Тихая гавань моего естества

***

Дни в тёмной квартире, вдали от Пляжа — тянулись непозволительно медленно. Были наполнены тихим уютом и отголосками скорби, что струилась в теле без конца. Совсем маленькие капли боли стекали с моих глаз тёмными ночами. Но сердце, к счастью, не жгло. Я просыпалась с первыми лучами солнца, что касались на рассвете век через окно в мужской спальне. Простыни всегда были холодными, но это не угнетало, лишь немного вызывало во мне желание поглотить чужое тепло. Но это «тепло», всегда ловило сновидения на неуютном, сером диване. Завтраки проходили тихо, их сопровождал только звон посуды и, вскипающая вода в старом чайнике. Это казалось ненормальным, каким-то далёким от моих прошлых реалий. Но поздно думать о норме, ведь я уже оказалась здесь — в берлоге Сугуру. С источниками света и душем не было проблем. Парень повесил на каждой люстре фонарик с батарейками. В ванной комнате стояли десятки свечей, что мягким светом ложились на кафельный пол и тёмные стены. Но туалет, к нашему общему негодованию, был на улице. Справлять нужду приходилось в зарослях, что озеленили территорию возле многоэтажного дома. Немного неудобно, но терпимо. Ночи, которые я наблюдала из больших окон, в этом районе были светлыми. Будто вырванными из фантастического сна. Сотни звёзд мерцали на небе, а луна находилась очень высоко. Это меня успокаивало, просто дарило дыхание моим гнилым лёгким. На обеде Нираги куда-то уходил, и возвращался с новыми припасами. Идти с ним — было запрещено. И любой допрос, что касался его вылазок, заканчивался небольшой перепалкой, что делала немного больно моей раненой душе. Парень успокоился. Он больше не был на взводе из-за случившегося. Казалось, смирился с положением вещей и моим громким присутствием. Моя молчаливость растворилась. Её заменил бесконечный треп языка. Я не могла держать в себе сотни слов, что хотели выскочить наружу, и залезть в чужие уши. Нираги терпел, сжимал зубы и слушал мои, ничем не подкрепленные, речи. Иногда ему ставало смешно от абсурдности мыслей, иногда он потуплял глаза в стену, будто что-то обдумывая. Вечером, когда солнце начинало садится за горизонт, мы готовили ужин. Разогревали полуфабрикаты, а после долго курили в открытое окно. Маленький акт изгнания демонов. Сугуру умерил пыл. Не срывался на меня, просто иногда колко бросал слова, заставляя заткнутся. Он не жалел, не спасал, не лелеял. Просто был рядом, словно это стало его бременем, которое он должен безоговорочно нести. Я наблюдала за ним. Смотрела, как черноволосый перебирает старые коробки с вещами. Как ругается, когда пытается починить сотый электронный девайс. Как угрюмо читает книжки, которые нашёл на полках собственного стеллажа. Мне действительно было интересно. Ведь, он единственный кто остался рядом. Мне нужно было полностью изучить моего нового спутника на этом судне, которое несется синими волнами жестокого океана. И этот очередной вечер, был новой возможностью понаблюдать за Сугуру. Солнце, что прощалось с небесами, кидало в кухонные окна поцелуи, слишком чувственные и яркие. Оно пыталось обнять, схватив многоэтажку лучами, но просто шло вниз — куда-то далеко за горизонт. Небо было нежным, словно слепленным из сахарной ваты. Приглушенные розовые тона радовали глаз, заставляли чувствовать неоспоримое спокойствие, словно утоляли жажду в тишине. Дуновение ветерка было легким, лишь немного прохладным. Он гулял по тёмной кухне, невесомо касался моих плеч, вызывал мурашки. Природа наблюдала за человеческой жизнью, что во всю кипела на руинах некогда шумного Токио. Она с интересом подмечала детальки, которые замечала в стенах небольшой квартиры. Сугуру что-то чинил, пытался привести в действия электрический чайник. Он упрямо, с руганью и раздражением, игрался отверткой и перебирал проводки. Такая сосредоточенность казалась завораживающей. Его