Тихая гавань моего естества

***

Терпкий и навязчивый запах формалина впивался в ноздри, перемешивался с смрадным медицинским спиртом. Яркий белый свет ламп стал заменителем другого — солнечного, ведь это большое помещение не имело окон. Бледные стены в углах становились серыми, нагоняли уныние. Звук скрежета метала, медицинские инструменты бились друг об друга, неприятно ударяли по барабанным перепонкам. Стерильная чистота никак не вязалась с трупом на одной из кушеток, полностью исчезала от видя посиневших человеческих ног, что торчали из-под белесой ткани. — Он идеально выполнил работу, — короткое каре едва касалось моего поврежденного плеча, — похоже, этот новичок имеет превосходные хирургические навыки. Тёплые пальцы касались моей кожи, в тех местах где она набухла, где виднелся идеальный шов. Творение мастерского врача-перфекциониста. — Мне стоит быть ему благодарной, верно? — неловко улыбаюсь, скрываю волнение и удивление за маской насмешливости. — Да. — сухо бросает собеседница, поднимается с корточек, отходит от моего слабого тела подальше. Я слежу за аккуратными и тонкими женскими кистями свесив ноги с кушетки, полуобнаженная ёжусь от холода. — Я наложу эластичный бинт, можешь прийти завтра на перевязку. — вновь пальцы касаются ноющего плеча, аккуратно накладывают бинт, точными движениями скрывает смуглую кожу за молочной белизной, она прячет идеальный шов, излечивший пулевое ранение. Шиплю от несильной боли, сжимаю здоровую руку в кулак, пытаюсь терпеть эту нужную пытку. Не имею права сказать, что что-то не так, сейчас не в том положении, чтобы отдавать приказы. Моя роль исполнителя — не даёт преимуществ в медицинском кабинете. — Энн, я же не умру от этой царапинки? — вопрос сам слетает с сухих губ, ведь опасение за собственное здоровье грызло меня ещё с самого утра. — Не умрешь. — говорит Ризуна, секундно останавливаясь, дабы взглянуть в моё лицо, — Ты не потеряла много крови. Заражения нету. Рана не глубокая. Голос судмедэксперта вселяет тепло, заставляет громко выдохнуть, он полностью разбивает все переживания, превращая их лишь в осколки глиняного горшка. — А если я попаду на игру? — добавляю намного тише, будто сама боюсь заданного вопроса. — Сколько дней визы ты получила? — затягивает бинт туже, лишает возможности нормально двигать плечом. — Пять. — отворачиваюсь к мертвенно бледной стене. Ризуна молчит, слишком долго и громко, её молчание жестокое и несправедливое — вновь вгоняет меня в угол стаха, ловит в паутину безвыходности. — Даже попади ты на Пики, то не умрешь. — её губа немного вздрагивает, — Перед отправлением на игру зайдешь ко мне, я вколю обезболивающее, так ты сможешь функционировать конечностью. — встаёт напротив меня, складывает руки всматриваясь в мой внешний вид. — А если рана откроется? — Пойдёт кровь, но её не должно быть много. От такой мелочи сложно умереть. — вскидывает тонкие брови, — Вся проблема только в боли, если её не чувствовать — всё будет хорошо. Я прикрываю глаза, капилляры на их белках полопались, из-за чего они выглядят больными и пугающими. Успокаиваюсь. Глубоко дышу. Мне очень сложно осознать то, насколько я была близка к смерти ночью, даже в густых кустах возле тела Сугуру — она не побоялась нанести мне страшное увечье. — Я наслышана о том, что именно сторожевой пёс Агуни спас тебя. — вздыхает девушка, я замечаю, что её красная помада немного стёрлась, — Между вами что-то есть? Такой дерзкий вопрос не задевает, а просто немного настораживает. Я сама не знаю, что именно происходит, последние недели были самыми ужасными за все года моей жизни, и только Нираги — награждал их теплом и жаром, дарил мнимый покой, что всё же настораживал, но одновременно с этим спасал. — Он спас меня только потому, что не хотел отчитываться перед Шляпником. — вспоминаю слова парня, с хрипотцой в голосе передаю его интонацию, селю его жалкие привычки в себе. — Идиотизм. — Энн складывает медицинские инструменты, прячет их на верхние полки стеллажа, — Если бы это было правдой, он бы просто привёз тебя и кинул на пороге утопии. — перебрасывает оленьи глаза на меня, — Но он заставил Шунтаро тебя заштопать, угрожал прострелить ему плечо, если тот не выполнит всё как нужно. Слова девушки врезаются в уши, цепляются за извилины мозга, кажется, они навечно останутся внутри и никогда не покинут сознание. Я знала, что Сугуру узнал немного о прошлом Чишии, знала, что он заставил того спасать меня, но я не думала, что парень угрожал ему такой расплатой. Он дал указку хирургу вылечить меня, без ненависти и язвительности хотел исцелить всеми возможными способами. Не отравить и наказать, как ранее, а уберечь. — Ты этого не знала? — насмешливо спросила Энн, с прищуром наблюдая за сменой моих эмоций. — Знала, — втянула в себя запах формалина, — просто, только сейчас осознала то, что произошло на самом деле. — Тебе не стоит с ним связываться. — неожиданный холод соскользнул с женского языка, — Ты сама прекрасно понимаешь, что этот парень — дьявол воплоти. — подошла ближе протягивая мне баночку с перекисью для ссадин на лице, — Он может тебя прикармливать сейчас, но только для того, чтобы потом вдоволь насытиться твоей тушкой. — Я знаю, Ризуна. — откидывала все противоречия её словам, — Я не доверяю ему, просто удивляюсь такой снисходительности. — выхватила целебную водицу. Уставшие ноги ступили на холодный кафель, нелепо зашаркали направляясь к большой железной двери, но остановились на пороге разворачиваясь к девушке, — Спасибо. Тяжелая дверь с громким стуком захлопнулась. Меня встретил морозный коридор цокольного этажа, он начал набрасывать на тело мурашки. Ступни болели, но я продолжала свой путь, с болью в коленях поднималась по лестнице, не могла сосчитать нескончаемые пролёты, плелась в самое сердце создателя этой утопии. Мороз цокольного этажа исчезал когда ноги осмеливались ступать выше — становилось всё жарче. Смрадный воздух встретил меня на верхушке роскошного отеля, здесь перемешались все возможные психотропные вещества и отголоски шлепков тел. Красный ковёр был липким и грязным, на него множество раз проливали алкогольные коктейли, что теперь не отстирывалась от ткани. Дорогой ворс встречал десятки ног прекрасных дам, что брели по нему к единственным покоям этого этажа — президентскому номеру. Я остановилась возле большой двери украшенной узорами, на обработанном дереве играл блеск дневного солнца, что сочилось из панорамных окон длинного коридора. Кулак коснулся поверхности, неловко постучал и мигом опустился. Я смиренно ожидала приглашения, хотя совершенно не желала входить переступая липкий порог. Ничьего голоса не было слышно, весёлый тембр не зазывал меня, не радовался моему появлению. Тишина. Я всё же решаюсь открыть дверь сама, будто, желаю стать неожиданным гостем, несущим не самые хорошие вести жителю этой напускной роскоши. Древко поддается, с тихим скрипом открывает мне вид на комнату. В нос ударяет сильный запах травки, что куриться здесь целыми днями и ночами, начинает сильно тошнить. Я просовываю голову через порог, зеленью своих глаз осматриваю уже знакомые апартаменты, ищу длинноволосого мужчину. Зрачки останавливаться на огромной кровати. Грязное ложе умещает в себе кучи разнообразных тканей, что неограниченны лишь постельным бельем, там таятся десятки разнообразных одежд. Возле узорчатых ножек стоят полу пустые бутылки из-под дорогого и выдержанного алкоголя. Среди всего этого хаоса я нахожу нужного мне человека. Лицо кривится от открытого мне сейчас вида. Губы вздрагивают от накатившей брезгливости. Глаза цепляются за полуобнаженного мужчину, что во всю ласкает молодую девушку, находящуюся в полной прострации. — Такэру! — кричу. Отчаянно желаю, чтобы Данма прекратил столь грязное выступление, и соизволил отвлечься на меня. Остановил свои дикие и животные желания, заставил свою жаркую спутницу уйти. Мой голос стал неожиданным сигналом для Шляпника, он мигом вскочил с кровати поворачивая голову в мою сторону, тут же встретился со своей кошкой, что вновь вернулась с прогулки. — Ты вернулась, Канна. — поправил