Тихая гавань моего естества

***

Вновь темнота правила над руинами былой столицы Японии. Некогда яркий и светящийся Токио, был погружен во тьму очередной ночи, что подкралась незаметно и опасно близко к сердцу каждого здесь живущего. Тревожное чувство осело на плечи людям, которые должны были отправиться на совещание со смертью, и уже холодные руки собирательницы душ должны были показать, смогут ли человеческие лёгкие поглощать воздух или им суждено навсегда остановить жизненные процессы организма. На синем полотне уместилась жёлтая луна, она будто осыпала землю под собой золотой пылью, даровала такую награду местности пропитанной кровью и некой скорбью. Манящий свет небесной царицы, словно говорил, что сегодня всё будет хорошо, он успокаивал нутро своим спокойным блеском, приводил в чувства даже отчаявшихся. Пляж, на котором действовало новое жестокое правило, что породнились со злом, совершенно не изменился. Последние дни протекали обычно, как всегда — утопали в нескончаемых вечеринках и психотропных веществах, жарких поцелуях и диких танцах. Иногда чёрные пушки, выступающие карателями для пляжников, выдавали громкий сигнал пулей в небо, вещающей о негодовании боевиков. Только одна смерть накинула на утопию шаль скорби, совсем маленькую капельку в луже бесконечных кончин. Её не заметил никто, ведь игры отбирали большее количество жизней. Это было логичным, что проживающие во власти Шляпника должны платить ему своей покорностью, и мужчина решил, что мятежников нужно убивать, только так другие пешки, наконец, осознают всю значимость верхушки. И пока ветер ласкал моё тело, а глаза с хмурым взглядом осматривали парковку роскошного отеля, на которой толпились люди — я без остатка поглотила в себя новое правило, полностью смирилась с его существованием. Расширенные зрачки и пьяные улыбки на незнакомых лицах, вселяли в нутро ужасное и мерзкое чувство, заставляли ненавидеть их обладателей за такое отношение к собственному рассудку. Карточное войско совершенно не беспокоилось о игровых аренах, им нужно было лишь принести очередную карту и отправиться на свидание с музыкой и алкоголем. Мозги здешних жителей погрязли в море психотропных веществ, в нескончаемом потоке эйфории. Они скрывали от себя жестокость теперешней реальности, не хотели мирится с положением вещей. Но оставались те, кто действительно находился в своём уме, хоть чуть-чуть; здесь сложно не сойти с ума, и лишь немногие всё ещё держатся на тоненькой нитке над бездной с безумием. Многие авто начинают уезжать, выхлопные трубы возбужденно ревут и выпускают чёрный дым, пассажиры кричат и свистят, будто отправляются на очередную вечеринку, а не на верную смерть. Мне даже немного завидно, ведь внутри скребется скомканный страх, а тревога по-тихому заползает на плечи, холодом дышит в затылок. Майка липнет к телу, оно вспотело от волнения, лосины облегают ноги, они не должны сковывать моих движений, ведь за такой глупый проступок я могу поплатиться собственной жизнью. На кону сегодня стоит слишком большая плата, она дороже всех денег мира и ценнее всех достопримечательностей. Если бы исчезли все драгоценные камни, ничего бы вовсе не изменилось, но стоит исчезнуть мне — изменится многое. Звёзды тихо хихикают над моими мыслями, похоже, я для них ничего не значу. Это немного обидно, ведь моя душа нуждается в поддержке далёких космических объектов. — Интересная встреча. — говорю довольно громко, вынуждаю всех пляжников толпящихся на парковке перевести на меня свои помутненные взгляды. — Не пропади из поля зрения, хоть в этот раз. — мелодичный женский голос уподобился звону колокольчиков, будто тихая мелодия, что ручейком втекает в уши. Дреды касаются плеч, карие глаза неспешно осматривают меня, губы зажимают сигарету, грудь обрамляет синий купальный лиф. Точенное тело привлекает много внимания, а мелькнувшая усмешка разбивает сердца многим. — Куина, это я слежу за вами, а не вы за мною. — хихикаю. Хикари коротко кивает, осматривает чёрную машину и садится на заднее сидение, двери не закрывает, внимательно изучает пляжников, что этой ночью не прекращают свой поток. — Наши коллеги не очень пунктуальны. — тянет девушка, её нога трясется, видимо, она слишком переживает из-за предстоящей игры. — Подождём ещё немного. — хриплю. — Я смотрю, ты стала очень терпеливой. — кареглазая выплевывает сигарету изо рта и тянется в карман за новой. — Правда? — ухмыляюсь, такие разговоры меня забавляют. В воздухе витает тревога, но очередное незаметное откровение поглощает её, будто пытается убить и навсегда изгнать из тела. Ветер слушает нас, слишком вдумчиво и с интересом. Ему не понять, как это — терпеть. Он всегда делает то, что пожелают его потоки. Может срывать крыши с домов и ломать деревья, а может ласкать лица людей и шептаться сладкими голосами. Мы слишком разные, но он всё равно слушает нас, будто хочет познать истинные эмоции, что недоступны его вечной жизни. — Да. — Куина отряхивает джинсы, убирая ниточки, — Ты поменялась за последние недели. Я молчала, и, делала это очень громко. Лицо превратилось в непробиваемую стену, словно ничего не выражало, но внутри роем пчёл гудели мысли, они переплетались между собой, делали прочные узлы. Слишком легко осознать, почему я поменялась. Груды дерьма падали сверху, каждый чёртов день и час, они не хотели обходить меня стороной, пачкали тело и душу. Смерть Тацуи, непонятные отношения с Нираги, появление Шунтаро, Игра Пик, Обезумевший Шляпник, и мученик Широ. Люди собранные в ненужном месте и не в нужное время. Ощущение, будто нас вовсе здесь не должно быть. Мы слишком разные, дабы существовать в одной вселенной. Но наши судьбы переплетаются, кажется, красные ниточки на запястьях неизменно приведут нас друг к другу. — Каждый меняется в этом мире. — вглядываюсь в толпу, — Уверена, ты тоже поменялась, Хикари. Теперь молчит девушка, она сверлит взглядом асфальт, что-то серьезно обдумывает. Такие слова, звучащие из чужих уст, заставляют уйти в себя и разобраться в пазле собственной жизни. В месте, где твою смерть отсрочивают карточки выигранные на жестоких игровых аренах, где неписаны законы и правила поведения, где каждый роднится с неизвестностью — ты обязан меняться. Прошлые принципы попросту стираются, мораль исчезает с потоками здешнего ветра, а рамки человеческой жестокости тонут в чужой крови. Это несправедливо и, до жути обидно. Так жгуче и болезненно. Но я терплю, как и другие выжившие. У меня нету выбора, ведь он существует лишь в двух вариантах: умереть или смирится. — Ты права. — вздыхает девушка, — Я поменялась, но я обязательно вернусь «домой» и всё встанет на свои места. Жалость. Единственное чувство, которое я испытываю от её слов. Многие здесь хотели вернутся к обычной жизни, но потеряли себя в недрах игровых арен. Куина хочет «домой», но он очень далеко. Возможно, его больше не существует. — Думаешь, мы сможем вернутся? — спрашиваю не думая. — «Мы» не знаю. — хрипит, — Но я просто обязана. Я дышу интенсивнее, словно пытаюсь убаюкать гнетущие ощущения, грязь омывает