брови хмурились, рот иногда выкидывал немые слова. Глаза горели огоньками, ведь он действительно ощущал интерес, имея цель. Таким, мои глаза не видели его никогда. Скрытые ранее стороны — стают моими любимыми. Эта простота в движениях и безмятежное спокойствие, вызывают во мне тепло. Он будто совершенно другой. Теперь кажется, что стены Пляжа меняли его. Делали более жестоким, ведь заставляли нести кровавое бремя боевика. В собственной квартире, парень, казался совершенно безобидным. И даже оружие, что неизменно таскали его руки в разные комнаты, становилось ничего незначащим элементом. Я сидела на стуле, ждала пока вскипит вода в кастрюле. За несколько дней — это стало ритуалом. Тихое молчание в маленькой кухне, сопровождающееся приготовлением пищи. Мои пальцы стучали по столу, создавали непонятную музыку, мешались со звуками починки чайника и вздохами черноволосого. Мне, определенно, нравится эта мелодия. Минуты в нашей вселенной — долгие, будто превращенные в часы. И это не может не радовать, ведь, наши жизни в искаженной реальности кажутся короткими. Вода вскипает. В кипяток отправляется гёдза, потому, что её запасов у нас очень много. Тесто плавает в водичке, ждёт своего приготовления. Я продолжаю смотреть на Сугуру. Совершенно не боюсь, что он словит мои глаза, чувство, будто даже желаю этого. Но парень неизменно увлечен работой. Его пальцы что-то крутят, отрывают, собирают. Впервые на моих глазах он не разрушает, а создаёт. Он поменялся. Хотя, может, поменялась я? Мой вопрос не требует ответа. Ведь, мне даже не хочется его слышать. Любая из двух правд, имеет право существовать. Мы меняемся без конца, с каждым днём и ночью. Особенно сейчас, когда остались только вдвоём. — Чёрт. — роняют мужские губы. Нираги, наконец, ставит чайник и поворачивается ко мне. Его лицо отчужденное, будто вовсе не заинтересованное в происходящем. — Не получилось? — спрашиваю, подпираю руку головой, мажу глазами по белой футболке, что кажется большой для его крепкого тела. — Ты же знаешь, что не получилось. — он уводит свои глаза на стену. — Почему? — сипло тяну, словно действительно заинтересованна в ответе. — Я не собираюсь объяснять тебе вещи, которые ты не поймешь. — зарывается в чёрные пряди, немного ослабляет резинку, что держит пучок. — Почему? — закидываю правую ногу на левую. — В этом нет смысла. — складывает руки на груди, проходится по мне оценивающим взглядом, вновь что-то обдумывает. — Почему? — облизываю сухие губы, выгибаю бровь. — Хватит. — потирает ладонью лицо, будто устал от этого короткого разговора, — Перестань это делать. На моё лицо накидывается улыбка, незамысловатая и мягкая, словно его слова вызвали ещё больший интерес. — Почему? Нираги закидывает голову кверху, его кулаки секундно сжимаются, но после вновь разжимаются. Тяжелый выдох слетает с губ. Он немного раздражается, ведь терпеть не может допросы. И я знаю это, поэтому, продолжаю. — Господи… — прикрывает глаза, щекочет кожу пушистыми ресницами, — Я заклею тебе рот. — делает глубокий вдох, словно глотает ненужные слова, — Клянусь, если ты продолжишь, то я заклею тебе рот. И теперь я молчу. Вновь задавать вопрос не хочется. Он и так раздражен, смысла выводить его дальше — нет. Моё присутствие само по себе накаляет парня до предела. Но он терпит. Кажется, будто болезнь сдерживает его гневные порывы. И это правда. Все симптомы сейчас очень отчетливы, ведь возбудитель хвори всё время рядом. Зараза делает его мягче. Сглаживает ненужные углы и заставляет усмирять агрессию. Но не полностью. Такой горячий нрав, всё же, иногда вырывается на волю. Гёдза плавает в кипящей воде, вещает о том, что действительно готова. И цепкие руки Нираги тянутся за тарелками. Две посудины стоят на столе, в них падает горячее тесто, что мигом разносит по помещению вкусный запах. Рецепторы уже выпускают слюну, а