пляжные шорты, перехватил лежащую девушку за руку поднимая её абсолютно голое тело, — Я, конечно, знал о твоем возвращении… — накинул на хрупкие женские плечи халат, — но не ожидал, что ты посетишь меня так скоро. — вывел подругу за двери обходя меня. — Твоё поручение, — начала докладывать осматривая пыль на столе, — я его не выполнила. — Я знаю. — встрепенулся мужчина, прошёлся по комнате становясь напротив большого окна, что наполовину было зашторено, — Мне уже сообщили, что ты была ранена на игре Пик, и поэтому потеряла сознание. Я слышала в хрипловатом голосе нотки укоры, но капли мнимого сожаления — полностью стирали её. — Шунтаро выжил, можно сказать, что он таким способом проверен. — смотрела на костлявую спину, мазала по позвоночнику. — Знаю. — вновь повернулся ко мне. Карие глаза вцепились в эластичный медицинский бинт, с долей негодования испепеляли его, казалось, рана вновь вспыхнула огнём. Он не наказывал меня, не кричал, а просто понимал. Всегда разрешал мне глупить, а потом жалел за эти же глупости, принимая каждую из них как должное. Такэру изначально задал мне такую планку — выполнять задания по возможности, эта привилегия казалась замечательной, но одновременно с этим она и убивала меня. Я всегда должна была вернуться только если в силах это сделать, тем самым он не скрывал, что я могу не прийти обратно — потерять все девять жизней на очередной прогулке. Данма никогда не запрещал мне умирать, давал делать этот выбор самой, при этом контролируя почти каждый шаг пушистой лапки. Вёл игру грязно, намереваясь скрыть от меня шулерство, но я видела его всё время, только вот — ничего не хотела с этим делать. — Тебе нужно отдыхать, — подошёл вплотную, — возвращайся к себе. — тонкими мальцами провёл по ссадине на лице. Я ощутив нужное тепло принялась уходить, даже не бросая очередного взгляда на Шляпника, его мутные опьяненные глаза, внушающие заботу — оставались прежними, кажется, я никогда не смогу предать их доверие. Дешевые сланцы вновь ступили на грязный ворс ковра, запах в коридоре был не настолько терпким, слишком отличался от запаха президентского номера. Лодыжки выскальзывали из резины, я вспотела от нескольких минут проведенных в комнате Шляпника, там вечно ощущался летний зной. Всё это и было олицетворением Такэру — нескончаемое лето с палящими лучами солнца. Надеюсь, эта несносная жара жизни не погубит его. Здоровая рука скользила по элегантных железных перилах, в некоторых местах было мокро и липко, но я не убирала ладошку, только брезгливо морщилась. Ступени за ступенями плелась в нужный номер, места в котором — мне нету. Хотелось рассмотреть серые стены комнаты нового жителя утопии. Попытаться выведать все секреты по разбросанной на полах одежде. Нюхом прочитать по запаху тайны. И третий этаж встретил меня весьма интересно: наваленной по среди коридора кучкой пьяных людей. Эта куча немного пугала, была слишком активной, давала через чур много признаков жизни. Они стонали и смеялись, дёргали руками и ногами, нелепо вздымали головы показывая всю туманность своих глаз. — Ублюдки. — шепнула под нос, метнула зрачки на изысканные стены, дабы отвлечься от этой безумной жути. Сейчас просто хотелось пройти мимо, не обращать внимание на такой раздражающий фактор. Унестись по своим делам не начиная очередной ссоры с невменяемыми пляжниками, потерявшими свой рассудок в веселье утопии. Горячая и шершавая рука схватилась за икру моей ноги, неприятно сжалась намереваясь пустить в ход ногти. Я тряхнула своей нижней конечностью желая освободиться из такого нелепого плена, уже срочно хотелось смыть с себя прикосновений пьяной незнакомой ладони. От моего сопротивления ничего не менялось, я оставалась терпеливой заложницей, какой-то незначащей шавки. Но терпения становилось всё меньше и меньше, оно сменялось тихим гневом, выражалось в уже более смелом проявлении сили — пинках. — Пусти, блять! — возмущение. Голос был полон раздражения, меня сильно бесило моё ненастоящее низкое положение, бесила наглость пешки, бесило секундное превосходство над моим статусом исполнителя. Не смотря на приказ потная рука не отпускала ногу, а только сильнее цеплялась за неё. Я не могла разобрать кому именно из людей принадлежит ладонь, их было около семи. Женщины и мужчины срослись в один организм, создали самого настоящего монстра, который не пугал, а заставлял ощущать омерзение. — Тебе нужна помощь? — средь стонов и непонятных звуков, которые слетали с пьяных языков послышался уверенный и надменный голос. — Нет. — ответ прозвучал резко, резким стал и мой финальный рывок, после которого я сумела освободить нижнюю конечность и, чуть ли не падая отойти от этой груды дерьма. Глаза моментально метнулись на дверь, что была открыта. На деревянном пороге стоял человек, он лишь прятал руки в карманы и наблюдал. — Что же ты здесь забыла, Канна Мамору? — мужской тембр смаковал каждую буковку моего имени, приятно и сладко растворял на тёплом языке. — Ты знаешь моё полное имя, Шунтаро Чишия, неожиданно. — зрачками мазала по лисьему прищуру карих глаз. — Я предпочитаю запоминать своих пациентов. — губы расплываются в слабой улыбке, на кончиках видна вся насмешливость, видимо, он готовиться к очередной игре, — Зачем ты здесь? — Хочу поблагодарить за спасение. — сухость во рту становится слишком неприятной, из-за вида парня у меня пропадает всё желание высказать искреннюю благодарность. Шунтаро опирается об дверную раму, даже не выходит из комнаты — даёт понять, что мои слова вызывают у него лишь слабый интерес и ничего большего. Стоит между собственными покоями и общественным коридором, не может определиться даже с выбором места. Возможно, в этом и есть весь он? Возможно, он всё время находится между двух зол, не выбирая ни одно, делая лишь вид, что сосредоточено размышляет и взвешивает? Возможно, он лишь создаёт иллюзию, что находится именно на определённой стороне? — Не стоит выражать благодарность, — смотрит прямо мне в глаза, хочет донести ко мне всю чистоту своих слов, — я это сделал не по собственной воле. — Знаю. — подхожу немного ближе, встаю прямо напротив мужского тела, ловлю слабый запах зубной пасты, — Но ты всё равно спас меня, спасибо. — Это всё чего ты хотела? — устало смотрит на кучу сваленных друг на друга людей, что начали понемногу расползаться, — Раз ты закончила, можешь уходить, твоя комната на этаж выше. Я лишь стою, мне не обидно от его холода, меня не бесит это напускное безразличие, просто, что-то смрадное оседает в лёгких и больно колит поднимаясь выше. — Узнавал информацию обо мне? — улыбаюсь, скрываю слабую дрожь нижней губы. — Нет. Ты не интересуешь меня, даже как исполнитель. — дергает рукой в кармане. — Откуда знаешь где мой номер? — становлюсь немного жестче, меня тоже забавляет эта детская стычка, пускай она ничем необоснованна, но меня интересует лишь исход. — Я думал, ты смышленее. — наклоняет голову и встречается со мной глазами вновь, — Где по-твоему я зашивал рану? Всё становится на свои места, моя маленькая глупость, нелепо вылетевшая изо рта стаёт поражением на войне. Я проигрываю эту битву без особых потерь, но с чувством маленького раскола достоинства. — Я сказала всё, что хотела, — развернулась собираясь уйти, — до встречи. Нога, уж было хотела начать шаг, дабы умчаться с поля битвы, но цепкая рука вцепилась в мою останавливая возможные движения. — Обезбол. — в ладонь вкладывают маленькую пластиковую баночку, я чувствую холод от предмета, но тепло пальцев парня это стирает. Меня отпускают слишком быстро, не дают прочитать узор подушечек и запомнить его, нагло отбрасывают, будто нелюбимую плюшевую игрушку. Я хочу вновь сказать «спасибо» и умчаться в собственные покои, где сейчас открыто окно и светит полуденное солнце, где вечно неубранное ложе готовиться встретить меня кучками подушек и горами одеял, но громкий и хриплый голос прерывает всё из выше перечисленного, — Что ты ей суёшь?! — Ты всегда появляешься неожиданно? — спрашивает Чишия, его рука застыла в воздухе не успев опустится, — Меня, если признаться честно, это раздражает. — Мне