тело, липнет к рукам. Чёртова обреченность и её отголоски. Зелень глаз вновь бросается на толпу. Я становлюсь дикой кошкой, что выискивает жертву для огней пропитанного желчью взгляда. Но пламя тухнет, этот костер начинает тлеть, оставляя после себя лишь жалкий дым, слишком густой и смердящий. Зрачки цепляются за хлипкое тело и красные волосы. Среди десятков опьяненных и сотен грешников, шаркает дарование неба. Божий сын неспешно двигается в мою сторону, словно идёт благословить и отобрать все муки, но он слишком озадачен другими святыми делами. — Я сегодня с вами. — роняет мужской голос, очень взволнованный и нежный. — Ати, ты в порядке? — мажу по ссадинам и гематомам, заостряюсь на перебинтованной ноге. — Да. — прячет щенячьи глаза, — Всё в норме. Широ выглядит очень слабым, стычка с боевиками несомненно сказалась на его здоровье. Молодое тело украшают синяки и раны, он будто уже вернулся со смертоносной игры. Это страшно — осознавать, что его вид творение ожесточенных людей, которые теперь имеют неоспоримую власть на Пляже. Я гляжу на его тонкое запястье, и уголки собственных губ приподнимаются в незамысловатой улыбке. Теперь там номер семьдесят пять. Он смог немного вскарабкаться выше, сделать маленький шаг, дабы улучшить свою незамысловатую жизнь в утопии. — Осталось дождаться одного игрока. — бурчит Куина, она рассматривает парня, глядит на увечья и играется с табачным изделием устами. — Садись в машину. — указываю Ати, и он лишь послушно слушается, умещаясь на переднем сидении возле водительского кресла. Похоже, мне доведется ещё немного побыть Ангелом-хранителем для этого мальчугана. Мои руки неуверенны, что готовы нести столь большое бремя, но кончики пальцев готовы стараться изо всех сил. Луна поднимается выше, теперь смотрит свысока, но в её бездонных невидимых глазах нету презрения или надменности, только понимание и готовность к милосердию. Она готова простить нас, не смотря на все поступки совершенные нашими земными желаниями. Там — на небесах, где заправляют множество Богов, не найдется того, кто смог бы простить такие гнилые души, пропитанные чужой кровью и злобой. Но вот, великодушие космоса бесконечно, каждый из космических объектов готов принят нас, пожалеть, утешить. Только они видят всё, ведь без конца следят за ничтожными жизнями людей, наблюдая весь кошмар бытия. У солнца, звёзд, и луны — есть глаза и уши, но, у Богов их нету. Я стучу пальцами по рулю, отбиваю незнакомый ритм, ожидаю последнего пляжника, что не слишком торопится на встречу со смертью. Заднюю дверь авто открывают, быстро и торопясь. Она скрипит приветствуя человека. Сидения радуются новому телу, которое одарило их теплом. — Простите. — шепчет новое лицо. — Ты очень нас задержала. — произношу тихо, но гляжу с укором, словно пытаюсь воспитать ребёнка. Оленьи глаза глядят на меня, в них бушуют множество оттенков коричневого. Короткие волосы вьются и выглядят непослушными, словно гнездо орла на вершине. Тонкие губы слишком сухие и искусанные. Нос с горбинкой, явно был серьезный перелом. — Как твоё имя? — спрашивает Куина, она тоже осматривает новую коллегу, что примчалась самой настоящей ночной фурией. — Кавагути Норико. — пролепетала девушка, она поправила большую жёлтую майку, и устремила на всех свои большущие зрачки, пытаясь заворожить одним взглядом чистоты и искренности. — Ребёнок принципов, тебе нужно приходить на парковку перед игрой раньше. — шепчу под нос. В салоне витал запах чего-то сладкого, словно шоколадных конфет и пирога, от этого слюны намеревались стечь по подбородку, но убивая такие инстинкты я завела машину и тронулась. Смотря в переднее зеркало, я поглядывала на отдаляющийся Пляж. Вновь шумный и мерцающий огнями, там вечно был фестиваль, который ожидаешь весь год. Но радужно и безопасно в этом месте не было, везде мрак и пустота. Утопия больше не касалась ушей, её шум полностью стих. Больше музыки не существовало, точно также, как и разноцветных вспышек. Темнота Токио набросилась на меня на длинной дороге. Сотни домов онемели, они молчаливо осматривали всё происходящее. Детские площадки застыли в ужасе, им приходилось трудно без детского смеха. А множество парков с зеленым газоном просто негодовали, ведь нуждались в уходе. Я знала, смерть здесь ютится в каждом углу и повороте, неизменно поджидает новых жертв, выискивает тёплую плоть для того, чтобы сделать её холодной. Но стоит въехать в центр города, как некоторые здания всё же даруют немного света, привлекают нас яркими табличками с надписью «Game». Уставшие люди подходят к дверям толи магазинов, толи офисов, и с тревогой открывают их, будто сами желают смертного одра. Я еду немного дальше, колёса медленно крутятся и борются с осколками стекла от разбитых витрин. Здесь полнейший хаос, просто апокалипсис. Нога вжимается в педаль тормоза, поднимается небольшая пыль. Сиденья в спешке отпускают моё тело, руль прощается с холодными пальцами. Теперь перед зеленью глаз большой развлекательный детский комплекс. Но из его стен не выбивается смех и радостные возгласы. Только молчание. Мертвенное и пустое. Здесь примерно четыре этажа, на каждом из которых находятся аттракционы и тематические комнаты. Яркий коридор встречает плакатами с мультиками и фильмами. Человек паук и Леди Баг приветливо улыбаются. Где они, когда мне так нужна помощь? Запах пластика и сахарной ваты витает вокруг, словно тут до сих пор появляются посетители. Будто, это место застыло во времени. Я иду дальше, и нахожу помещение с голубыми стенами. В комнате находится место для встреч гостей, десятки диванчиков и столики. Большой телевизор покрыт слоем пыли, и возле него уже толпятся несколько человек. Мужчины и женщины оглядываются по сторонам, сжимая в руках телефоны. Они яростно перешептываются и грустно вздыхают. Ужасное время ожидания. Ожидания встречи со смертью. Я нахожу стойку с электронными девайсами и мигом прохожу регистрацию. Пляжники, что приехали со мной повторяют это действие. В воздухе завис запах тревоги, он дурманящий, врезается в нос и остаётся там кристаллами наркоты. Мы все уже здесь «подсели на иглу». — Как думаете, какая будет игра? — спрашивает Норико, она всматривается в чёрный экран телевизора, словно хочет побыстрее узнать правила неизвестного испытания. — Пики, наверное. — проговаривает Хикари, неуверенно глядит на меня, ждёт опровержения её словам. — В развлекательном центре? — размышляю вслух, — Возможно… но, это немного обманчиво, не находишь? — зрачками цепляюсь за её. — У меня плохо получается создавать логические цепочки. — шепчет девушка, проходится пальцами по дредам. Теперь мы молчим. Каждый думает о своём, теряет связь с жестокой реальностью, витает где-то там — в собственной черепной коробке. Секунды кажутся минутами, неоспоримо долгими и гнетущими. Они отсчитывают время до погружения во мрак. Безумие уже заставляет гадать: куда именно я попаду после смерти, в Рай или Ад? Комнату окутанную шалью темноты освещает белый экран, звук из колонок уже режет уши, излюбленная мелодия больного человека.