желудок взвывает от нетерпения. Черноволосый аккуратно накладывает еду, после двигает ко мне порцию. Такие простые детали, вызывают внутри тепло, будто твердят о том, что всё хорошо. Мы едим молча. Только иногда перекидываемся пустыми взглядами. Еда наполняет желудки и укрепляет силы. Её вкус, словно исцеляет. Сугуру кидает палочки в тарелку, те заставляют стекло немного зазвенеть. Мужские пальцы касаются поверхности деревянного стола, и начинают немного постукивать. Он готовится что-то сказать. Я поднимаю свои глаза на его лицо. Пытаюсь прочитать слова, которые намереваются выкинуть мокрые губы. Но лик ничего не выражает. Брови расслаблены, а взгляд холодный. Мне приходится ещё несколько секунд поглядеть на парня, а после — уткнутся в тарелку. Если он обдумывает, что именно сказать, то это займет время. Пусть постарается смягчить возможные углы. Черноволосый тяжело вздыхает, залазит рукой под футболку и чешет торс. Его движения наполнены какой-то напряженностью. — Мне сегодня на игру. — роняет прямо на пол кухни. Моё дыхание стаёт глубже. Пережевать тесто стаёт невозможным заданием, и я попросту давлюсь, вызывая кашель. Глаза закрываются, а позже вновь бросаются на парня. Его слова звучат слишком обыденно, будто вовсе не должны вызывать волнения или горечи. Голос не дрожит. Язык не путается в зубах. Я знаю — ему плевать, что он отправляется на игру. Ему сложно именно от того, что я должна остаться здесь и дождаться его возвращения. Ему тяжело от мысли о том, что я вновь буду одна. Сугуру не понимает, почему было так сложно сказать это. Почему его мозг прокручивал десятки вариантов этих слов. Почему его глаза блуждали по мне в раздумьях. Но стоило мне обронить незамысловатое: — Когда вернешься, не забудь закрыть дверь изнутри. И он понял. Я буду ждать его. Моё ожидание не закончится никогда. Если потребуется, то оно будет вечным. Сугуру, теперь, понимает, что я искренне запрещаю ему умирать. Это новый закон, что воцарил в нашей общей жизни. И за свою смерть, он определенно получит наказание. Таковы новые правила, что зародились в маленькой квартире посреди руин Токио. На его лице появляется легкая усмешка, которая цветет лавандой в знойный июньский день. Глаза бегают по моим волосам, что завязаны в тугой пучок на макушке. — И ещё, — бросаю палочки на стол, утираю рот тыльной стороной ладони, — нам нужно будет сходить и набрать воды. От этих незамысловатых слов внутри растекается тепло. Нираги действительно не может умереть, когда я так нуждаюсь в нём. Даже простое существование, обязано сопровождаться его присутствием. Черноволосый вскидывает бровь, подпирает рукой голову, смотрит куда-то на кухонную гарнитуру. Он расслаблен, и уже это — утешает мой больной мозг. — Ты тратишь слишком много воды, когда моешь волосы. — шепчет. Мои губы искажаются в кривой усмешке. Он вернется. Он точно вернется. Такое — не требует размышлений.

***

Простыни обволакивают тело, словно обнимают горячую кожу холодными ладонями. Их прикосновения трепетны, слишком робки. Будто они до сих пор стесняются меня. В квартире тихо. И эта тишина пугает меня, ведь я уже немного привыкла к шуршанию тканей в гостиной. Внутри расползается непринятое волнение, и мелкой дрожью бежит по позвоночнику. Глаза цепляются за красные лучи, прорезающие синее небесное полотно. Это лазеры, которые лишают жизни. Твердый ком появляется в горле, он давит на голосовые связки, пытается вырвать из меня жалобное мычание. Но я просто глотаю его, ведь мысли о том, что Сугуру жив, роятся во мне без конца. Он точно выиграл очередную игру и уже плетется домой. Шаркает по холодному асфальту и пинает камни, громко ругается и проклинает этот чертов мир. Он жив. Ведь, иначе быть просто не может. Я продолжаю разглядывать жизнь, что находится за тонким стеклом окна. Эта жизнь вовсе не пустая, она наполнена зеленью природы и