. Сынмин было дёргается в его сторону, но останавливает себя. Затылок будто прошивает электрическим импульсом, кажется, что его буквально сверлят взглядом, но обернуться и проверить боязно. Сынмину тяжело глотать, настолько его напрягает чужое молчаливое присутствие. — Сынмин-хён, правда, извини. Я вернусь и мы устроим марафон на целый день, клянусь! Чонин выглядит виноватым и взволнованным одновременно. — Да езжай уже. С Ликси поиграем, — равнодушно машет рукой Сынмин и тянется за своей обувью, замирая в сантиметре от кроссовка. — Оставайся, — тихо говорит Чан. Настолько тихо, что можно подумать, что Сынмину послышалось. Рядом заинтересованно оборачивается Чонин, посчитав, что это ему. Но Чан смотрит прямо Сынмину в глаза. — Оставайся. Я еду приготовил. Разве можно отказать, когда в словах не просьба, а почти мольба? Но Сынмин должен отказать: он пришёл посмотреть, понаслаждаться тайком и попускать слюни, а не закрывать себя в квартире один на один с тем, кто в последнее время тревожит его душу слишком часто для того, с кем он расстался полюбовно. — Хён вкусно готовит, — зачем-то говорит Чонин, чмокает Сынмина в макушку, подмигивает Чану и, подхватив чемодан, вылетает из квартиры, вереща, что его уже ждёт такси. Сынмин в курсе, что Чан вкусно готовит. Ну, когда не забывается в своих мыслях и не сжигает ненамеренно яичницу. — Оставайся, — в третий раз просит Чан в звенящей тишине и Сынмин сдаётся. Он знает, что нельзя этого делать. Нельзя оставаться вдвоём наедине, потому что их может притянуть друг к другу с такой силой, что потом будет сложно отодрать. И, возможно, в этот раз расставание будет больнее предыдущего. Он знает, что нельзя, но остаётся и проходит на кухню. Жареный рис, пара закусок, омлетный рулет — это и выглядит слюновыделительно, и на пробу оказывается вкусным. Они ведут неловкую беседу о прошедшем концерте, старательно игнорируя произошедший случай, о планах, о песнях. Чан спрашивает Сынмина о «SONG by», и тот, оказавшись в своей стихии, оживляется, говоря на любимую тему. Тему, которая отвлечёт его от созерцания чужих голых плеч. Когда тарелки пусты, Сынмин, склонив голову, благодарит за поздний ужин. Чан запрещает ему мыть посуду и убирает тарелки в раковину сам. Надо уходить. Тем более на часах такое время, когда оставаться в гостях просто невежливо, даже если вы когда-то жили в одном общежитии. Даже если вы когда-то спали друг с другом. Тем более, если вы когда-то спали друг с другом. Но Сынмину совершенно не хочется двигать ногами, руками, головой. Его тело сейчас как кусочек вареного рисового теста — эластичное, но совершенно бесформенное, прилипшее к табурету. — Хён, а Феликс забрал свою толстовку? — вопрос рождается в голове неожиданно даже для самого Сынмина. — Нет, она в моей комнате, — роняет Чан, домывая посуду. — Забери, пожалуйста, а то он ещё месяц будет забирать и этот же месяц ныть, что она пропала. Там на вешалке сразу у входа висит. Обрадовавшись хорошему предлогу для побега, Сынмин заходит в его спальню и замирает посередине, испытав разом много чувств. Его будто окунули всего целиком в чан с горячей водой, а затем засунули в бочку изо льда. Сынмин ни разу сюда не заходил, когда Чан и Чонин съехались, в первую очередь чтобы не делать себе больно. Комната другая. Интерьер другой. Кровать другая, но запах… запах тот же. Немного пряный от парфюма, влажный от почти беспрестанно работающего увлажнителя, родной. Сынмин сейчас будто носом Чану в плечо ткнулся и дышит ароматом его тела. Глаза прикрываются сами собой, когда призраки их совместного прошлого одолевают со всех сторон. По телу проходит предательская дрожь, сердце отчаянно бьётся, почему-то хочется расплакаться. — Нашёл? — интересуется заходящий в комнату Чан и останавливается за его спиной. У Сынмина дежавю. Словно он здесь уже был, словно они это уже проходили, словно он уже чувствовал это странное смятение, смешанное с зарождающимся возбуждением. Уголки глаз щиплет, и он часто моргает, моля слёзы закатиться обратно. Он замер между прошлым и настоящим, и, кажется, в полной мере сейчас ощущает, что всё ещё влюблён. Как только эта мысль шипастым цветком расцветает в груди, живот стягивает горячим узлом. Чан подходит вплотную: так близко, что тепло его тела достаёт до спины. Сынмину нужны силы, чтобы не откинуться назад, прижавшись к нему. Сынмин знает, что они оба не допустят ошибок, что оба выберут работу, что оба слишком дорожат тем, что имеют, чтобы