спросить ещё раз? — ноты злости и мнимой наигранности разносятся по шумному коридору, перемешиваются со стонами пьяниц и несутся вниз по лестнице. — Это обезбол. — отвечаю вместо блондина, разворачиваю корпус и гляжу на неожиданного гостя третьего этажа. — Вопрос не тебе. — холод замечания врывается в моё слабое тело, морозит каждый орган и намеревается подобраться к сердцу, но я вовремя его останавливаю, усмиряю и мигом выбрасываю наружу, обратно к его обладателю. — Перестань совать свой нос в мои дела, Сугуру. — шиплю. Зрачки сами цепляются за тёмную радужку чужих глаз, очерчивают густые нахмуренные брови, изучают блеск пирсинга, прыгают на ровный нос и переносятся к сухим губам. — Ты забыла, что было вчера? — сминает чёрный автомат в руках, он давно сросся с ними, стал вечным другом мрачных дней в этом мире, — Я не хочу сейчас очередных сцен. — облизывает уголки рта, — Убирайся к себе, кошка, тебе нужно зализывать раны. Нираги стоит в метрах от меня с Шунтаро, но совершает резкие шаги и становится ближе, вплотную к блондину. Тело парня источает жар, он способен сжечь здесь всё, превратить утопию в пепел, сравнять нас с сажей. Но он просто стоит и разбрасывает тепло от внутреннего огня, не позволяет языкам пламени выбраться из бьющегося сердца. — Так, что ты ей дал, Шунтаро? — черноволосый тянет имя лиса непростительно долго, будто, это даётся ему с огромным трудом, пробует полностью и тут же кривится от горького вкуса. — Она уже дала ответ. — блондин непоколебим, ни один мускул на мужском лице ни дрожит, глаза не бегают по сторонам, они упрямо с ожиданием глядят на собеседника. Я чувствую всю эту опасность. Чувствую весь азарт игры двух парней, но не могу понять правил. Их взгляды талдычат о совершенно разном: Нираги — злость со щепотками радости, Чишии — спокойствие с каплями негодования. — Я хочу услышать ответ от тебя. — черноволосый не может угомонится, он слишком сильно увлёкся спектаклем, своей новой игрой на сцене в пустующем театральном зале. Я не смею ничего говорить, не могу прервать эту перепалку своим голосом, ведь понимаю — это их не остановит. Мне отведено быть молчаливым наблюдателем, что должен лишь принимать их постановку как должное. — Обезбол. — уверено твердит блондин, — Я дал ей обезболивающие пилюли. Чишия тянется к моей руке сжимающей пластиковую баночку, она уже поглотила тепло моей ладони, которую я сжала покрепче. Пальцы парня успевают лишь секундно коснуться к бархату моей кожи, ведь их мигом отрывают от неё, грубо и молниеносно схватывают в плен. — Кто разрешал прикасаться к ней? — Нираги сжимает запястье Шунтаро, оставляет там слабый синяк, показывает свою силу и превосходство, — Ты забыл, что она исполнитель? Тебе не следует так обращаться с верхушкой. Блондин молчит, его глаза бегают по лицу темноволосого, он прочитывает каждую эмоцию не обращая внимания на жжение собственной кожи. — Я ответил на вопрос. — вздыхает. Моё тело застыло, я лишь зрачками совершаю проверку лика Сугуру, понимаю, теперь он вдоволь насытился игрой и своей победой. И Нираги отпускает мужское запястье, смотрит на свою ладонь с омерзением, будто прикосновения к Шунтаро оставили на ней мерзкие жидкости и липкость. — Ты, — ловит мой взгляд, — отправляйся к себе в комнату. Мне не останется ничего кроме подчинения. Я не знаю, в какой именно момент приняла контроль Сугуру, когда именно разрешила ему отдавать приказы и ломать мою гордость. Но это не щемит меня, не вызывает слёзы от собственной жалости, просто, даёт понимание того, что всё поменялось и моя пушистая шея заимела ещё один ошейник. Я шаркаю по ворсу ковра, чувствую липкость своих сланцев, но не обращаю на это внимание. Рука сжимает баночку с лекарством, та немного шумит от моей ходьбы — пилюли подпрыгивают и бьются об крышку. Мой силуэт исчезает из поля зрения пылающих задорными огнями глаз, скрывается на длинной лестнице ведущей к верху. Слабые плечи вновь несут тяжелый груз, но он не давит и не приносит им вреда, лишь немного мешает передвижению. Возможно, его содержимое пойдёт мне на пользу.

***

Шум пляжной вечеринки просачивается через открытое окно, вносится в комнатушку потоками ночного ветра, который вызывает на коже слабые мурашки. Помещение немного освещает настольная лампа, которая привлекает глаза своим слабым и приятным светом. На прикроватной тумбе стоит пепельница, в которую мои умелые пальцы закидывают очередной бычок от сигареты. Постели нежат тело, я трусь лицом об чистую подушку вдыхая запах порошка и свежести, ткань ласково гладит кожу, будто руки матери ласкают ребёнка. Волосы собраны в косу, не хочу чтобы они касались щёк и кололи их. Не желаю, чтобы они отвлекали меня от занятия, которое спасает этот наполненный скукой вечер. Пальцы держат кончик шершавого листа книжки, пробуют его на ощупь, принимают всю пыль от его старости, но не укоряют его за это, а благодарят за борьбу со временем. Я уже битые часы бегаю по строкам на листе, считываю каждое слово превращаю его в картинку, задействую фантазию, погружаюсь в неизведанный мне мир убегая из безумия моего. Губы расслаблены, они слишком сухие, поэтому шершавый язык иногда касается их, преподносит нужную жидкость. Белый эластичный бинт на раненом плече мешает, но я не смею противится, ведь стала заложницей ноющей боли, которую лишь немного смогла убрать лекарствами. Искалеченная рука лежит ровно, соприкасается с моими бёдрами и рёбрами, иногда покалывает требуя смены положения, но я не могу даже шевельнутся, ведь боюсь, что аккуратные швы на коже разойдутся и выпустят алый поток на белоснежный бинт. Ладонь здоровой руки наоборот — выполняет обязанности больной, сжимает в своих пальчиках собрание новелл, открывает неизведанные истории моим глазам. Ноги согнуты в коленях, прикасаются друг к другу и греются, питаются теплом. Не хотят даже секундно размыкаться, опасаются потерять жар. Я уверена, сейчас мою забросанную ненужным хламом комнатушку посетит запах мужского одеколона и свинца, сейчас сюда ворвётся горстка металических пуль и гремучие змеи чёрных волос. Это слишком очевидно, такое — не требует особых раздумий. Я не собираюсь противиться появлению здесь незваного гостя, ведь он всё равно не уйдет. Он обязан преподнести своё благословение шаткому храму, что вот-вот может посыпаться от собственных грехов. И стоит мне секундно сомкнуть веки, как деревянная дверь с протяжным скрипом открывается, темнота коридора проигрывают свету моего номера, он заполняет маленький участок той кромешной тьмы убивая его, гуляет по изысканным стенам и красному ковру. Порог встречает черные ботинки, нежно целует чужие ноги, ласкает их и благодарит за появление. Мои зрачки устало следят за колыханиями долговязого парня, наблюдают вальяжные движения расслабленных рук, которые сжимают холодное оружие, но также находят там совершенно неожиданные элементы. — Что ты припёр, Сугуру? — приподнимаюсь на локте здоровой верхней конечности, языком тела высказываю искреннюю заинтересованность. Нираги лишь улыбается, радужкой своих темных глаз осматривает номер, проверяет дорогую мебель и ворс ковра. Находит неизменно пустые стаканы, что уже покрылись пылью на деревянном столике. — Обезбол. — довольно фыркает и мигом закрывает дверь, та раздосадовано хлопает и вновь награждает коридор тьмой. — Ты идиот? — гляжу на оскал, на ровные зубы с острыми клыками, хочу найти язык с металическим шариком, но мышца настойчиво скрывается за влажными губами. — Это, — длинные пальцы бросают на кровать бутылку с коричневой жидкостью, — коньяк хорошей выдержки. Я беру сомнительный подарок в руки, нахожу старую и почти облезлую этикетку. Буквы на бумажке немного поплыли от неправильно хранения, а само стекло — покрылось слоем пыли. — Ненавижу коньяк. — вздыхаю, но не решаюсь выпустить бутылочку из ладони, будто не желаю расставаться с ней этой ночью. — А мне, какое дело? — язвит парень, он смотрит на меня с высоты своего роста, осматривает тело скрытое лишь тонким слоем ткани. Изучает складки на серой футболке и принт горошка на коротких шортах. — Если хотел