звуками сверчков. Бушующая природа спасает меня одним своим существованием. Даёт веру в то, что я тоже могу дышать. Пока не сгниёт последнее дерево на планете Земля — я не усну вечным сном. Это новое правило. Это мой новый закон. Вдруг, мои уши улавливают тихие шаги, что доносятся прямо из мрачного подъезда. Они плетутся ко входной двери, что прячет моё тело в прочных стенах. Это точно Нираги. Мысль о приходе парня вызывает улыбку, и я поднимаюсь с холодной постели, желая встретить его хмурый лик и измученный взгляд. Шаркаю к маленькому коридору, и сразу слышу хлопок двери. Но после хлопка — ничего не следует. Сердце пускает один болезненный удар. Дыхание секундно прерывается. Все органы сжимаются. Я не слышу ругани и шипения. Не улавливаю звук откинутых в угол кроссовок. К барабанным перепонкам не доносится шуршание кожаной куртки. Что-то не так. И это вызывает скомканную тревогу, что перестает в ужасающую панику. Мозг приводит извилины в действие. Спина вжимается в холодную стену коридора. Тело замирает. Сталь начинает петь в воздухе, и первым приходит не страх, а тишина. Неестественная, оглушающая — будто сама квартира затаила дыхание. Скрежет метала раздаётся в метрах от меня. Я узнаю этот звук из тысячи. Так звучит безумие, порожденное Пляжем. Оно получило похвалу в стенах отеля, который я покинула несколько дней назад. Мои глаза округляются, когда я ловлю чёрный силуэт в одеяниях. Татуированная голова заставляет пальцы на ногах впиться в пол. Холодный взгляд вызывает тошноту. Кривой оскал порождает внутри чувство, которое граничит с обреченностью. Я в ловушке. Без оружия и в домашней одежде, посреди тёмного коридорчика. Бежать некуда, кричать тоже незачем. Сопротивляться бессмысленно. Это смерть, что пришла неожиданно. Она вовсе немилосердна. Её душа походит на гниль, а чувства — на грязевое болото. У неё нет ушей, чтобы услышать мои просьбы уйти. Катана рассекает пространство с шёпотом, от которого леденит кровь. Узкий коридор сжимается, стены словно приближаются — каждый предмет, каждый угол превращается в ловушку. Тело хочет бежать, но пространство — не отпускает. Сердце гремит, как дверь, которую не успели закрыть. Мысли исчезают. Остаётся только дыхание. Горячее. Сбивчивое. Как у зверя, который впервые почувствовал холод лезвия. Руки не слушаются — пот, дрожь, ощущение, что это не со мной. Не про меня. Не моё, мир тот же, что и минуту назад — а уже совсем другой. — Ты член Пляжа… — сипло тянет голос, он походит на железные оковы, что точно закуют меня, — Но ты сбежала, а значит предала… — приближается ближе. На моём теле поднимается каждый волосок, я двигаюсь упираясь спиной в холодную стену, ищу хоть какую-то поддержку у неодушевленных вещей, ведь те, что с душой — только ранят и убивают. — Такатора, — выставляю руку вперёд, оглядываюсь по сторонам, ведь не могу смотреть в лицо собственного кошмара, — не глупи, остановись. Но боевик не слушает. Он продолжает надвигается, пытается загнать в угол ещё больше. Пытает меня кровавым страхом, и наслаждается моим отчаянием, что граничит с надеждой на помилование. — Ты же знаешь, что делают с предателями. — катана оставляет на линолеуме порезы, — Это правило Пляжа, ты его точно должна знать. — смотрит в мои глаза, приковывает их к своим, — Поэтому, я не буду тебе ничего объяснять. — улыбается, — Мы закончим быстро. Холодное лезвие почти встречается с моей шеей, но я резко падаю и сажусь на шпагат. Тело действует быстрее чем мозг. Все инстинкты самосохранения активируются молниеносно. Самура глядит на меня сверху, его язык касается губ, ему явно нравится эта схватка. Он сильный, а я слабая. Исход нашей битвы заранее ясен. От этого, мужчине очень приятно. Я мигом встаю со шпагата, пятой точкой упираюсь в пол, и локтями помогаю себе ползти. По памяти вползаю в кухню, но боевик идёт следом. Зелень глаз следит