ломать. Но Чан… такой тёплый и одним своим присутствием дарящий чувство надёжности и крепкого плеча рядом. Сынмин привык полагаться на самого себя, но в моменты, когда хочется побыть слабым, нужно иметь рядом того, кто поддержит и позволит таким стать. Чанова основательность заполняет Сынмина до самых краёв, проникает в каждую клеточку его мозга, забирает часть переживаний себе. Он только сейчас понимает, откуда взялась тревога от их расставания, что его смущало, что мешало жить, почему преследовало ощущение появившейся пустоты. — Сынмини… От хрипотцы и искрящейся в чужом голосе надежды Сынмина пробивает озноб. Он резко оборачивается, совершая тем самым ошибку, потому что смотреть на Чана, раздавленного тем же, что и он, смятением, тяжело. Тяжело думать, что Чана преследуют те же мысли, что и его самого, что Чан тоже по нему скучает, что интерес взаимен. А как не думать, когда его взгляд полон голода? И это не плотский голод — они недавно поужинали. Они стоят слишком близко для коллег, слишком далеко для любовников, но в самый раз для друзей. Сынмину стоит это помнить: они друзья, а друзей не целуют, друзей не хотят в том самом смысле. — Да, боги, поцелуй уже меня! — зло восклицает Чан, хватает Сынмина за футболку на животе, сжимая её в кулаке, очевидно, боясь, что тот сбежит, и тянет на себя. Обхватив ладонями его лицо, Сынмин целует — одновременно и с самой пылкой страстью, на которую способен, и с облегчением из-за того, что первый шаг сделал не он. *** Громкий рингтон входящего вызова прерывает их в самый неподходящий момент: Сынмин только затаился между ног Чана и поцеловал сочащуюся выделениями розовую головку, испачкав себе губы. Звук приглушенный, говорящий, что телефон не в этой комнате. Сынмин отстраняется, но Чан, хныча, вскидывает бёдра, чтобы дотянуться до его губ в просьбе продолжить — Пусть идут лесом, — совсем безответственно стонет ответственный Чан. — Ответь, — усмехается Сынмин, чувствуя щекотку внизу живота от сказанного Чаном, который выделил его важность в этот момент. Сынмин почему-то всегда больше запоминает вот такие вещи, чем прямо произнесённое: «Ты мне важен». Чан раздражённо дёргает ногами, но встаёт и как есть голый резкими пружинистым шагом пересекает комнату. Трель обрывается, слышен сердитый шёпот. Сынмин сначала думает остаться на кровати, полежать, подумать, куда они катятся, остудить тело и разум, но, поддавшись странному побуждению, встаёт и идёт на звук. Чан обнаруживается на кухне. Стоит спиной к Сынмину, уперевшись рукой в столешницу рядом с раковиной. По обрывкам разговора ничего не понятно, как и непонятно: он раздражён тем, что их прервали, или причиной звонка? Сынмин смотрит на широкую спину, сужающуюся к талии, смотрит на подтянутые ягодицы со следами от его ногтей — облизывается машинально, — смотрит, как перекатываются мышцы под светлой кожей в моменты движения, смотрит на оголённый загривок и сглатывает слюну, появившуюся от сильного желания его прикусить. Смотрит на растрёпанные волосы, которые сам же и растрепал, и чувствует много чувств одновременно: от искрящегося в паху возбуждения до странного рода тепла в сердце. Чан прекращает звонок, что-то делает в телефоне, цокая языком, и оборачивается — пытается — ровно тогда, когда Сынмин подходит ближе и прижимает его к краю столешницы. Слышится судорожный вздох. — Ты очень красивый, — Сынмин говорит тихо в надежде, что Чан не услышит. Это заявление сильно не вяжется с образом равнодушного к чужой внешности Сынмина, но он не может молчать. Словно его побьют, если он не скажет Чану, как тот сейчас красив и одновременно с этим уязвим в своей наготе. Он укладывает ладони на чужой живот, чувствуя, как тот коротко содрогается, и слегка трётся членом меж его ягодиц, пачкая их сверху липкими выделениями. Новый судорожный вздох. Чан откидывает голову назад, ему на плечо. Непослушные волосы щекочут щёку и рот. — Напишу Чонину, чтобы не возвращался домой минимум дня два, — вдруг хрипит Чан и тянется за телефоном. — Хочу тебя на этом столе. Хочу себя под тобой на этом столе, хочу с тобой на диване, в ванной и во всех комнатах этой квартиры. Хочу не отпускать тебя два дня напролёт. Хочу вместе лежать, хочу целовать, хочу обнимать. Я так тебя хочу, Сынмин! Последнее Чан кричит зло, отчаянно, с надрывом, как кричит на концертах, выдавая себя с головой. Сынмина клеймом прожигает каждое произнесённое слово, он плотнее вжимается в сильное тело, трётся носом