Добро пожаловать на игру!

Перед тем, как мы начнём испытание, вы должны подняться на четвертый этаж здания. Там вы услышите правила игры!

Ноги задрожали. Опять невиденье и незнание. Я вновь заложница чёртовых правил и указок, которые совершенно не хочу воспринимать. Горько от того, что мои реалии выглядят вот так. Смешиваясь с толпой я плелась по лестнице, игнорируя голоса других людей. Думала лишь о жизни, понимая, что стою на краю огромной пропасти. Шаг, и я упаду. У меня было множество вопросов, что касались такого жалкого положения. Но никто на них не отвечал и даже не хотел делать этого. Мои полные надежды слова никто не слышал, голос сливался с множеством других. Сами Боги не хотели обращать внимание на этот мир, в котором оказалась я. Игровая арена это Ад, кипящий демонами и бурлящий алой кровью. Такой правдоподобный и изощренный количеством пыток. И я не могу его покинуть. Возможно, дело в содеянных грехах, которые я не осознала до конца? Тёплая ладонь падает на моё плечо. Мысли прекращают свой поток и покидают измученный разум. — Что случилось? — мужской голос, на удивление, слишком спокойный. — Ничего. — откидываю чужую руку, — Тебе, Ати, нельзя учавствовать в Пиках. — говорю так, будто это выбор парня, будто он может уйти, будто он может пойти против правил. Улыбка виснет на покрытом ссадинами лице. Щенячьи глаза опускаются в пол, а щёки немного заливаются румянцем. Такая неочевидная забота трогает сердце святого мученика. Мы продолжаем путь. И когда четвертый этаж набрасывается на нас ослепляющим белым светом, становится немного тошно. — Смотрите! — вскрикивает долговязый мужчина, указательным пальцем левой руки показывает на манекены с жилетками. Пластиковые тела одеты в жилеты с цифрами от одного до шестнадцати. В голове сами по себе всплывают фрагменты жестокой игры Червей. Тацуя Сугу, будто смотрит на меня с небес, и пускает кристальные слёзы из глаз.

Уважаемый игроки, перед началом игры, просим выбрать порядковый номер и одеть на себя жилет.

Люди в спешке бегут выполнять очередное указание, словно стая диких аборигенов накидывается на животное, желая растерзать, дабы убить возможную опасность. Я медленно подхожу к номеру четырнадцать. Смотрю на него долго, будто хочу выпросить ответ, что именно он значит. Не жилет молчит, совсем не хочет делится секретом своего существования. Ему запретили говорить, а он не вправе ослушаться. Я уподобилась другим игрокам, тоже стала носителем порядкового номера. Просто стала настолько незначимой, что потеряла имя, становясь жалкой оболочкой для числа. Кавагути Норико теперь тринадцать, Широ Ати стал пятнадцаткой, а Куина Хикари — шестнадцаткой. Мы заложники игровой арены, что поставила нас в ничто. Уничтожила любую индивидуальность перед возможной кончиной, просто посмеялась с не значимости душ.

Игра: Трефы

Сложность: 7

Ладони вспотели. Но капелька надежды промелькнула после механического голоса из колонок. Командная игра внушала немного уверенности в победе.

Просим пройти в соседнее помещение, где будет проходить игра.

«Войско» двинулось к железной двери, и потянуло за ручку, открывая вид на содержимое секретной комнаты, что может стать могилой. Зал, в котором проходила игра, был словно вырван из сна — тревожного и прекрасного одновременно. Огромное пространство тянулось вверх, теряясь в густом полумраке под самым куполом, где не было видно ни потолка, ни источника света. А сам свет лился мягко, будто лунное сияние, размывая очертания и превращая всё в тонкую игру теней и бликов. В центре — мост: длинная и хрупкая структура, подвешенная над бездонной чернотой. Он состоял из двух параллельных рядов стеклянных плит. Казалось, сам воздух вокруг моста звенел от напряжения и страха, впитывая в себя беззвучные шаги и затаённое дыхание игроков. По краям помещения — гладкие, стерильно белые стены, напоминающие лабораторные. Но это была не безопасность, а равнодушие — идеальный фон для человеческой драмы. Освещение менялось: то вспыхивало неоновыми бликами, отбрасывая длинные тени на пол, что находился где-то внизу, слишком далеко от наших ног; то гасло до почти полной темноты, оставляя лишь холодное свечение под самим мостом. Казалось, в этой игре даже свет был против меня.

«Стеклянный мост»

Правила

1. Перед вами — мост, состоящий из двух параллельных рядов стеклянных плит. На каждом шаге — две панели на выбор.

2. Одна из двух панелей — из закалённого стекла, она способна выдержать вес человека.

3. Другая — из обычного стекла, которое разбивается при наступании.

4. Игроки идут по очереди, в заранее определённом порядке.

5. Если игрок наступает на неправильную панель, она разбивается, и он падает с большой высоты, погибая.

6. Перепрыгивать через панели или возвращаться назад запрещено.

7. На прохождение моста даётся ограниченное количество времени. Те, кто не успеет дойти до конца, также выбывают из игры.

8. Побеждает тот (или те), кто сможет пройти весь мост, не упав.

Сердце отбивает неизвестный ритм, быстрый и громкий, кажется, будто его слышат все присутствующие. Молодой мужчина, с порядковым номером один, падает на колени хватаясь за волосы. Он истошно орёт и захлебывается слезами. Но жалость не трогает моё сердце, ведь, в животе бурлит что-то сладостное от того, что в этот раз я попала в цель с порядковым номером. Здесь точно есть большой шанс выжить, при этом, потерять жизни множества незнакомых людей. Отправить их туда, где больше не будет игр и правил. Подарить билет на небеса.

Отсчёт — начался:

20:00

Механический голос прервал крики мужчины, вновь погрузил нас в испытание, напомнил о существовании жестокости и исчезновении милосердия. Все со строгими лицами устремили глаза на стеклянные плитки. Прозрачные и тоненькие, очень слабые. Одно прикосновении и, этот объект рассыпется на острые осколки. — Шагай! — взревела женщина. Все уже выстроились в колону. В мою спину дышал Широ, его дыхание было тяжелым, будто после долгого бега. Повернув голову я увидела большие глаза, слишком взбудораженные, в них словно горели яркие огоньки, что начали тлеть от моего взгляда. Номер один сделал первый шаг, носочком ноги прикоснулся к первой панели моста, пробуя на ощупь прочность. Он несмело встал и горько улыбнулся. Я затаила дыхание, это завораживающе и жутко, смотреть на человека, который борется со смертью в её же логове. В воздухе витал запах гнили и железа, будто десятки трупов валялись где-то снизу, и источали такой смрадный и тошнотворный воздух. Мертвые очевидцы очередного жесткого представления. Мы все — актёры, которые отыгрывают роль собственной жизни в мире безумия. У нас нет шанса на сценическую ошибку, платой за её свершение будет мрак, бесконечный и жуткий, совершенно не познанный человеческим рассудком. — Он слишком медленный. — роняет Куина, она трусит ногой за спиною Ати, волнуется, что не успеет пройти финишную черту. — Это только начало. — твержу, странная улыбка виснет на лице, выражает спрятанную тревогу и нарастающий страх. Мужчина шагает на ещё одну плиту, теперь на ту, что слева. Он громко дышит, утирает пот выступивший на морщинистом лице. Тело коробит, а зубы стучат. Он не выживет сегодня, такое не требует особих размышлений. Это плавает на поверхности, бросается каждому участнику в глаза, но не вызывает нужных эмоций. Мы все заложники обстоятельств, сложно сострадать незнакомцу, когда сам находишься в опасности. Приходится переживать только за свою шкуру. Это очередной грех, за который положено гореть в Аду. На тонком стекле идут расколы, оно просто лопает, и номер один быстро летит далеко вниз, что скрывается от наших глаз в темноте. Глухой удар вещает о ужасной смерти, болезненной и, в какой-то степени несправедливой. Неверный шаг, и тебя настигает кончина. Правило любой игры. Теперь женщина, что была за ним, точно знает на какую панель безопасно наступать, она уверено действует, будто вовсе не испытывает тревоги, словно свет помещения не отбрасывает на неё злобные тени. Игроки громко дышат, но молчат. Слова излишни, они просто не нужны. Немота наполняет всё до краёв, и разбивается вместе со стеклом, которое оказалось непрочным для худого тела номера два. Двое участников уже проиграли, и их проиграешь вечный, он запечатался в памяти всех здесь находящихся, остался диким воспоминанием, способным прийти ночью в кошмаре. Люди колонной ступают дальше, будто скот на забой. Мы просто не в силах избежать всего этого. Пленники, что никогда не выйдут из заточения, ведь попросту не знают как. — Мы знаем уже три шага из двадцати. — шепчет Ати, — Нужно, чтобы каждый из впереди идущих угадал, хоть по одной плите. Его разум успевает мыслить, слишком трезво и холодно. Сцены смерти не касаются ума парня, он озадачен собственной оболочкой. Я впитываю информацию, как губка. Внедряю домысли пляжника, надеюсь, они окажутся правдивыми. Сейчас кажется, что это дарование святых небес становится пророком, который сумеет вывести меня туда, где я смогу задышать полной грудью. Номер три проходит стеклянные панели, её руки сжимаются в кулаки, а на стекло под дрожащими ногами падает вода, соленые слёзы отчаяния. — Я не пойду! — вопит загнанная в угол, — Не пойду первой! Молодое лицо оборачивается на нас, тех кто ещё сможет спастись. Глаза в раздражении бегают по участникам, мокрый рот вбирает соль оказавшуюся на тонких губах. Вот она — обреченность. Глухая и тупая, как боль от сильного удара. Слишком очевидная и очень жестокая, будто Богиня Кали смеющаяся со всего происходящего в одурманенном и охваченном панике мозге. Номер три прекрасно осознает, что ей предначертан конец, кровавый и тёмный, но она попросту не может смирится. Принять смерть, когда хочешь жить — не возможно. Поэтому, в этом море осколков, девушка продолжает барахтаться, даже будучи тонущей, но здесь, к сожалению, нету спасателей. Рты участников складываются в тонкую полосу, каждый пытает живого трупа молчанием, очень протяжным и тошнотворным. Мысли роятся в голове, шепчут до абсурдности разные вещи. Сожаление граничит со злобой. — Иди! — кричу, — Ничего не измениться сейчас, ты должна пойти. — слова со вкусом метала, при чём ржавого, — Порядок нарушать нельзя. — язык начинает дрожать от груды дерьма, что накапливается на липкой мышце, — Иди. Вдох и выдох. Чувствую себя самым настоящим палачом в царском дворе. Внутри растекается что-то вязкое, словно чёрная смола, ведь, теперь я ношу на себе клеймо подаренное Сатаной за то, что отправила ещё одну душу на небеса. Чужие ноги делают шаг, большой и увереный. Похоже номер три поняла свою роль в этой игре. Женское, ещё юное тело упало на колени, совсем не боясь прочности выбранной плиты. Слёзы новыми волнами посыпались на стекло умывая его, будто проклятой водой. Это не облегчение и счастье от мнимого выигрыша, это порция злобы и отчаяния. Девушка уже смирилась со смертью, а та решила немного поиграть, подарив минутный вкус жизни, который может пропасть от следующего выбора. — Я не хочу! — вновь взревела, как отчаянная лань, растерзанная прайдом львов, что лакомятся её живой плотью, не дожидаясь кончины. — Иди! — воскликнул номер четыре, который тоже был в некой степени обречен. — Я не пойду! — не унималась сошедшая с ума, — И мне плевать, умрём все вместе! Слова избивали раскаленными хлыстами, ведь, навивали реальную угрозу, совершенно не шуточную. На грани панической атаки, это создание способно совершить даже такой поступок, лишенный всякой эмпатии и сочувствия. Ей плевать на нас, а нам на неё. Вот истинная человечность, что уподобилась эгоизму. Тело каждого налито жестокостью и раздражением, это нормально.

Но почему тогда я чувствую вину?