порадовать, то нужно было хоть поинтересоваться, что я пью. — поднимаю зелень глаз на его лицо. Свет лампы играет на мраморной коже тёпло-оранжевыми оттенками, заставляя ту пылать слабыми языками огня. Брови расслаблены, железный шарик скрыт под тёмной прядью, что выбилась из кучи угольных волос. Неизменно ровных нос спокойно вдыхает аромат моего номера, улавливает ноты сигаретного дыма перемешанного с запахом ягодного шампуня. Влажность тонких губ наводит на мысли о том, что он уже выпил по дороге сюда, и именно капельки алкоголя блестят на тканях. Только глаза на его лике остаются прежними — выражают каждую эмоцию, дают мне читать весь хаос происходящий в голове. — Я пришёл просто выпить, — поправляет рубашку, что расстегнута на пару верхних пуговиц, — я не собираюсь заставлять тебя пить вместе со мной. Он слишком спокоен, это почему-то настораживает, но одновременно — перекидывает на меня расслабление, которое заставляет кончики пальцев ослабнуть и перестать сжимать бутыль с алкоголем. — А что в этой? — я киваю головой на ещё одну бутылку, которая покоится в руках Сугуру, она отличается от моей. — Виски. — нагибается и кладёт свою винтовку на пол возле кровати, даёт мягкому ворсу ковра встретиться с холодом опасного метала. Я закусываю губу смотря на открывшийся мне вид: ткань рубашки отлипает от тела и показывает мне мягкую кожу груди. Стоит глазам взглянуть немного глубже и дальше, как начинают виднеться очертания пресса. — Что? — ухмыляется парень, поднимает голову и встречается с бушующей зеленью, будто сотни ветвей танцуют от потоков сильнейшего ветра. — Отдай мне виски. — хмыкаю. — Не наглей. — опускается рядом со своим оружием, умещается на мягком ковре, будто сторожевой пёс, который должен охранять моё цветочное ложе ночами напролет. — Отдай. — немного слажу с кровати верхней частью, сгибаюсь нависая над Сугуру и пытаюсь ухватить нужную мне бутылку, попутно сую в грубые руки коньяк. — Я бы сейчас тебя стянул и ты бы ударилась своей идиотской башкой об пол, — хватает моё запястье, сжимает награждая слабым жжением, — но тебе повезло, тебе сейчас нельзя играться в такие игры. — Просто отдай мне виски. — дергаю рукой, хочу выбраться из неожиданного, но горько-сладкого плена тёплой руки. — Попроси вежливо. Нираги улыбается, его лицо в сантиметре от моего. Пряди русых волос касаются его кожи, щекочут и колют, будто шипы на ветке дикой розы. Мои зрачки смотрят в его свысока, в этот раз я сверху, в этот раз нависаю я, призрачно нагоняя чувство угрозы. Он источает слабый жар, не слишком сильный для того, чтобы накалить нас обоих до предела. — Не начинай эти глупые игры, — шепчу прямо в мягкие губы, держусь из последних сил, чтобы не прикоснуться к ним, — когда тебя в последний раз волновала вежливость? Пальцы парня сильнее давят на моё запястье, хочется замычать от пытки такой слабой болью, но я не хочу признавать то, как сильно мне нравится это чувство контроля с его стороны. — Прямо сейчас. — отвечает темноволосый, глядит с усмешкой, всё это раззадоривает его ещё больше. Он перемещает мою руку на крышку нужной бутылки, даёт ладошке почувствовать весь холод, который от неё исходит. Дразнит. — Просто скажи «пожалуйста». — становиться ещё ближе к лицу, его губы во время разговора задевают мои. — Пожалуйста. — тяну не своим голосом, ведь огонь от близости Нираги задурманил голову, сделал меня опьяненной и полностью безрассудной. Тонкая нить возбуждения обвязывается вокруг шеи, начинает спускаться ниже, натягивается сильнее на рёбрах, чувство, будто она разрезает смуглую кожу. — Забирай. — он отпускает меня из заключения, радует свободой даруя награду за покорность, и нужное мне пойло уже находится в моей руке. Но получив желанное я не могу отступить. Тело не слушается, голова не может подняться и распрощаться с призрачным прикосновением длинных ресниц черноволосого, даже не смотря на ноющую шею — я не меняю положения. Кажется, будто именно он держит меня сейчас, не позволяет двигаться и отдаляться, но это именно я неизменно нависаю сверху, дарую теплое дыхание мраморной коже, что сейчас кажется слишком тонкой и нежной. Я хочу оставить лишь один поцелуй на щеке, благословить парня своими шершавыми и сухими губами, подарить ангельскую защищенность тонкой нитью кипящей слюны. Очень сильно желаю совершить такой чистый и искренний обряд, но не могу. — Я отдал бутылку, чего ты ещё хочешь? — хрипота голоса заползает в уши, чувство, будто на тело выливают топленное молоко. — Не знаю. — шепчу настолько тихо, что сама не слышу слов, кажется, что я просто немного двигаю дрожащими губами. Нираги только смотрит в мои глаза, замечает непростительно расширенные зрачки. Уверенна, он точно знает чего именно я хочу, такая похоть не может скрыться не от кого, я источаю её каждой клеточкой организма, каждым выдохом разношу по комнате. — Пей. — он отворачивает лицо. Неразбериха в голове становится чувством обиды и разочарования. Тупая боль внизу живота, которая стала огромным костром — немного тухнет, превращаясь лишь в густой дым. Вздыхаю очень громко, хочу показать парню всю свою жалость, сейчас она не кажется чем-то постыдным. Рука, всё же хватает желанную бутылку и тащит её к верху. Положение тела меняется, теперь я сижу на кровати пытаясь выровнять сбитое дыхание и угомонить кошек внутри, кажется, что мерзавки мяукают слишком громко. Я перевожу взгляд вперёд себя, теперь мне видна зелень собственных глаз. Я могу рассмотреть все черты лица в мягком свете лампы, что бликами прыгает на коже. Ловлю мелкие царапинки, подаренные густыми кущами старого парка, они оставили увечья, которые стали платой за спасение жизни. Зеркало слишком большое. Оно охватывает моё ложе и место возле прикроватной тумбы. Отображает каждое действие. Не позволяет скрыться от него ни мне, ни Нираги. Я цепляюсь черными зрачками за силуэт парня, что удобно уместился упираясь спиной в холодное древко кровати. Ноги согнуты в коленях, пальцы откинули крышку с бутылки по-дальше, куда-то в угол номера. Сейчас я полностью заворожена, кажется, что наблюдаю не за реальностью, а за абсолютно другим миром — чужой жизнью. Зеркало стоит неизменно, стекло будто нашептывает заклинание, заставляющее меня смотреть не отводя взгляда, не пряча ресниц и лопнувших капилляров. Оно диктует мне свои правила, которые я должна соблюдать подчиняясь. Сугуру здесь такой же, он ничем не отличается. Даже там — нагоняет на щёки багровые краски, и разбрасывает внутри непонятное тепло, что превращается в жар, сжирающий своим огромным ртом всё в округе. Черноволосый секундно метает радужку тёмных глаз на стекло, ловит мои зрачки. Съедает частицы моего облика и они стираются с отображения, просто исчезают становясь угольно-чёрными пятнами. — Чего пялишься? — спрашивает. Чувство, будто вопрос принадлежит не мне, а тому непонятному существу в деревянной раме, которое своей расплывчатостью напоминает меня. И оно молчит, губы дрожат и немного дергают уголками, оно онемело, просто потеряло дар речи. Его язык становиться кислым, будто туда вылили неизвестную отраву. Судорожно втягивает свежий воздух прилетевший из открытого окна, но тут же им давится. Может оно сейчас задохнется? Я не хочу осознавать, что то существо — именно я. Слишком растерянная и расплавленная. Испуганная и загнанная в угол. Зеркало сковывает моё отображение ржавыми оковами, сковывая и меня настоящую. — У тебя жар или что? — рявкает Сугуру. Парень приподнимается и кладёт холодную ладонь на мой лоб. Но я лишь ловлю эти движения в стекле, просто наблюдаю за происходящим, будто мне запрещено двигаться. Холод его шершавой кожи понемногу приводит в чувства, и я втягиваю кислород огромным глотком. Моргаю глазами, снова смачиваю белки влагой. Теперь зеркало становится обычным, оно перестаёт быть манящим экраном, который показывает мне чарующие картины, что совершенно расходятся с реальностью. Я цепляюсь за недостающую деталь былого ровного квадрата стекла — осколка в углу. Ещё давно Агуни отбил его резким выпадом ноги, скрытой за тяжелым военным берцом. — У меня нет жара. — нехотя