о плечо, оставляя там же россыпь поцелуев. Их обоих потряхивает от ядерного коктейля чувств. — Ха! — вырывается у Чана. Сынмин заглядывает за плечо, замечая в его руках телефон и открытый мессенджер. — Чонин спрашивает, как давно ты от меня вышел. Феликс написал ему, что ты ещё не вернулся. Беспокоятся. Сынмин чертыхается. Телефон на беззвучном, а он совсем забыл о гиперопеке Феликса. — Я ему написал, что ты у меня. — коротко отвечает Чан, клацая по экрану. — Пусть думают, что хотят. У Сынмина вдоль позвоночника бегут мурашки, внутренняя часть бедёр подрагивает, дрожь эта оседает в коленках. Феликс и Чонин не дадут им жизни. Ему не дадут. К Чану-то вряд ли полезут, ну, может, только если Феликс. Чан не даёт ему утонуть в этих мыслях, впиваясь в губы голодным распаляющим поцелуем. Они раскладывают друг друга по очереди на столе, стекают на теплый пол, перемещаются в гостиную, заворачивают в ванную, чтобы помыться и продолжить. В ванной огромное зеркало, на установке которого настоял когда-то Чонин. И Сынмин смотрит мутным взглядом на своё отражение, пока Чан берёт его сзади, грубо втрахивая в раковину, а потом они меняются и уже Сынмин смотрит на раскрасневшееся лицо Чана в отражении и снова вслух говорит, что тот красивый. Чан его ругает, но красные уши выдают — ему нравится похвала. Они оба изголодались до дикого животного состояния, когда усталость от концерта вытеснена адреналином от секса. На бёдрах Чана нет ни единого живого места — всё в укусах и засосах. В квартире ни на секунду не стихают их стоны, вздохи, шлепки разгоряченных тел. Сумасшедшая ночь заканчивается в кровати Чана взаимными поглаживаниями изможденных тел. Вставать через какие-то пару часов, и Сынмину хочется побыть эти пару часов счастливым. — Ты же написал столько песен о любви, — шепчет он, боясь нарушить сонную тишину. Чан вопросительно смотрит и чешет щёку о его плечо. — Ты должен знать, что такое любовь, как она ощущается. Ты должен понимать, почему нас так тянет друг к другу. Мы ненормальные? Или это всё пройдет, когда мы действительно влюбимся? Чан отвечает не сразу: возможно, ищет подходящий ответ, а возможно, его мозг настолько устал, что воспроизвести ответ не удаётся, даже зная его. — Ты же знаешь, что в большинстве своём наши песни основаны на книгах, фильмах, сериалах, чужом опыте. Я не уверен, что чувствовал что-то похожее из написанного мной, — Чан вздыхает, подтягивает Сынмина к себе ближе и собственнически укладывает руку на его живот. — Я не знаю, что тебе ответить. Ты мне просто нравишься, и меня тянет к тебе с невообразимой силой. После расставания будто бы даже сильнее, чем до. — Нам нужно снова попробовать? — затаив дыхание, робко спрашивает Сынмин. Внутри за рёбрами гулко бьётся сердце. Чан снова медлит с ответом. Кажется, он засыпает, но старается держаться в реальности. — Тебе не кажется, что когда мы в прошлый раз пробовали, то пытались уложиться в рамки стереотипных отношений? Может, поэтому и не получилось? Может, нам надо двигаться по течению и не пробовать подгонять себя под этими рамки? — Тогда мы будем себя вести не как влюблённые, — нахмурившись, отвечает Сынмин, не понимая, отчего его так цепляет мысль о том, что их отношения будут неправильными. Только знать бы ещё, как правильно. — А как они себя ведут? — возвращает ему вопрос Чан. — Да и в нашем случае это даже плюс, что будет незаметно со стороны. Хотя Чонин явно заподозрит что-то после моего сообщения и сорванной шторки в ванной. Впрочем, неважно. Но если ты не хочешь, то, — на мгновение голос дрожит, — я не заставляю. Просто будь рядом. Держи меня за руку, как поёт Джисон, ну или делай все эти свои вредные штуки, но не уходи далеко, пока я слишком от тебя зависим. Признание, которое пригвождает Сынмина к постели, сродни признанию в приёме наркотиков. Оно пугает своей откровенностью, но в то же время даёт вспорхнуть и унестись на небеса. Он соврёт, если скажет, что ему неприятно, что Чан в нём нуждается. Потому что он сам такой же и точно так же нуждается в Чане. Их обоюдная уязвимость друг от друга создаёт дополнительную ступень к тому, что общество называет Любовь. Вместо ответа Сынмин его целует. Они попробуют вновь, но будут двигаться так, как комфортно им, так, чтобы не навредить работе, будущему, ребятам. Так, как будет нужно им обоим, а не кому-то или чему-то ещё. Сынмин хочет стать тем, кто будет оберегать улыбку Чана до последнего вздоха, зная, что Чан ответит ему тем же.