Моё нутро испытывает жалость, а совесть мучает каждым миллиметр, пытает самой ужасной и невыносимой пыткой — виной. Слишком трудно сейчас противится двум сторонам собственного сознания, если одно кричит о том, что нужно заставить отребье двигаться, а другое — что я собственноручно загоняю невинную в могилу. — Иди. — вздыхает Ати, его голос слишком тихий, но все его чётко слышат. Буквы дрожанием виснут на высоком купольном потолке, а эхо остаётся в углах. И номер три действительно поднимается на ноги, будто отошла от транса, запутавшего её тело в одеяло агонии и страха. — Она сейчас не может взять контроль в руки. — неожиданно шепчет Кавагути, я гляжу на её затылок, — В таком состоянии будет следовать нашим указкам. Смотрите, её поглотила паника, но она её не может выразить. Перестала кричать и плакать. Это не окончание атаки, а самый разгар. — раньше тёплый голос, сейчас звучит холодно, словно звон охотничьих ножей. — Почему ты так думаешь? — говорю девушке на ухо, носом задеваю пряди пахнущее карамелью. — Я знаю. — следит за действиями обреченной, — Училась на психолога, но не закончила. Киваю, ошарашено, но с доверием её словам. Ведь то, что она сказала подтверждается реальностью: номер три уверено встаёт на шестую плиту. Юное тело летит вниз, танцует в воздухе с осколками стекла, что по пути во мрак изрезают кожу. Соленые губы выпускают изо рта тихий вскрик, он остаётся в дальних углах помещения, прилипает к молчаливым стенам. Мои ресницы дрожат, просто от тяжести увиденного. Глаза закрываются, а зубы сжимаются. Дышать просто не возможно, запах невыносимо смрадный, он пахнет разрушенными надеждами. Но люди продолжают идти. Со страхом в сердцах и с чистыми молитвами в душах. Кто-то срывался на тихий плач, будто скулеж избитой собачонки. Кто-то надел на лицо маску равнодушия, и без ужаса глядел вниз — в средину своего конца, который был предначертан с самого рождения. Игроки падали, но никто не обращал внимания на глухие удары, что источала тьма пропасти. Казалось, так звучал сам Ад. Молчаливые голоса и смех болезненной смерти — излюбленная мелодия жителей преисподней. Я упрямо глядела на слабую спину Кавагути, тонкие и хрупкие плечи, кожа не скрытая тканью майки, на ней виднеется россыпь мелких прыщей, будто поцелуев Жар-птицы. Сейчас очередь девушки становится на мост, за ней буду следовать уже я. Короткие волосы с завитками прыгают, сразу разносят сладкий запах карамели, но мне теперь тошно от этой сладости в груде дерьма и крови. Ладони мокнут, а ноги ноют. Тело начинает покрываться потом, невыносимо душно. Летний зной задышал в затылок, и подарил несносную жару всему моему нутру. Первый разряд тока бьет в ступни, что ступили на самую первую панель моста, прозрачную, словно призрак настоящей детали. Само помещение начало звенеть, как пустующие бокалы от шампанского. Это была струна моей души, что слишком сильно натянулась, готовясь лопнуть. Упал номер десять, и мне пришлось вздрогнуть от неожиданности. Зелень глаз метнулась на ту тёмную пустоту, покрытую неизвестностью и запахом гнили. Казалось, там клубились гремучие змеи, перешептывались самыми настоящими проклятиями; гиены заливались хохотом, хриплым и сорванным, будто они рвут ткань всего святого; Марабу спокойно шагал вдоль трупов, лица которых превратились в кровавое месиво, он был не прочь полакомиться не остывшей плотью. — Иди, Канна… — попросил голос сзади, вывел из воображений больной фантазии, что сейчас становилась реальностью, слишком мерзкой и болезненной. И я иду, молча с долей надежды на спасение. Тихо, совсем беззвучно ступаю на стеклянные плиты, чувствуя весь холод и непрочность стекла. Очередной удар об невидимое дно, снова чье-то прощание с жизнью. Оно происходит без слов и, даже без крика. Такое спокойное, но одновременно с этим — тревожное. Оно расцарапывает душу и ломает кости слепым очевидцам, хоть, мы и не в силах проронить скупые слёзы. Взгляд упал на собсвеноое отображение, полупрозрачное и кривое. Там, под моим расплывчатым силуэтом пропасть, тьма и незнание, перемешанные с кровавыми трупами. Выбывшие игроки поплатились своими жизнями, чтобы я просто стояла на прочной плите, а не присоединилась к ним. Голова сильно кружится, тошнота катится к горлу. Мучает сильнейшая жажда, а ноги слабнут с каждым шагом, рваным и грустным. Свет начинает играться, лампы мигают, взращивают тени живых на стенах помещения. Мы вырастаем до огромных размеров, а позже вновь — становимся маленькими, ничего незначащими. Колона ступает дальше. Человек, стоящий впереди, что-то тихо шепчет себе под нос. Последний монолог его жизни в спешке обрывается. Это становится невыносимым. Из каждого угла на меня бросаются души мертвых, хватают за плечи и хотят стянуть вниз. Мне тяжело удержатся под гнётом не упокоившихся. Сердце пронзает алюминиевая стрела, вокруг которой обросли хризантемы. Боль подаренная наконечником струится по венам, и стекает к животу, перемешивается с желудочным соком. Теперь Кавагути Норико делает выбор. Номер тринадцать сверлит взглядом оставшиеся плиты, из всего семь. Шанс выбрать правильные мал, равняется почти нулю, жирному и круглому. Она метает взгляд на таймер, что отсчитывает жалкие минуты и оборачивается к нам. Оленьи глаза мажут по моему лицу, что находится слишком близко. В них сверкают тихие искры, слабые, будто вовсе не живые. Тонкие губы роняют выдох, они явно хотели что-то сказать, но попросту не смогли. В кудрявый затылок уже дышала смерть. Девушка отвернулась, расслабила плечи и разомкнула кулаки. Полностью отдалась спокойствию, ведь именно так хотела провести последние минуты. — Наверное, — сипло протянула обреченная, — это карма за убийства. Внутри меня разбушевались море гнили, оно своими волнами билось в рёбра, намереваясь их переломать. Лёгкие обвивал ядовитый плющ, оставлял ожоги и лишал нормального дыхания. Всё неслось в никуда — в ту пропасть под собственными ногами, глубокую и, чёрную, как воронье крыло. — Знаете, я была довольно жесткой на играх Червей. — голос дрожал, её язык запутывался между белых зубов, словно пытался отказаться говорить. Я услышала, как Хикари тихо вздохнула, а Широ поправил отросшие волосы. Одежды шуршали, сердца бились, стекло звенело. — Моё наказание впереди. — шепнула Кавагути, — Нужно просто принять. — подняла ногу готовясь шагнуть, — Принять без сожалений. Плита дала раскол, слишком громкий, полностью перекрывающий все другие звуки. В купольном потолке захихикали бесы. Они начали хлопать в ладоши и свистеть, восхищаясь такой жесткостью. Снежная лавина снизошла на меня с очередным ударом женского тела об дно бездны. Всё стало серым, словно вырваным из старого фильма. Краски растворились от увиденного: юная особь солдатиком летит вниз, даже не пытаясь ухватится за конструкцию моста. Но её смерть не столько важна, как-то, что ожидает меня прямо сейчас — холодный выбор, покрытый ядом дымчатых змей. Я шагаю на верную плиту, и чувствую тонкость стекла. Внутри теперь растекается тревога, чёрный пепел страха оседает в районе таза, теперь болит каждый орган ещё живого тела. Глазами, уподобленными взору напуганной кошки, нахожу таймер, что истязает зрачки содержимым.

03:14

Остались жалкие минуты, что истекают маленькими секундами, совершенно невесомыми для будней, но значащими для игровых арен. Лучше не оттягивать, и просто ступить на плиту, не обдумывая выбор. Шансов нету, есть только чистая вера в чудо, что возможно снизойдет с небес. Но я не могу совершить шага, просто замерла, как самая драгоценная и древняя статуя, находка озабоченного археолога. Творение рук самого одаренного человека. В голове карусель, что состоит из коротких фрагментов жизни в этом безумном мире. Отделяющие меня сантиметры от бездны становятся миллиметрами, но я не могу думать о них, на извилинах мозга виснет лишь одно лицо. Лик хмурый и злой, но кожа тёплая, словно нагретая весенним солнышком в разгаре мая. Черты мягкие, плавно созданные Богами, что лепили из терракотовой глины. Губы выглядят сухими, но часто смоченными липкой слюной. Длинные и чёрные реснички слишком пушистые, они нежно касались моих век во время упоительных поцелуев, забирали всю тихую боль, что струилась по венам без конца. Густота бровей иногда взмывала вверх, иногда хмурилась опускаясь вниз. С металическими шариками, раскиданными по лицу, игрался свет, боязно касался и отпрыгивал. И глаза, космические объекты, что упали на землю с рождением этого спасения; ржавый метал и грязевое болото на солнце становились листьями на осенних деревьях, самыми интересными из мной увиденных.

Когда остаются секунды до кончины, я вспоминаю о тебе Нираги.

Надеюсь, тебе не мерзко слышать такое. Это, честно признаться, пугает меня, думаю, тебя тоже. Но я не могу ничего поделать с этими громкими мыслями и силуэтом витающим в голове.

Болезнь не отпускает меня, даже здесь — на смертном одре.