убираю руку парня со лба, теряю складки мужской кожи и слабый холодок, — Я просто задумалась. Нираги вновь опускается на ковёр возле кровати, ткань его одежды шуршит вещая мне о движениях тела, даёт понять, что он присел удобно уместившись. Я смотрю на бутылку в своих руках, провожу тонким пальцем по выпуклым узорам стекла, рассматриваю глубокий коричневый оттенок жидкости. Решаюсь открыть крышку. Терпкий запах спирта впивается в нос, неприятно щекочет ноздри, от этого немного хмурюсь, но всё же, преподношу горлышко ко рту и обхватываю его сухими губами. Первый глоток обжигает горло, стекает ниже направляясь в желудок. Неприятное горящее тепло разогревает тело изнутри, заставляет пылать каждый орган, рассудок пока остается чистым. — Не привыкла к таким крепким напиткам? — посмеивается голос снизу. — Молчи. — шиплю стирая капли жидкости с уголков рта, они начали неприятно жечь невидимые ранки на губах. Почему-то, решаюсь слезть с мягкой кровати, покинуть цветочное ложе и уместиться на ковре возле парня. Ноги дрожат опускаясь на пол, ступни касаются ворса, что мигом начинает их щекотать. Здоровая рука держит бутылку и одновременно с эти опирается об матрас, не давая телу упасть. Сажусь медленно, будто желаю растянуть этот неимеющий смысла момент, будто желаю, чтобы именно Сугуру его запомнил. Парень лакает коньяк, не морщится, только шевелит языком от горечи алкоголя во рту. Ткань его губ ещё больше блестит от коричневого цвета дурманящей воды, играется со светом лампы, что лишь едва задевает лицо. — Не терпится быть поближе? — хрипло спрашивает темноволосый, глядит на то, как моя спина соприкасаешься с бортиком кровати, немного шевелиться от твердости дерева. Мне не хочется отвечать, поэтому отправляю в рот большой глоток виски, вновь кривлю лицо и носом втягиваю запах ближнего ко мне тела. Слышу хохот с левого больного плеча, он очень тихий, но я улавливаю его, будто это самый настоящий звон колоколов. Звук бархата нежно касается ушей, кажется, будто именно он пьянит меня. Не открывая глаз, вновь тяну бутылку ко рту. Кислота и жжение становятся чем-то родным, я уже не обращаю на них особого внимания, теперь отдаю предпочтение дальнейшему состоянию — желаю окунутся в очередное веселье. Глотки становятся быстрыми, а бутылка на половину пустой, рука срастается с ней, не может отпустить, не хочет уронить стекло в ноги разбивая его на части. — Хватит. — грубо тянет Нираги, цепкие пальцы вырывают из моей горячей ладони пойло и ставят рядом с мужским бедром. — Отдай. — нелепо шевелю рукой, словно пытаюсь притянуть вещицу магией. Тело уже говорит на пьяном языке, оно стало слишком тёплым и мягким, совершенно не ощущается моим. Ноги ватные, ступни немного покалывают. Бёдра расплываются на полу, будто желе. Позвоночник выгибается, косточки ломаются, но я не чувствую этой боли. Пальцы парня крепко хватают мою вытянутую ладонь, капли кипятка мигом прилипают к моей шершавой коже и начинает шипеть, словно масло на сковородке. — Ты сейчас напьешься и тебя вырубит. — бурчит Нираги, не отпускает меня из плена, терпеливо ждёт моего подчинения. — Я хочу именно этого. — продолжаю сопротивляться. Запах его тела проникает в нос, повисает там на капиллярах, полностью заменяет свежий воздух из окна. Лицо Сугуру начинает плыть перед глазами, вижу его через призму призрачного тумана, окутавшего мои расширенные зрачки. Все черты стираются, изгибы и линии исчезают. Звуки музыки со внутреннего двора не смеют касается моих ушей, там появилась толстая пелена, будто кто-то засунул в уши мокрую ватку. Я вновь ослепла и стала глухой, но в этот раз не страшно, теперь это слишком приятно. В минуты моей прострации и потерянности Сугуру может себе позволить искренне улыбнутся, выказать слабую насмешку над моим состоянием. Его рука хватает мою бутылку, осматривает количество содержимого, и даже не думая — заливает в рот. Горечь касается пирсингованого языка, встречается с металическим шариком и зубами, отправляется ниже, обволакивает горло и струится к животу. Высокие градусы начинают безрассудно дурманить бубновый мозг, мешаются с кровью начиная струится во венам, которые слишком красиво выступают на мужских руках. Я вздыхаю замечая пустую бутылку из-под виски. По стеклу медленно стекают коричневые капельки, они касаются дна, там образуется маленькое алкогольное озеро. — Кретин. — шиплю, медленно вытаскиваю ладонь из руки парня, секундно встречаюсь с немного тёплыми пальцами, этот вечер наконец согревает его тело. Сугуру молчит. Расширенными зрачками охотничьих глаз рассматривает моё лицо, я знаю, он пересчитывает каждую ресницу и волосок брови, бегает по коже игнорируя мелкие царапины, намеревается поцеловать губы одним лишь взглядом, но я опускаю голову. — Что было сегодня днём? — хриплю, голос слишком тихий и неуверенный, будто подавленный стон умирающего животного. — А что было? — его тон ровный, алкоголь не до конца поглотил сознание, стоит подождать ещё несколько минут, дабы он почувствовал всю эту сладкую легкость. Я поднимаю зелень своих глаз на его волосы, рассматриваю силуэты гремучих змей, что сейчас находятся в спячке. — Ты знаешь, Сугуру, — одариваю его зрачки своими, — не строй из себя дурака. Уверена, он точно понимает о чём я. Он знал, что я это спрошу, знал, что потребую ответа на вопрос, и знал, почему именно я его задала. — Я не доверяю ему. — лицо Нираги кривится, выражает всю его неприязнь, — Этот щенок — Чишия, слишком подозрительный и тихий. — Но ты доверил ему меня. — незамысловатая улыбка виснет на лице, скрывает непонятное щемящее чувство, что разрослось внутри из-за слов темноволосого. Фокусирую взгляд на его глазах, вижу там горечь и мнимую злость, которая секундно перетекает в понимание. Радужка, будто начинает плавится, она плывет играясь тёмными цветами, ржавый метал и грязевое болото потихоньку успокаивают меня своим существованием. — А у меня был выбор? — усмехается, слишком неестественно и криво, — Энн была на игре. А тот идиот, хоть и подозрительный, но в его пришлом имеется медицинский диплом. — воздух из чужого рта начинает опаливать ухо, — Он бы не сделал ничего плохого, ведь в его тело упирался мой автомат. Я молчу. Слов просто не осталось, они все исчезли, умчались подобно крысам из тонущего корабля. Горло стало сухим, и слюны было слишком мало для того, чтобы смочить его. — Не сомневайся в моих действиях. — большим пальцем касается скулы, слишком незамысловато рисует на коже линии, — Я буду поумнее тебя. — Не выводи. — поддаюсь на ласку чужой руки, как кошка, что трется об угол старого кресла. — Я просто говорю, — наклоняет копну волос и встречается с вихрями моих прядей, что выбились из небрежной косички, — не я же виноват, что ты так быстро заводишься. В животе начинают витать бабочки, хотя нет, это самая настоящая серая моль. Крылья этой твари огромные и избитые, они почти отваливаются от её брюшка, но она упрямо продолжает движение — бьётся об каждый внутренний орган, нелепо задевает сердце, но мигом спускается ниже — к рассаднику жаркого возбуждения. Воздух становится гуще, каждая секунда делает его теплее, превращает в наркотический дым, что несомненно сильно дурманит сознание, убаюкивает тревогу и мнимое недоверие. Причина моих терзаемой сидит непростительно близко, даёт телу ощутить всю свою вальяжную решительность, оказывает на меня слишком опасное влияние. — Закончила школу на отлично, — разворачиваю голову прямо на лицо Сугуру, кажется, что прямо касаюсь его ресниц своими, — поступила в театральный на бюджет, закончила его с красным дипломом. — не существующая гордость отскакивает желчью от зубов, становиться горечью на языке, — Играла в театре, получала огромное внимание и кучу аплодисментов. — кривлюсь в грусно-веселой улыбке, — Хочешь сказать, что умнее меня? Нираги лишь смотрит пропуская весь поток дерьма через свои уши, внимательно прислушиваясь к каждой детали и читая эмоции, что меняются непростительно быстро. Знаю, он понял — я не горжусь, а по-настоящему жалуюсь. Весь труд был напрасным, бессонные ночи и ведра полные слёз