за каждым движением руки, которая сжимает оружие. Карательный меч блестит от лунного света, что вливается в помещение. Этот блеск усмешка боли. Подняться я даже не пытаюсь, ведь ноги онемели. Каждый орган внутри дрожит, словно боится испытать жжение от острого лезвия. Моя рука цепким и быстрым движением хватается за бортик стола, и наощупь хватает кухонный нож, совсем маленький и тупой. Это полнейший абсурд, но он немного приводит меня в чувства, помогает совладать с эмоциями. Нож не выстоит катане. Мы оба это понимаем. Только моё понимание — горькое, обжигающее надежды, а у Самуры оно сладкое и томящее. — Уйди. — выставляю нож перед собой, сжимаю мнимое оружие в дрожащих ладонях, рукоять впитывает жидкость и пытается слизать её, дабы облегчить мои муки. Боевик не уходит, он возвышается надо мной. Любуется чарующей картиной. Он неприменно хочет моей смерти, но желает её растянуть, дабы насытится моим страхом. — Тебя послал Шляпник. — разрезаю воздух горячим дыханием, — Ты просто исполняешь его указку, разве, тебе нравится быть просто инструментом в его руках? — пытаюсь отговорить душегуба, хочу, чтобы он взаправду задумался над моим словами. — Если будешь меньше отбиваться, я убью тебя почти безболезненно. — лепечет парень, в его глазах нету даже капли сожаления, там безумие. — Такэру просто руководит тобой. — продолжаю, — Ты спас его, а он тобой помыкает. — сверлю зрачками чёрные татуировки, — Должно же быть наоборот, верно? На моё лицо накидывается нервная усмешка. Говорить такое Самуре очень рискованно. Но у меня нет выбора, ведь катана уже несется к моей груди. Страх не шепчет, он уже кричит. Он проникает под кожу, цепляется за кости, сгибает позвоночник. Мир вокруг, будто лопается по швам. Стены дышат, пол уходит из-под задницы, лунный свет дрожит. Все звуки становятся далекими, как будто я в воде. И всё, что я знала — отступает в темноту. Осталось только тело, дрожащее, как зверёк в капкане. Сердце не бьётся, оно молотит, как барабан на казни. Грудь сдавливает, дыхания не хватает, рот открыт, но воздух не входит. Я не кричу, ведь не могу. Только глаза. Расширенные, полные ужаса, будто стараются увидеть весь мир напоследок. И этот мир стаёт ещё более пугающим и жестоким. Начинает пульсировать в голове, вызывая воспоминания. Он шатается, плывёт. Я понимаю — он прощается. Я не думаю, ведь мысли сгорели, как бумага. Остаётся только чувство. Чёрное, как бездна. Оно пожирает изнутри. Оно тихо шепчет: «Сейчас». И я ему верю. Нет ничего, что может это остановить. Ни слова, ни молитва, ни слёзы. Всё несется в никуда. В бесконечную черноту, где нет ни времени, ни ощущений. Только возможное существование, и то — я в этом неуверенна. Лезвие касается пульсирующей жилки на шее, но не смеет причинять боль, будто примерятся и проверяет: подходит ли кожа? Я глотаю слюну, не могу отвести взгляда от метала, что готовится лишить меня жизни. Грудь дрожит, вздымается, хочет выкинуть стон. Голова идёт кругом, я не могу вспомнить слов, чтобы простится с жизнью. Не могу вспомнить молитву. Не могу вспомнить проклятия, которые желаю скинуть на своего убийцу. Ничего. Только одно лицо появляется перед глазами и вызывает горькие слёзы обиды. Оно хмурится и злится на меня зато, что я вот так глупо лежу на полу и боюсь.

Прости, Нираги, похоже, я тебя не дождусь.

Ты ушёл совсем ненадолго, но я не смогла выждать даже такой короткий строк. Смешно, правда? Мне действительно очень жаль, что я не смогла ещё немного потерпеть. И это только моя вина.

Пожалуйста, не злись. Я знаю, что болезнь тебя разобьют после этого. Она захочет сожрать тебя полностью, и унести к главному симптому — ко мне.

Но ты противься, Сугуру. Не дай ей покалечить себя. Иначе, злится буду уже я. Будь уверен, она точно отступит, может не так быстро как хотелось. Но она отступит.

Прости, Нираги, что не дождалась.