— Стой! — кричит голос слева, я поворачиваю голову на плиту, на которой стояла раньше. Широ Ати выставил руку вперёд, жестами показывая, что хочет остановить. Его шершавая ладонь дрожала, а лицо исказила гримаса страха: губы поджались, брови взлетели вверх, ноздри расширились. — Стой на месте! — в щенячьих глазах блеснула уверенность, — Не двигайся. — прямой указ. Я стояла в оцеплении, будто стала серебряным ясенем, с дрожащими листиками готовящимися к спасительному дождю, что хлынет с тёмного неба в знойный день. Под моим взглядом, полным непонимания, красноволосый двинулся, он аккуратным шагом ступил ко мне, прямо на непрочное стекло, тонкое и прозрачное. — Что ты творишь? — возмущено шепнула, ведь боялась, что криком могу разбить плиту на осколки. Широ встал впереди меня, прикрывая тело спиной, совсем слабой и хлипкой, ещё мальчишеской. — Я… — голос дрогнул, и эта дрожь зависла в воздухе, бросилась на мои плечи, — Я знаю, как отличить обычное стекло от закалённого. Парень нагнул голову. Будто отчаиваясь, словно он уже начал винить себя в том, что позволил стольким людям умереть. Он мог помочь, но ничего не сделал. Просто пустил всё на самотёк. Скупые мужские слёзы коснулись плиты под ногами, на каплях воды тут же заиграл свет, превращая их в море радуги. — Многие умерли, и… — оперся руками в колени, — и я ничего не сделал. Я не знаю почему, понимаете? Он спрашивал это не у нас, а у тех внутренних угрызений совести, что сжирали его, грызли каждый орган, растерзывая острыми клыками. — Ты можешь спасти нас. — бросила Куина, она смотрела в пропасть, отгоняя от себя мысли о проигрыше. — Как ты отличишь стекло? — встрепенулась я, не понимая, как такое чудо могло случится. Почему в последний момент я получила долгожданное спасение? — Свет. — шепнул Ати, указывая рукой на две идентичные плиты, — Через закаленное стекло свет проходит иначе, это сложно заметить, но если постараться то можно найти отличия. Я подавилась воздухом. Начала изучать всё помещение, будто оно изменилось после слов парня. Гуляла взглядом по сотням лампочек, мерцающих жёлтыми огнями. — Порядок нарушать нельзя. — Ати обернулся ко мне. — Я буду идти за тобой, просто подсказывая нужный вариант. Голос был маяком в штормящем море. Я тонула захлёбываясь солеными волнами, но увидела красное свечение здания, что уже стало причиной жить. — Куда ступать? — спросила так, словно полностью доверилась словам пляжника. Красноволосый присел на корточки, внимательно изучая панели, следя за светом ламп, который проходит через стекло. — Левая. — махнул рукой. Внутри растеклось тихое чувство тревоги, оно маленьким клубком ниток обвязывалось вокруг печени, создавая изысканные бантики, но не сжимая орган, просто вещая о своём существовании. Нога поднялась, слишком медленно опустилась на нужную панель, пытаясь понять, готова ли она принять конечность. И я ступила, полностью, всем весом тела встала на стекло. Оно не рассыпалось на осколки, а лишь немного пошатнувшись осталось стоять неизменно. Спасибо святой Марии за её муки на стоге сена тяжелой зимой. Спасибо за тот вершащий судьбы день, когда она породила на свет Божье дитя, что стало моим спасением. Ати ступил следом, вновь оказываясь рядом со мною. Повторил прошлые действия и указал на нужный путь. — Правое. Теперь без опаски я слушалась лишь парня, совершенно не сомневаясь в его словах, они стали единственной святой правдой в стенах этого помещения, кишащего трупами. Право и лево менялись, извивались и крутились. Но я шла, забив на все странности. И моё нутро встретило финиш. Победный и страшно-красивый финал. Будто концовка на сцене в дорогом театре, слёзная, но счастливая. Аплодисментов не было, криков тоже — мертвые, что лежали на скрытом дне пропасти, просто наблюдали момент моего прихода к размеренной жизни. Они не укоряли и не злились, им было плевать. Карта лежала на белом столике, словно золотой кубок, но на деле была лишь ржавой медалью, совершенно не нужной. — Забери её. — обратилась к тяжело дышащему Широ, — Может Шляпник тебя повысит, если принесешь её. На лице парня расцвела скромная улыбка, пропитанная горечью. Никто из нас не был рад, ведь десятки смертей, очевидцами которых стали именно мы — смыли все приятные эмоции, оставили лишь невесомую скорбь. — Уходим. — сказала Куина, она метнула взгляд на побитый мост, прощаясь с смертоносной конструкцией. Таймер запищал, стеклянные плиты лопнули. Стекло подлетело вверх, на парящих осколках заиграл мигающий свет, разбрасывая по помещению «солнечных зайчиков». Трефовая арена прощалась с нами. Красиво, но очень жестоко.