мне не пригодились, они несли лишь минутную эйфорию, которая моментально превращалась в апатию. Аплодисменты длились примерно тридцать секунд. Вручение похвального листа на школьном выпускном около минуты. Радость от сдачи экзаменов не больше двух дней. Окончание университета с красным дипломом жалкие сутки. Но вот боль длится вечность. Она всегда была рядом со мной, даже в самые радостные часы — стояла за спиной, скрывая своё молчаливое присутствие. Я не замечала её так сильно в размеренной жизни, но вот в мире полнейшего безумия и хаоса, она стала всем. Я вдыхала её со здешним кислородом, ела её на завтрак, встречалась с ней в зеркале, и даже принимала с ней душ. Пришлось принять её как должное. Я знала это, и Нираги знал тоже. — Умнее, — наконец хрипит парень, остужает мою голову вспыхнувшую воспоминаниями, — не я ведь треплю языком. Всё ещё помутненными глазами нахожу его зрачки, ставшие бездонными ямами, вижу там полнейшее спокойствие с нотами безразличия. Он не жалеет меня и не наказывает, просто принимает всё то, что струится по моей крови. — Ты и так знал эту информацию. — сгибаю колени прислоняя их к телу, кладу на них ослабшую голову и обвиваю свободной рукой. — Верно. — смотрит на дверь, изучает взглядом узоры на дереве, запоминает каждый завиток. — Не думаю, что я не знаю похожих вещей про тебя. — голос звучит очень тихо, но я уверена, что он его слышит. — Поведай мне. — его губы едва дергаются от произнесенных слов, ведь лицо слишком сильно расслаблено. — Ты закончил старшую школу и сразу вступил в Токийский университет, отучился там на разработчика компьютерных игр и устроился на скучную работу. — невнятно бурчу в колени, — Должно быть, это скучно, зависать в офисе днями на пролёт? — поднимаю лицо, устремляю его на профиль парня, мажу по ровному носу и чётким скулам. — Нет. — кадык дёргается, — Мне было интересно создавать игры. — переводит прищур карих глаз на меня, — Было занимательно творить неизвестные миры, что принадлежали только мне. Казалось, что я вовсе его не слушала. В мягком свете лампы лик становился нежнее и приятнее, стирались все грубые черты, полностью исчезали ненужные детали. Под высоким градусом он нравился мне ещё больше, будто я смотрела не на человека, а на божество, только спустившееся с откинувших его небес. Моя горячая ладонь покидает тепло собственного тела, желает встретится с чужим. Мягко и аккуратно ложится на сухую щеку, будто проверяет на правдивость её существование. Неуверенно проводит пальцами по коже, не верит, что ей действительно позволено касаться. Я слежу за собственными движениями, ведь знаю — Сугуру наблюдает за моим лицом, что сейчас слишком сосредоточено. Он не противится и не позволяет себе сдвинутся, чувство, будто парень боится даже пошевельнуться, опасается, что я уберу свою руку оставляя его без нужного тепла. Я не решаюсь поднять взгляда, не хочу читать его эмоции, очень желаю насладится таким мнимым не виденьем и незнанием. Это вселяет внутри робость и стеснительно, именно то, что я уже давно забыла. Мои прикосновения непростительно нежные, готова поклясться, я никогда никого так не трогала, никто не получал такой дозы моего трепета. Пусть Нираги благодарит всевышних и смрадный алкоголь, что поразил не только мозг, но и сердце, которое уже ломает рёбра. Я замечаю, как рука парня покидает ворс ковра и двигается выше, нетерпеливо зарывается в мои волосы, мягко перебирает пряди, играется с колосьями пшеничного поля. Сугуру не хочет срываться на грубость, почему-то сейчас, ему это неинтересно. Он слишком сильно хочет узнать, что будет дальше, но усердно ждёт не смея перебивать моё изучение его лица. Подушечки пальцев бредут выше, скользят по скуле, встречаются с твердой косточкой, и я наконец решаюсь поднять зелень собственных глаз. Это сводит с ума. Тело ватное и не слишком заинтересованное в быстрых движениях, любое касание отзывается разрядами тока. Извилины мозга мыслят медленно, но слишком глубоко, раздумывают каждый жест, переваривают каждую эмоцию. Никакого огня нету, его языки не оставляют тени на стенах, только сильное тепло заполняет каждый миллиметр комнаты. Зрачки темноволосого сливаются с радужкой, запрещено расширяются цепляясь за мои. Ресницы становятся гуще и длиннее. Он весь в миг возрастает до нереально больших размеров. Парень охватывает всё помещение, мебель исчезает, пыль улетает прочь, а запах моего шампуня и сигаретный дым заменяется запахом его тела. Нираги становится всем. Его ладонь сжимает мои волосы, причиняя лишь слабую боль, на которую я не способна даже обратить внимания. Тянет мою голову к его лицу, делает невесомую дистанцию нулевой. Губы касаются его, ловят ноты спирта и сахара, принимают кипящую кислую слюну. Язык ищет знакомый ранее пирсинг, беспорядочно блуждает чужим ртом. Тихое мычание срывается с горла, ведь я чувствую легкий укус клыков и мигом выступающую кровь, которая даёт привкус метала и соли. Сугуру целует меня требовательно, но очень медленно. Стирает все правила любимой игры, отдавая предпочтения новой — неизвестной и непонятной. Позволяет эмоциям взять вверх, отдаёт им жестокий контроль, без доли сожаления проявляет их так, чтобы я точно увидела. Ладонь сильнее вжимается в мужскую щеку, призывает быть ещё ближе, хочет соединить нас в один большущий организм, сделать нас не способными существовать друг без друга. Гремучие змеи трогают мою кожу, острыми клыками впиваются в ранки на лице, нежно награждают увечья ядом, который не калечит, а заживляет порезы. Дышать очень сложно, нос прижат к скуле парня, туда совершенно не попадает липкий воздух комнаты. Я задыхаюсь от всего происходящего, но не хочу противится этим смертоносным пыткам. Лёгкие начинает колоть, органы бьются в агонии, всё же, я вынуждена минутно отступить, прервать разгар очередного спектакля. Когда я вырываюсь из хватки солёных губ, мыльными глазами ощупываю облик Сугуру, проверяю его на целостность и сохранность, беспокоюсь, что этой теплотой убрала элементы на лице божества. Парень прерывисто дышит через открытый рот. Веки немного приоткрыты, чёрные зрачки метают искорки, что мигом оседают на мою нежную кожу и вызывают слабое жжение. Мы оба молчим, ведь говорить просто невозможно. Общаемся собственными взглядами и надрывистыми вздохами, даём друг другу понять, что — ходим по тонкому лезвию. Его немного дрогнувшая рука решает прикоснуться к моей талии, что скрыта слоем серой ткани мешковатой футболки, но я уверенна, даже так он чувствует все мурашки, что мигом забегали от его действий. Нираги немного сжимает мою кожу, после ладонь вздымается выше, стискивает рёбра, играется с каждой косточкой. Я могу смотреть лишь в его глаза, которые уже давно утонули во мне. Сейчас я для него огромная река, что плескается волнами вокруг его тела, и очень нежно и чувственно уносит в свои недры. Я знаю, он совершенно не понимает, что с ним творится. Бубновый мозг полностью потерял навык здраво мыслить, отдал весь контроль ярким эмоциями, наконец, поддался жалкой нежности. Этих тихих и скромных ласк становится мало. Всё моё нутро просит большего, заставляет меня поддаться горящим желаниям, стать искушенной этим дьяволом. Я неосознанно выгибаюсь, ведь тонкие пальцы принялись считать позвонки на спине. Он слишком тщательно изучает моё тело. Зелень глаз скрываться под тонкой кожей век. Слепота придает мне больше очарования моментом, ведь любое прикосновение Нираги ощущается чище и сильнее, заставляет меня полностью таять — перевоплощаться в кристальную воду. Неожиданная щекотка на шее, и громкий выдох слетает с моих влажных губ, мигом разбивается об пол. Пряди угольных волос играют с подбородком и линией челюсти, немного колют, будто железная проволока. Сердце замирает когда мягкие и кислые губы Сугуру встречаются с моей кожей. Он с огромным, нескрытым желанием вылизывает шею. Такой энтузиазм сказывается на мне дрожанием. Грудная клетка касается его. Мы настолько близко, что хочется визжать. Я готова просто сойти с ума, утонуть в море безумия, которое сотворили мы сами с помощью кипящей слюни. Парень