В ушах стоит звон, будто это звенит моё сердце. Возможно, последняя мелодия в моей жалкой жизни. Метал становится горячим, будто накаляется от жара моей кожи. Скоро я стану холодной. Даже в чужой квартире — Пляж добрался к моей душе. Вновь напомнил о своём существовании, и попросил слишком большую плату зато, что я посмела обидеть его лидера. Я жмурю глаза и расслабляю мышцы на лице. Волосы волнами умывают пол. Солёные слёзы медленно скатываются по вискам. Руки до сих пор сжимают нож, но он уже бесполезен, он точно не поможет. Моя душа, будто готова принять смерть и отправится в истокам. Но внутри что-то колит, словно морской ёж, что мечется туда-сюда. Капля благословения падает между грудей, будто луч Священного солнца, ведь я слышу громкий выстрел и отчаянное мычание убийцы. — Нираги, мы тебя заждались. — злобно тянет Самура. Открыв глаза я вижу простреленное запястье, с которого стекает алая кровь, падая рядом с моей талией. Катана выпала из поврежденной руки и заплакала от потери чужого тепла. Боевик быстро сгибается и хватает своё оружие в другую руку, оборачивается ко мне спиной, скрывает от взгляда нужную фигуру. Которую, я всё-таки дождалась. — Уходи. — приказывает голос, он наполнен желчью и гневом. Каждое слово, как скрежет сталью по стеклу. — Вы предатели. — продолжает Самура, он надвигается на человека, который помешал его веселью. — Мне поручено вас убить. Пляжник делает резкий выпад вперёд, выходя из кухни, но промахивается и разрезает только воздух. Он поворачивает голову влево, и я слежу за взглядом безумных глаз, наконец, натыкаюсь на своё спасение. Сугуру спокоен и зол одновременно. Его лицо выражает всё негодование происходящему. Брови хмурятся, а рот сжат в тонкую полоску. Зрачки сверлят оппонента, желают стереть его в пыль. Я жажду того, чтобы парень кинул свой взор на меня, и исцелил одним только взглядом. Но он не может, будто если посмотрит — то сгорит от агресии. Такатора продолжает делать выпады катаной и ведет Сугуру к двери. Мне хочется закричать и подняться, дабы поплестись следом, но тело неподвижно лежит. Я вымотана схваткой, которая чуть не закончилась моей жалкой кончиной. Сердце бешено стучит, словно пытается вырваться из груди и умчатся туда — где сейчас Нираги. Проходят жалкие секунды и я, наконец, поднимаюсь на ноги. Расшатанной походной плетусь в коридор, упираясь об стены руками, ведь могу просто свалится от тяжести собственных мыслей, что роятся в больной голове. Коридор пуст, только входная дверь открыта. На полах виднеются следы крови, которая сочилась из запястья боевика. Чувство, что именно моя кровь должна умывать полы этой квартиры, тихо селится внутри и сжимает лёгкие. Я выхожу в подъезд, спускаюсь вниз и встречаю ночную улицу. Небо немного освещает Токио, набрасывает серебряную пыльцу на пустую дорогу и открывает мне вид на два чёрных силуэта. Из горла пытается вырваться звук, что обязан привлечь внимание Нираги, но он застывает на языке, ведь глаза видят горстку пуль, что нещадно проходит через тело Самуры. Моя смерть умерла. Нираги прикончил мою боль и страх. Просто уничтожил то, что посмело посеять во мне ужас и выманить из глаз слёзы. Такатора падает на дорогу. Тряпичная кукла, лишенная дыхания, умывает траву и асфальт кровью. Жалко и мерзко прощается с земной жизнью. Он заслужил. От его смерти я не чувствую скорби или вины. Так нужно. Так правильно. Это плата за все грехи, содеянные татуированной головой. И она совершенно небольшая, ведь почти безболезненная и быстрая. Сугуру оттягивает тело подальше, куда-то в кусты. Пытается скрыть следы своего преступления. Но уже поздно. Я всё увидела. Парень возвращается и предстает передо мной, на его лике виднеются брызги чужой крови. Он очень зол и раздражен. Нависает над моим телом, носом втягивает запах, словно пытается исцелится, но глаза остаются холодными, такое лекарство — не помогает. Черноволосый обходит меня, заходит в темный подъезд и начинает идти в собственную квартиру. Его шаг тяжелый, словно он тащит на спине тысячи кирпичей. А я продолжаю стоять, осматривать пустующую улицу. Ветер ласкает лицо, своими невесомыми ладошками стирает солёные дорожки слёз. Сугуру вернулся. Значит всё хорошо. Мои ноги несут меня к квартире. Но я боюсь открыть входную дверь. Рука хватается за ручку и с дрожью тянет на себя. Помещение не изменилось, только кровь на полах вещает