***

Утопия бушевала, размахивала руками и пританцовывала ногами. Умывалась алкоголем и тонула в дыму травки. Всё окутывал мерцающий свет, а чужое дыхание глушила музыка. Некоторые пляжники, вернувшиеся с игры, отправились праздновать получение визы, совсем не скорбя о тех людях, которых они потеряли на аренах. Здесь кипела жизнь, яркая, но короткая. Её дыхание было тёплым с нотами собственного превосходства, хоть, и временного. Улыбки были полны едкого безумия. Глаза окутаны шалью иллюзий безопасности и спокойствия, одурманены картинками вечного праздника, что совсем недавно полностью превратился в похороны. Я обходила танцующих людей, встречалась с горячей кожей и спутанными волосами, бежала, словно между колючих кустов. Схватила бутылку пива, что валялось около шезлонгов и продолжила спешный шаг в покои. Глотки алкоголя были большими, они обжигали горло, но выгоняли из него громадный ком, что засел там во время игры Треф. Бездна маячила перед моими глазами, она кричала сотнями голосов, шептала проклятьями, и плевалась ядом. Чёрными худыми пальцами пыталась дотянуться к телу, холодными и гнилыми ступнями обвить меня, молчаливыми кровавыми ртами засосать. Но шум Пляжа понемногу изгонял её из головы, даровал освобождение от этих гнилых оков смерти, что настигла многих на моих глазах. Пустая бутылка упала на ворс ковра в холле, стекло не разбилось, но глухой удар принёс очередную порцию воспоминания. Обсессия накинулась на меня здесь — на бесконечных лестничных пролётах отеля. Узоры на обоях извивались, перила морозили ладони, ступени путались в ногах. Я была здесь лишней, будто вовсе не нужной. И эта мысль не касалась только утопии, она касалась всего этого мира. Жесткость и кровь изрядно надоели моему разуму, теперь даже Пляж не хотел меня защищать от боли и ужасов. Тихая и мирная гавань изгнала меня, как ненужный корабль в пределах её границ. Дверь в собственные покои приветливо скрипнула, и запустила моё тело в номер. В маленьком помещении стояла духота, в воздухе витал запах сигарет и шампуня, но он мешался с другим — порох и мужской парфюм. Внутри растеклось жгучее тепло, оно прожигало в каждом органе сквозные дыри. Кровь бурлила в жилах. Голова начала немного кружится, а руки дрожать. Болезнь дала о себе знать, ведь главный симптом подкрался слишком резко и неожиданно. — Что ты тут делаешь, Сугуру? Я стояла на пороге, словно опасалась зайти в комнату, боялась смотреть на цветочное ложе забросанное мягкими подушками, на котором уместился долговязый парень. Черноволосый лениво открыл карие глаза, их прищуром осмотрел меня. На лице зависла хитрая усмешка, язык облизал верхний ряд зубов и секундно прикоснулся к губам. — Ты вернулась. — хихикнул незваный гость, — Слишком долго, я заждался. — он поменял положение, удобно уселся на краю большой кровати. — Отвечай на вопрос. — протянула хрипло, всё ещё не осмеливаясь шагнуть в глубь. Зрачки парня расширились, улыбка исчезла с лика, скулы стали чётче, а нос ровнее. Он готовился к атаке, не слишком серьезной, но достаточно опасной, чтобы напугать меня. — А мне нельзя прийти к тебе просто так? — Нираги поднялся на ноги, прихватил винтовку лежащую на полу. Поддаваясь неконтролируемому импульсу я двинулась в средину комнаты, словно стала главным экспонатом экстравагантного музея. — Что ты тут вынюхивал? — глаза забегали по разбросанным одеждам, что валялись на ворсе ковра. Двери шкафа были открытыми, вещи собрались в кучи, будто обнимали друг друга, ведь боялись таких выпадов боевика. — Небольшой досмотр. — сипло протянул парень. Все мускулы на моём лице дрогнули, губы поджались. На плечи упало что-то тяжелое, что уподобилось десяткам секретов хранящихся не только в голове, но и на полках деревянного шкафа, который осквернили ладони Нираги. Цербер закружил вокруг меня, словно собака начал ходить кругом, осматривать содрогающееся тело. Его шаги были тихими. Белые кроссовки мягко тонули в ковре, автомат покачивался в левой руке, плечи были расслаблены. Новая игра, владелец которой, продумал всё наперёд. — Канна, сегодня мы убили троих человек. — тихо уронил Сугуру. Слова, небрежно выплюнутые из сухих губ, разбились подобно стеклянному мосту, их осколки пробили мои ноги, нарисовали красивые узоры на нежной коже, заставили хлынуть алую кровь. Ужасно. Как ужасно поступает мой щенок, руководясь жестокими правилами Пляжа. Без стыда лишает жизней, но я не могу его упрекать, болезнь запрещает даже возразить. — И что? — спрашиваю так, будто вовсе не испытываю мук от его слов, что вылились лавой. — Это были три парня. — он остановился за моей спиной, по ней мигом забегали мурашки. Холодное дуло автомата пробежалось по позвонкам, нежно целуя кожу спрятанную под майкой, — Боевики обыскивали их номер, и, нашли там украденный пистолет. — змеи волос защекотали мою щеку, впились в неё острыми клыками, — Пришлось убить предателей, так приказал Шляпник. Тяжелый выдох слетел со рта, выдавая меня с потрохами, выказывая весь мой страх его речам. Внутри заскреблось что-то необъяснимое. Это не было скорбью или чувством вины, оно граничило с разочарованием, слишком сильным и плачевным. — А потом мы пошли обыскивать остальных. — продолжал Сугуру, он проложил кружить вокруг меня, пытаясь словить взгляд зеленых глаз, устремленных в никуда, — Проверяли многих, и очередь дошла к твоему маленькому номеру. Цепкие, горячие, грубые пальцы коснулись подбородка, резко дернули его кверху, заставляя поднять взор на лицо Нираги. Он был требовательным. Желал, чтобы я слушала только его, полностью вникала в слова и поглощала всё сказанное без остатка. Приказывал понимать и проводить параллели, осознавать — что я сегодня в проигрыше. — Я сказал, что проведу проверку сам, без чьей либо помощи. — тёмные зрачки тонули в моих, — Это была мера осторожности, хотя, я особо не верил, что ты можешь что-то скрывать. — пальцы сжались сильнее, неся за собою капли боли, — И знаешь, как я удивился, когда нашёл вот это? Автомат отброшен на пол, ладонь руки лезет в карман джинс, а после быстро достаёт оттуда сверкающий элемент. Огни Пляжа с улицы проникают в комнату из не зашторенного окна, ползают и играются с острием охотничьего ножа. Холодное оружие плачет в руках Сугуру, просит у меня прощение за то, что позволило себя найти. — Ты украла его из кладовки. — приблизился ко мне, носом зацепил мой, — Делала переучет и, нагло, хитро, глупо спиздила его. — шептал в губы. Моё тело напряглось, натянулось, как струна на дорогой гитаре, секунда и она лопнет. Дыхание сбилось, ладони изрядно вспотели, всё пробивал слабый ток, который исходил от пальцев парня. Чёрные бездонные зрачки схватили меня в плен. Этот плен был жестоким, но сладко-кислым. Дыри космоса втягивали меня, превращали в одну из разрушенных и пропавших галактик. Я просто растворялась в неизвестности просторов космоса. — Убьешь меня? — слабая усмешка зависла на устах, она была очень дрожащей, искусственной. Роль, которую я не могу отыграть мне не подходит, но я дальше пользуюсь актерским мастерством, понимая, что черноволосый не попадёт в ловушку театральной игры. — Должен. — охотничий нож прижат к моей шее. Нираги испепеляет меня глазами, немного отдаляется, дабы поглотить эту страшную, но красивую картину. Это самое настоящее искусство, что должно быть запечатано в истории. Холодное острее касается пульсирующей жилки, но не смеет повреждать загорелую кожу. Это будет актом вандализма, а парень ценит редкие экземпляры. Я не двигаюсь, хотя совершенно не боюсь. Осознание того, что он не сможет навредить болезненное. Оно истерзает моё сердце своим существованием. Мне плохо от того, что я понимаю — Нираги тоже подцепил заразу. Возможно, это случилось, когда я в крови упала на пороге его комнаты, молча стоя на коленях с мольбой в разбитых глазах. Возможно, это было в день, когда он направил на меня автомат и вёл по коридорам изысканного отеля. Возможно, когда бросил меня на свою кровать и блуждал губами по телу. Возможно, когда отправился со мною в оружейную лавку на краю Токио, и позволил ночи поглощать наши чувства. Возможно, когда вёл меня тёмным лесом, не обращая внимания на собственную слепоту и глухоту. А возможно, когда в свете моих покоев, в дурманящем опьянении увидел, что у меня есть все симптомы болезни? — Должен, — повторил Сугуру, прижал острее ножа сильнее не повреждая кожу, — но не могу. — выдохнул, забрал руку от моей шеи. Цербер отступил, поджал хвост и молчаливо заскулил. Глаза потеряли былую страсть, на них упал густой туман, созданный из непонятной привязанности и мнимой слабости. Я вижу, как тяжело ему бороться со своим чувствами, ведь они сильнее его. Я прекрасно осознаю, что это не любовь и не симпатия. В мире безумия такое теряет ценность, стаёт бессмысленным и не нужным. Наши чувства лежат на поверхности, они