очень медлителен, непростительно долго выполняет свою работу. Шершавый язык изучает меня, переносит отголоски нелюбимого алкоголя на кожу. Мне остается лишь смирно сидеть ощущая весь этот сказочный трепет. И я готова подчинится этим влажным устам сегодня, готова подарить им то, в чем они нуждаются этой ночью без остатка. Шея мокрая, на ней уже видны ярко-красные следы, которые оставил Сугуру. Грешные пятна минутной слабости не скроются от чужих глаз, и парень это прекрасно знает, одна мысль об этом заставляет его расплытся в игривой улыбке. Он убирает своё дыхание, оставляет меня без тяжелых и медленных вздохов, теперь маячит перед запыхавшимся лицом. Темнота его глаз будоражит, вводит меня в сильнейший транс, контролирует каждое действие и эмоцию. Кажется, что я навсегда останусь в этой липкой бездне, буду вечно тонуть во влаге шершавого и сладкого языка. Сугуру сжимает свои руки на спине и медленно ведёт их обратно к тонкой талии, которая уже давно окутана нитью возбуждения, теперь она становится колючей проволокой. Касания пальцев подобны вспыхнувшим спичкам, они обжигают меня, оставляют на тоненькой коже чёрные дырки и сажу. Видимо, он не смог сдержать весь внутренний пожар. — Сугуру… — шепчу, ведь говорить во весь голос просто не могу, слишком болезненно задействовать голосовые связки на полную. И парень всё понимает, он видит всё и без слов. Ему просто нужно прислушаться к биению моего сердца, дабы осознать, что я давно на грани к сладкому исступлению. Он поднимается на дрожащих ногах, освобождает моё тело из плена рук, и перехватывает локоть здоровой конечности, резко тянет к верху. Стоять очень тяжело, колени предательски дрожат и совершенно не подчиняются. Поэтому, моё цветочное ложе принимает меня без лишних мыслей, окутывает мягкостью одеял и тканью подушек, ласкает и убаюкивает. Парень нависает сверху, смотрит из полуоткрытых глаз, находит всю ту неконтролируемую слабость и явную болезненность. Я действительно стала больной. Подцепила убийственную и жестокую хворь, она струится по горячей крови, бушует в каждом органе, грызёт мышцы. Мой диагноз не лечится простыми таблетками, его симптомы не убрать антибиотиками и больничными капельницами, не извлечь с помощью хирургического вмешательства. Но я не раздосадована. Мне нравятся все болезненные симптомы и последствия непонятного вируса. Они слишком горячи и приятны. Ведь их рассадник слишком трепетно ощупывает тело, его запах приятными нотами впивается в ноздри, а его глаза осматривают мои. Я рада, что заболела именно ним. Нираги стал болезнью, слишком неожиданной и непростительно долгой. Я старалась не замечать этого, не придавать значения симптомам, но теперь я с радостью принимаю хворь без остатка, ведь лекарство уже в моих руках. Меня должны вылечить жаркие поцелуи и прикосновения, томность карих глаз и тяжесть в выдохах, несомненное желание и вся нежность этой ночи. Я заболела слишком давно, чтобы просто забыть о болезни. Я заболела слишком давно, чтобы перестать думать о лекарствах. Я заболела слишком давно, чтобы забить на рассадник симптомов. Я заболела слишком давно, чтобы не осмелится прикоснуться к этой бактерии — Нираги Сугуру. Он паразитирует в моём теле давно, даже не осознавая этого. Приходит во снах яркими вспышками, заставляя проснутся. Приползает к ногам змеями угольных волос. Прокрадывается зрачками тёмных глаз. Прилипает призраками влажных губ. Но сейчас, в свете лампы и в липкости комнатного воздуха, он видит все последствия своего существования в моей жизни, и наконец признаёт, что он действительно стал болезнью. Его язык вновь опускается на шею, пробует уже высохшую слюну на вкус, и он закатывает глаза от нескрытого удовольствия владением моего сознания. Умелые пальцы задирают серую футболку к верху, оголяют живот, по которому начали бегать мурашки. Сухость его ладоней на талии вновь сказывается мелким дрожанием, я просто не в силах контролировать даже собственные движения, его влияние слишком сильное, от него уже не скрыться. Нираги решает полностью избавить меня от ненужных тканей. Рывком стягивает шорты, а после аккуратно принимается освобождать от футболки. Слишком долго раздевает меня, ведь мысли о поврежденном плече витают даже в такой пьяной голове. Я просто лежу, ведь неспособна помочь. Стала полностью растаявшим снегом от весеннего солнца, что превратился в огромную лужу на длинной дороге. Когда на мне остаются только трусы, я могу услышать чужой тяжелый вздох, он полон нетерпеливости и радости. Видимо, Нираги уже в сантиметрах от бездны безумия. Его губы прилипают к ложбинке между грудей, они оставляют там мокрые поцелуи и спускаются ниже. Блуждают по животу и рёбрам, награждают пылающую кожу кислой слюной, гасят пламя водой. Мир стирается, как только я чувствую его пальцы через ткань чёрного нижнего белья. Парень совершает круговые движения не отпуская моё тело из плена своих уст, пытает каждым прикосновением. Я тихо мычу, откидываю голову на цветочные постели, туманными глазами цепляюсь за потолок. Рука опускается на голову парня, зарывается в копну угольных волос, треплет пучок и случайно скидывает резинку. Мои действия вынуждают его надавить на клитор, потереть комок нервов, и сорвать меня на отчаянный стон. Звук этого мнимого свершая ласкает уши парня, врывается туда приятной мелодией, сладкой колыбельной для его поплывшего сознания. Он отодвигает трусы в сторону, открывая вид на мою самую интимную часть тела, которая слишком неестественно пылает и пульсирует. Нираги мажет носом по низу живота, наконец убирает солёные губы, перемещает их в нужное место. Ощущение знакомого языка на клиторе срывает крышу. Тело окатывает волной лавы, что запускает по крови настоящий смертоносный огонь, сердце уже выпрыгивает из груди. Я дышу настолько часто, что голова начинает кружится, остаюсь на грани потерять сознание, и темноволосый это отчетливо видит. — Успокойся, — голос слишком хриплый и глубокий, — мы только начали. Разряды тока пронизывают органы, ведь шершавый язык покинул комок нервов, теперь он расстроенно ноет, призывая липкую мышцу вернутся. Нираги вновь нависает над лицом, прищуром ищет на нём возможные эмоции, и находит там лишь сильнейшее желание. Желание полностью вылечиться. Я сжимаю пальцы ног, ведь чувствую его пальцы в себе. Он слишком резко вошёл в меня и подарил миллионы иголок, что протыкают тело, ласково покалывают и приносят сахарную боль. Моё дыхание слишком громкое, но Нираги всё равно наклоняется ближе, подставляет ухо к моему рту, что награждает кожицу огнём. Он слышит каждый вдох и выдох, видит, как вздымается грудная клетка немного задевая его торс. Кажется, Сугуру словил себя на мысли, что хочет чувствовать мою кожу своей, ведь молниеносно скинул с себя рубашку, неловко путаясь в атласной ткани. Его тело невозможно пылало, ощущение его на себе покрывало меня каплями пота, будто я находилась в сауне. Он точно накалился до предела. Соски парня встречались с моими, это сносило крышу, и алкоголь, который ещё не покинул тело вновь начал бушевать внутри, нагоняя новый поток туманности. Пальцы двигались медленно, но глубоко. Мучали и заставляли стенки матки сжиматься, заставляли жаждать большего. — Быстрее, — шептала ему в губы, — пожалуйста. Мольба голоса была неподдельно чистой, искренней и убедительной. Я молилась на грехи наших желаний, покупала себе билет в Ад. Нираги был слишком очарован моим трепетом, и за это решил преподнести мне награду, подарить подарок в виде своего послушания. Его пальцы усилили нажим и добавили скорости, хлюпающий звук перемешивался с моим отчаянным мычанием. Это сводило с ума не только меня, но и его. Здоровая рука обвила мужскую шею, к которой уже начали прилипать пряди чёрных волос, зажала её в локтевом изгибе и притянула к моему лицу. Дыхание падало на щёки, нос и губы, а я лишь смотрела в глубину карих глаз, терялась там ещё больше и даже не искала выхода из непроглядной тьмы. Я видела, как зрачки парня вцепились в ткани уст, как долго они их изучали, всматривались в красочность и спелость, будто любовались