so I hold you to my knife

Когда Джон устало опускает голову Мартину на колени, это ощущается как чистейшее из откровений. Величайшее из чудес. Разрушенный мир замирает, заснувший или умерший – не имеет смысла, ничего не имеет смысла, кроме тепла чужой щеки и лёгкого покалывания щетины сквозь ткань брюк Мартина. Джон немного ворочается, устраиваясь поудобнее, и с довольным вздохом закрывает глаза. Тени под ними с каждым днём всё темнее, как и глубже морщины на вечно нахмуренном лбу. Мир как никогда близок к своему концу, и всё же Мартин никогда ещё не был настолько влюблён. Кажется, что всё вело их именно к этому моменту – Джон в руках Мартина, уставший, но доверчивый и родной до тянущей тоски в груди. Мартин корит себя за такие мысли, но в глубине души иногда думает, что позволил бы апокалипсису случится ещё раз, и ещё, и ещё, лишь бы видеть Джона таким, держать его за руку, переплетя пальцы, целовать в уголок губ и баюкать по ночам в своих объятьях, ненадолго пряча его от кошмаров. (Они оба переломанные и перекрученные судьбой, неправильные и ошибочные до абсурда. Идут они против предначертанного или всё же именно туда, куда до́лжно, навстречу смерти или новой жизни, Мартин не знает. Вернее, так: он просто идёт за Джоном, куда бы тот ни направился, как апостолы шли за Христом. Верит в него безоговорочно и готов за него умереть, если понадобится. Вот такие они больные и искажённые. В этой вселенной, по крайней мере. Может быть, в другой вселенной они не были такими идиотами и нашли друг друга раньше. Может быть, там Мартин может целовать Джона каждый день и не бояться, что этот поцелуй станет последним. Может быть, там они смогли просто жить. Может быть. Мартин не знает. Он знает только, что в этой вселенной, в их вселенной, небо постоянно следит за ними, и земля пропитана липким страхом и свежей кровью, и именно им суждено всё это исправить. В этой вселенной их история – сплошная трагедия, но Мартин ни за что бы не променял её на что-то другое.) – Ты слишком громко думаешь, – ворчит Джон, прищуренные глаза на секунду сверкают зелёным. Мартин виновато прикусывает губу. Он всё ещё забывает, что его бойфренд знает и слышит абсолютно всё, и это будоражит и напрягает одновременно. – Извини, – бормочет он. За то, что я так много думаю, за то, что мне кажется, что будущего у нас нет, за то, что верю в тебя, как в бога. Джон находит его ладонь и прижимается к ней щекой. Мартин давится вздохом от открытости этого жеста, и от нежности, переполняющей его грудь, хочется плакать. (Он никогда не считал, что слёзы – признак слабости, но перед Джоном хочется быть сильным, и он только шмыгает носом и жмурит глаза, душа в горле всхлип.) – Мартин, – зовёт Джон тихо, привычно-ласково растягивая гласные, и касается губами центра ладони, как святых мощей. К Мартину никто никогда так благоговейно не прикасался. – Всё в порядке. И как иконы плачут кровью и миром, Мартин плачет тоже – беззвучно и навзрыд. Джон садится рядом и встревоженно обнимает его за плечи, целует за ухом. – Мартин, – шепчет он мягко, – мой хороший, мой славный, я здесь. Всё хорошо, пока всё хорошо. Мартин знает, что на самом деле ничего не хорошо, и завтра они могут умереть – исчезнуть, будто их никогда не существовало. Но прямо сейчас Джон рядом, тёплый, ласковый и любимый, и только это и имеет значение. – Ох, Джон, – еле слышно выдыхает Мартин, и его голос дрожит, и это больше всего походит на молитву. Может быть, он действительно молится. По крайней мере, его бог будет с ним до конца.