о том, что именно здесь произошло. Призраки моей неудавшейся смерти летают по комнатам, их смех режет уши. Но я слышу вздох парня, который выходит из гостиной с одеждой в руках, и эти призраки вмиг исчезают. Он молчит, бросает на меня гневные взгляды. И я не понимаю, что именно сделала не так? Хочется попросить прощение просто за всё, лишь бы не видеть такие обиженные и злые глаза. Но рот молчит, а зубы стучат. Нираги заходит в тёмную ванную и закрывает двери на замок. Он просто скрылся за древом, оставив меня вновь одну. Я опускаюсь на пол, спиной опираюсь об эту дверь, словно собака, ожидающая своего хозяина. Он слишком мне нужен, поэтому, я не могу уйти. Я слышу, как черноволосый моется. Сливает на себя ледяную воду и шипит от холода. Ткань одежды шуршит, набрасываясь на его тело. Сейчас минуты казались секундами, ведь я вслушивалась только в его жизнь, полностью игнорируя свою. Замок отпирается, и моё тело отползает в сторону, выпуская парня из заточения ванной, из которой доносится слабый свет свечей. Карие глаза метают на меня взгляд. Сугуру останавливается, зарывается рукой в мокрые волосы, смотрит и что-то обдумывает. Я знаю, его точно раздражает мой вид. Слабость, которую я сейчас выявляю, нельзя показывать его нутру. Он ненавидит и презирает её, но, почему-то, просто игнорирует и проходит дальше — в гостиную. Я плетусь за ним. Сверлю взглядом широкую спину, облаченную в чёрную футболку. — Почему ты не закрыла дверь? — роняет хрипло, разбивает протяжное молчание. — В смысле? — мой вопрос полон недоумения. Парень оборачивается ко мне, зрачками находит мои, вдумчиво всматривается и плетется на кухню, небрежно задевая меня плечом. Я иду следом, ведь не могу остаться без ответа. Смотрю, как он включает фонарик, что служит лампой, и опираюсь об кухонную гарнитуру. — Ответь на вопрос, Нираги. Сугуру садится за стол, поднимает бутылку с водой и вливает в себя нужную жидкость, смачивает горло, которое изрядно пересохло. — Что именно мне тебе сказать? — усталым взглядом проходится по моей оболочке, а позже поднимается, дабы убрать кровь, что блестит на линолеуме. Его движения быстрые, тряпка молниеносно убирает ненужную жидкость. Я лишь слежу за ночной уборкой, оставаясь свидетелем уничтожения улик. Он убирается в коридоре, а я жду пока он вернется, ведь не сказала ещё сотню слов, которые застряли в груди и повисли там камнем. Проходят минуты, и я уже готова сама выйти в коридор и застать его там, но Сугуру возвращается на кухню и вновь садится за стол. — Ты спрашивал про дверь. — складываю руки на груди, — Но мы с тобой договаривались, что именно ты её закроешь. Черноволосый вздыхает, роняет усталую голову в ладони, и молчит, словно совсем не в силах говорить. — Ты пытаешься обвинить меня? — пытаюсь прочитать его мысли по напряженному телу, но оно уподобилось своему хозяину и тоже просто молчит. Свет, будто начинает бить меня по лицу. Кажется, что все элементы квартиры, включая хозяина — обозлились на меня. Словно я стала главной виновницей жестокого торжества. — Сугуру! — размахиваю руками, — Не молчи, идиот! Мой крик наполненный отчаянием. Это не приказ, а просьба. Если он продолжит мучать меня игнором, то я просто расплавлюсь. Я нуждаюсь в его голосе, ведь думала, что больше никогда его не услышу. — Что мне тебе говорить?! — убрал ладони от лица, взглянул в мои бешеные глаза, — О том, что ты сглупила? — нахмурил брови, — Или о том, что поступила безрассудно? — закусил губу, — Или о том, что хотела помереть прямо у меня на кухне? — голос становился холоднее льда, — О чём, блять, мне говорить, Канна?! Я оцепенела, будто тело заморозило от его слов. Сюда, в тёплую квартиру на втором этаже, пришла холодная зима, она скинула на меня кучи белого снега, желая причинить боль. Нираги хотел встать из-за стола и умчатся в гостиную, дабы скрыться от моих пустых глаз, что походили на льдинки. Но его остановила тарелка, которая прилетела в стену, и с громким звуком рассыпала осколки на вымытый пол. Это не гнев. Не злость. Это отчаянье, перемешанное с болью в сердце. Это нож, который я вырвала из груди. Это иголки, что вошли в мои ступни после его слов. Он спас меня от карателя, но покарал в два раза сильнее — обвинив в неосторожности. — Ты больная?! — плюхнулся обратно на стул, осматривая сотни белых осколков, что валялись у ног. — Да, Сугуру, больная. — прошипела и