вишней из сада. Он не выдержал, и накрыл мои губы своими. Сладость и кислота забушевали во рту. Языки сплетались, будто змеи вили гнёзда. Зубы бились, и их биение приносило стуки, которые мы сдержанно игнорировали, не желая обрываться. Я перестав стесняться кусалась, оставляла маленькие ранки, что сочились из тканей и попадали мне на вкусовые рецепторы. Манящий вкус метала стал очень родным и близким, будто всё время бушевал во рту. Нираги лишь угрожающе промычал негодуя моим действиям, просто нелепо предупреждал, не смотря на это, я продолжала играть своими острыми клыками. Хриплые горловые стоны падали на его язык, ведь пальцы ускоряли свои движения. Когда тело непростительно сильно выгнулось поддаваясь на встречу грубой руке, парень оборвал огненную ласку, и высунул рассадник дарящий мне возбуждение, я раздосадовано заскулила опуская бёдра. Сугуру резво оборвал поцелуй, забрал свои влажные губы, украл у меня кисло-сладкий вкус. Мои глаза поднялись к верху, вновь встретились с узорами потолка, но уши отчетливо слышали шуршание тканей и тихую ругань. Зелень опустилась на парня, что стоял в одних боксерах, принялась блуждать по прессу и накачанным ногам. Хотелось громко простонать от увиденного, но я смогла лишь громко подавиться стоном и залиться кашлем. Симптомы хвори дают о себе знать. Он резко залез на кровать, опираясь спиной об её спинку, отдавая горячую кожу на растерзание холодному дереву. Моё ложе приняло его, как родного человека, я завидовала подушкам и одеялам что целовали его тело, питала самую настоящую ненависть к их прикосновениям. Темноволосый схватил мою вспотевшую ладонь и потянул на себя, силой вынуждая подняться. Я поняла, чего он хочет. Теперь точно знала, чего желают его греховные глаза. Подползаю к нему на коленях, чувствую тяжесть собственного тела, оно стало слишком липким и солёным от пота. Он помогает мне забраться к нему на бёдра, и перебрасывает две ноги на одну сторону, награждая шею долгим поцелуем стаскивает трусы, которые стали изрядно мокрыми от моих собственных соков. Я поворачиваю своё лицо и встречаюсь с хищным взглядом, он выражает неизменно многое, но больше всего показывает возбуждения с исчезающей терпеливостью. Использую последние силы и сажусь на парня так, как мне нужно. Зажимаю его бёдра своими, беру на себя иллюзию контроля. Ткань синих боксёров намокает от моей влажной промежности, изо рта парня вырывается громкое шипение. Я не могу долго терпеть, поэтому здоровой рукой приспускаю боксёры, и наконец оглядываю член, мажу по яркой головке и выступающим венам. Одно касание тонких пальцев, заставляет Сугуру сжать кулак и протяжно вздохнуть, впервые на него отказывают такое влияние. Осмеливаюсь сжать ладонь на мужском органе, прочувствовать все неровности, изучить его, как следует. Это движение сказывается на парне, он морщит своё лицо приоткрывая губы, которые вмиг стали сухими. Рука скользит вниз и вверх, играется, вводит темноволосого в самый настоящий костёр, оставляющий на нём вечные невидимые увечья — ожоги. Он прерывисто дышит, ведь кислорода становится мало, ему кажется, что именно я поглощаю его, не оставляя ему ни грамма нужного воздуха. — Просто сядь уже… — хрипит и кладёт влажную ладонь на мою талию, немного сжимает кожу, пытается указывать даже в таком состоянии. Я смотря на выступающую из головки смазку, просто не могу ослушаться. Душа желает наградить парня мокротой стенок влагалища, подарить ему нужное тепло. Сугуру помогает мне преподносятся, свободной рукой направляет член, и вновь надавливая на талию опускает меня. Пустота заполняется, мне приходится сорваться на протяжный стон и немного согнутся. Ладонью здоровой руки хватаясь за широкое плечо парня, впитывая весь пот, ведь оно становится спасением. Ногти впиваются в кожу, образуют на ней незаметные ранки. — Чёрт. — говорит Нираги, но я совершенно не слышу его слов, потому, что весь жар, которым горит нижняя часть тела, не даёт мне способности слышать и видеть, только чувствовать. Я начинаю понемногу двигаться, помогая себе ногами. Ощущение его члена внутри дарует мне радость, кубики сахара секундно растворяются на липком языке. Соприкосновения наших бёдер создают звуки шлепков, которые наполняют комнату до краёв, мы тонем в море теплоты, созданном нашей общей страстью. Я прижимаясь грудью к парню, кладу подбородок на его голову, встречаюсь с угольно-черными прядями, вдыхаю их запах. Нас окутывает невидимая шаль, она убаюкивает всю тревогу, заставляет отдаться желаниям. Уверенна, её послали сами Боги, которые хотели облегчить наши муки, испытываемые от пребывания в этом месте. Тело становится ватным, мне приходятся замедлиться, колени дрожат и немного ноют от собственных движений. — Не прекращай… — шепчет в раненое плечо, исцеляет его звуком своего хриплого голоса. Я видела то, насколько ему больно сейчас. Его сжирал огонь и жадность к моему телу, поглощало желание большего, но к сожалению, это всё что я могла дать.

Теперь он знает, как это — болеть.

Я отлипаю от его груди, награждаю нас обоих холодным ветром из окна, который не смел прикасаться к слитой воедино коже. Зрачками нахожу запыхавшееся лицо, к которому прикасаются пряди моих русых волос. Цербер, который вечно срывается со стальных цепей, превратился в скулящего щенка. Взгляд Сугуру жалкий, я не могу поверить, что вечно хищные глаза выражают такую неподдельную слабость, они покрыть влажной пеленой от жарких пыток возбуждения. Я хочу поднять свободную руку и наградить прикосновением его красную щеку, но в плече мигом появляется сильное жжение, приходится слабо замычать и оставить попытки. — Не нужно. — берет мою больную ладонь в плен своих пальцев, крепко сжимает и мигом убирает плач ранения. Вновь прижимаюсь обратно, прилипаю к парню, зарываюсь носом в копну волос, совсем не боюсь острых клыков змей. Мои движения по-прежнему медленные, и я прекрасно знаю, что такой темп сейчас не подходит темноглазому. Грубая рука падает на мою талию, и настаивает темп, который очень сложно словить таким изнеможенным разумом. Резко спина парня покидает изголовье кровати, он захватывает меня в удушающий плен, слишком дурманящий и завораживающий. Полностью лишает движений. Нираги совершает сильные толчки, которые вынуждают меня громко и протяжно стонать. Опять контроль происходящего в его грубых и властных руках. Зубы впиваются в здоровое плечо, которое не скрыто бинтами, он обставляет на нём след своих клыков и нити слюны. Я полностью теряюсь в этой ночи, и кажется, что больше никогда не смогу найтись. Болезнь поражает каждый орган и миллиметры кожи, проникает в алую кровь и виснет на кончиках нервов. Её симптомы сейчас, как никогда отчётливы, но я прекрасно понимаю — она не убивает, а заставляет жить. Кажется, что луна и солнце слились в поцелуе, яркие лучи обняли пыль звёзд, ведь я почувствовали стон Сугуру, неловко упавший на мою шею. Зелень глаз скрылась под веками, а губы выкинули громкое мычание, сотворенное секундной слабостью парня. Казалось, на нас лилось топлёное молоко, которое обволакивало ватные тела и заставляло дрожать. Его терпкое дыхание опаливало кожу, плавило извилины мозга, что сейчас был не в силах соображать. Очередной толчок был последним действием замеченным моим сознанием, дальше на меня нахлынул пронзающий всё свет. Ток избивал низ живота, запускал туда свои не щадящие разряды, заставлял выгибаться. Тысячи осколков звёзд впивались в меня, облака ласкали, солнышко целовало макушку и уши. Морские волны своей солью слизывали мою, водой смывали с тела тяжести, даруя полнейшее освобождение. Наше общее исступление было божьим спасением, краткой секундной легкостью, что снизошла с небес. В прошлый раз по номеру Сугуру витал пепел, а на ковре валялись угольки, но сейчас мою комнату заполняли перья из крыльев райских ангелов и золотая пыль луны. Видимо, тепло, оказалось сильнее пожара. Дыхание Нираги равнялось с моим, сердца, прямо-таки, бились в унисон. Болезнь полностью срослась со мной, навечно осталась паразитом в теле, но осознавая всё своё влияние — облегчила симптомы.