не касаются сердца слишком глубоко, не заставляют заботится и лелеять. Нам достаточно просто находится рядом и опаливать друг друга жаром, сгорать в огнях возбуждения. Но не смотря на противоречивость, Нираги теряет контроль, он не сможет убить меня никогда. Даже в штормящем море, он отдаст мне последний спасательный круг. А я ничем не лучше, ведь на тонком стеклянном мосте — я думала лишь о нём. Смерть дышащая в затылок терялась из-за образа Сугуру, становилась крошечной и жалкой. Гнилое ложе кишащее трупами растворялось из-за призрачных ощущений знакомых ладоней. — Мне нужно было защитится, хоть как-то. — бросила, разбивая тишину. Мой голос сумел вывести парня из транса, его зрачки вновь увидели мои покои, что исчезли из-за навязчивых мыслей. Он опять здесь. Он опять в моей реальности, что кажется ночным кошмаром. Он опять стоит на мягком ворсе ковра в комнате, где пахнет моим шампунем. — Тебе запрещено иметь оружие. — уселся на смятые постели, — Особенно теперь, когда Шляпник выжил из ума. Смысл этих слов был простым, легким для понимания, но я испытала слабый укол горечи. Всё верно. Теперь я не могу совершать такие ошибки, ведь Такэру больше не прощает. Ошейник разорван, лоток выброшен, золотая миска с кормом разбита. Моя кошачья жизни становится жалкой, ведь я нахожусь не в изысканных покоях лидера и его теплых ладонях, а на помойке с объедками. Девять жизней потихоньку кончаются, убывают с каждым жестоким осознанием и играми, скоро это число достигнет нуля, и мои лапы прекратят шагать по земле пропитанной кровью. Нираги никогда не понять моего тихого, но глубокого горя. Он не сможет постичь эти человеческие чувства, что для меня роднились привязанности и заботе. Но парень, всё же, здесь. Сугуру рядом. Каждый день маячит перед глазами, вскидывает винтовку и безобразно ругается. Он укоряет и злится, иногда пугает и дерзит. Но он действительно рядом. Эйрена подарила мне маленький подарок, дабы утешить. Послала мне жестокого щеночка, что таскается с винтовкой, как с костью. Дарование божественных рук презирает слабость, но почему-то, покорно сидит в моём номере наблюдая мою разбитость. — Я знаю, что мне нельзя хранить оружие. — принялась собирать разбросанные вещи, — Но немного не по себе, жить без замков, в здании кишащим больными на голову людьми. Нираги следит за моим мельтешащим в покоях силуэтом, наблюдает за руками сгребающими кучи одежд, что мигом отправляются в шкаф. — Так живут многие. — пожимает плечами. — Да. — перевожу взгляд на потрепанный временем браслет, — Но я приближенная, и могу вызывать во многих злобу. Мало ли, кто-то захочет убить меня. Говорю про реальные страхи, что преследуют меня долгое время, но они слишком мизерные по сравнению с теми, что таятся за пределами утопии. Парень издаёт тихий смешок, его искренне забавляют мои домысли. Но не смотря на это, он понимает, что я действительно слабая, даже не смотря на статус. Юная девушка, не имеющая особой силы, без оружия и в номере без замков, классная приманка для психа. — Тогда не живи здесь. — рукой указывает на помещение. Его силуэт мрачный, лишь немного освещается светомузыкой с улицы. Глаза блестят во тьме, бросают маленькие искры на пол, и тлеющие огоньки намереваются задеть меня. — Остроумно, Сугуру. — вздыхаю, — Стоит перебраться к Энн? Спать вместе с ранеными и трупами? Меня бесит простота слов парня. Его жизнь отличается от моей, но они каким-то чудом переплетаются, очень сильно и прочно. — Можешь спать у меня. — голос стаёт ниже, ласкает уши бархатом, преподносит вниз живота порцию тепла. — Ты спала в моём номере несколько раз, вроде, не мешала. Воздух собственных покоев накаляется, начинает вскипать. Райские бабочки бьются об стекло окна своими крыльями, но я не в состоянии их выпустить под цепким взглядом Нираги. Долговязый поднимется с кровати, делает шаг в мою сторону, будто проверяет: не удивилась ли я от его слов? Я вижу, как желание медленно, но настойчиво охватывает его, словно тёплый туман на рассвете. Оно поднимается из глубины, разливаясь по телу лёгким жаром, касаясь кожи, как невидимые пальцы. Дыхание учащается, мир вокруг теряет чёткость — остаётся только напряжённое ожидание и нарастающее, неумолимое стремление к чему-то запретному и сладкому. Сердце быстрее качает кровь, щёки заливает румянец, но его невозможно уловить в темноте. Дистанция стаёт нулевой, лицо парня склоняется к моему. Ровный нос ловит выдохи моего. Губы почти касаются моих. Он играет на грани, почти стёртой его действиями. — Так, что, Канна? — ткани уст шершавые, сухие, — Переедешь ко мне? — растягивается в улыбке, — Я хороший арендодатель, плату беру небольшую. — горячие пальцы касаются плеча, сдвигают ткань майки в сторону. Мне хочется воспротивиться, дать отпор действиям черноволосого, но тело просто не слушается, оно плавится под этими речами и прикосновениями. Влияние сильное, сильнее моих принципов и мыслей. Сам Нираги сильнее меня. Одно его присутствие — ставит на колени. Другая рука откидывает охотничий нож на пол, и зарывается в колосья моих волос, запутывает пряди ещё больше, властно сжимает. Очередной контроль Сугуру сказывается во мне разожженным костром, его языки достигают горла, что сдерживает протяжное мычание. — Хочешь договорится про оплату? — мокрый язык парня притрагивается к уголку моих губ, оставляет липкий след на коже, — Я очень, — касается другого, — очень снисходителен. Нить возбуждения обвязывается вокруг талии, туда мигом впечатывается ладонь черноволосого, оставляя там след, красное клеймо. Но капли здравого рассудка кричат мне, что пора остановится. Тяжелый день и усталость подаренная им, приказывают прекратить горячую сцену, концовкой которой, должно стать исступление. — Прекрати. — руками отодвигаю мужскую грудь, что прижалась к моей. Пытаюсь остановить войну, в самом разгаре очередной битвы. — Почему же? — сжимает волосы, поднимая моё лицо кверху. Радуется услышав тихий болезненный стон, что стал излюбленной мелодией ушей. — Я устала. — гляжу в карие глаза, что стали полностью чёрными во тьме комнаты, — Уйди. — Ты сама не хочешь, чтобы я ушёл. — хрипит приближаясь к губам. И теперь я молчу, давая понять, что он прав. Мне не хочется, чтобы Сугуру ушёл, оставив меня совершенно одну, с кошмарами в искалеченной голове. Но я также не хочу, чтобы моё тело сегодня пытали огнём и накаляли до предела, забирая последние силы. — Видишь… — шепчет. Шершавые губы накрывают мои, приносят на вкусовые рецепторы сахар и сок лимона. Поглощают мою кипящую слюну, заменяя её своей. Язык блуждает по рту, изучает зубы, и касается нёба. Ресницы дрожат, переплетаются с моими, убаюкивают все тревоги. На тело набрасывается слабость, подкашивая ноги, секунда и я свалюсь, но Нираги придерживает меня, крепкой хваткой цепляется за талию. Не позволяет мне упасть, ведь ещё не насытился желаниями. Характерные для поцелуя звуки наполняют номер, виснут в уголках и липнут к потолку. Пыльные стаканы возмущаются, а подушки хихикают, готовясь принять наши тела и позволить нам творить на них что-то большее. — Стой… — секундно отрываюсь, дабы остановится, но ладони Нираги накрывают мои щёки, вновь притягивая. Я извиваюсь, пытаюсь отбиться и выбраться из плена. Хотя, само нутро кричит о том, что хочет продолжения, тёплого и долгого. Секунды перетекают в минуты, а разум окутывает туман. Топленное молоко льется сверху, падая на наши тела. — Прекрати, — вновь вырываюсь, — перестань. И теперь парень отступает. Мыльными глазами изучает моё запыхавшееся лицо, с возмущением выгибает бровь. Мокрые губы роняют вздох. Он отдаляется, забирает тёплые руки, отдавая меня духоте комнаты. — Ладно, я уйду. — он приседает поднимая винтовку, так же захватывает нож, пряча его в карман, — Но спи аккуратнее. — метает взгляд на кровать, — Подушки у тебя, какие-то твердые. Сугуру бросает в меня насмешливой улыбкой и тихо уходит, закрывая за собой скрипучие двери. Я перекручиваю в голове его слова, пытаясь понять смысл, который они несли. Дивные речи, и хитрая улыбка нагоняют разум на странные мысли, опасные, но приятные. Неожиданным импульсом подлетаю к цветочному ложу, начинаю пробовать каждую мягкую подушку. Шуршу тканями переминая их в руках. И пальцы встречаются с чем-то инородным, в пушистом облачке покоится что-то твердое. Зарываясь в наволочку, я нащупываю пистолет. Маленький и холодный, он морозит кожу ладони, но вызывает внутри волну тепла. Благодать рушится на меня с бесконечно далёкого неба, осыпается на голову пылью звёзд и золотом луны. Ноги гудят от усталости, руки ноют, а голова идёт кругом. Чувство, будто меня закручивает карусель, самый тошнотворный аттракцион. Но я игнорирую всё это, ведь подарок свыше убаюкивает все гадости. Моя болезнь преподнесла мне дар. Симптом пожалел душу и тело. Хворь минутно отступила, но не ослабла.