потянулась за новой тарелкой, — Как ты посмел, придурок?! — запульнула в стену чашку. — Ты псих! Просто идиот! Я чуть не умерла, а ты мне говоришь про двери?! Да какая, блять, разница, кретин?! Будь они закрыты, он бы их выбил! Безмозглый идиот! Я ещё и виновата в том, что чуть не умерла?! — кидала тарелки, наблюдая за тем, как парень прикрывается руками, намереваясь спастись от осколков. — Прекрати! — крик полный возмущения, но ему поздно это останавливать, ведь моя больная голова только вошла во вкус. — Какого хуя, тогда спасал меня?! А, Сугуру?! — принялась доставать новую порцию посуды, что стремительно заканчивалась, — Я спрашиваю, отвечай! Но ответа не последовало, мои руки зажали и скрутили за спиной, хватка была настолько сильной, что пришлось слабо застонать от боли. Видимо, моё выступление окончено. Единственный зритель негодует и злобно дышит мне на ухо. Его сердце бешено стучит, и я улавливаю этот стук спиной. — Угомонись. — шипит, — Быстро. Я не в силах пошевелиться. Опускаю голову, смотрю прямо на пол кухни, что покрыт осколками как снегом. Маленький хаос, созданный моей жалостью. — Идиот, пусти. — пытаюсь вырвать руки, но не получается, парень прижимает меня к своей груди, и приближает губы к уху. Мои лёгкие секундно сжимаются, ведь чувствуют запах пороха и мужского шампуня. Это запах, который я жаждала. И моя жажда — утоляется. — Что ты устроила? — мужской голос низкий, с нотками раздражения, но в нём таится ещё что-то. И это что-то, заставляет мои уши гореть огнём. — Пусти. — рыпаюсь, хочу встать правой ногой прямо на осколки. Сугуру грозно дышит, его губы слишком близко к моей шеи, они обжигают кожу самым настоящим огнём. Это очередная пытка, которая граничит со злобой и возбуждением, и мы оба это прекрасно понимаем. — Объясни, зачем ты это сделала? — давит на руки, — Если объяснишь, то отпущу. Сердце начинает биться чуть быстрее. Не потому что страшно. А потому, что я жду. Пальцы крепко, но нежно обвивают запястья, и всё тело в этот момент будто вспоминает, что значит быть в чьей-то власти, но не терять себя, а наоборот находить. Волна тепла поднимается из глубины. Неспешно, осторожно, с затаённым предвкушением. Он молчит. Не двигается резко. Но само его присутствие, будто напряжение в воздухе перед грозой. Приятное, хмельное, искрящееся. И моё дыхание уже сбивается — то ли от страха, то ли от желания. Это не просто прикосновение. Это разрешение чувствовать. И я чувствую всё. Каждую деталь. Каждую искру. Как в теле пробуждается нечто первобытное и нежное одновременно. Сугуру заставляет меня вспыхнуть как спичку, прямо посреди зимы, которую породил своими словами. И мой огонь топит снег, превращает его в водичку, чарует парня длинными, яркими языками. — Не собираешься объяснять? — его хватка секундно слабнет, он хватает запястья в одну свою руку, а второй зарывается в мои волосы, оттягивая голову назад, — Канна, ты не хочешь, чтобы я отпускал тебя? Голос насмешливый, сладкий, будто сахарные леденцы. Тембр обволакивает меня, нагревает каждый сантиметр тела, заставляет немного дрожать. — А что если не хочу? — откинутая голова касается его плеча, нос улавливает спасительный запах ещё больше, — Что ты сделаешь тогда? — вопрос сам по себе срывается с губ, и я даже не осознаю его, будто говорит сердце, а не разум. Мои слова становятся катализатором для действий Нираги. Они воспламеняют его, заставляют гореть. Но он не спичка, а самый настоящий костёр. Поэтому, у меня нет даже шанса выйти невредимой из этого огня. Черноволосый сверлит мои глаза, пытается найти там что-то, что способно его остановить. Но там нет ничего, что может удержать его порыв, только — желание, порожденное болезнью. Грубая рука, что находится в компе моих волос, поудобней поворачивает голову. И солёные губы впиваются в мои. Требовательно и медленно, пытаются высосать слова, но вместо этого — только насыщаются слюной. Он целует грязно, будто сорвался со стальных цепей. Язык с пирсингом сплетается с моим, преподносит немного холодка горячей мышце. Клыком прикусывает ткани уст, но лишь слегка, дабы услышать гортанный стон. Я слабну рядом с телом парня. Лишаюсь всех своих сил, но держусь только за его губы, которые выпивают из меня все соки. Нираги, наконец, отпускает мои запястья. Жаркие оковы его рук спали, сделали меня свободной. Но уже поздно, ведь я хочу остаться в плену. Поворачиваюсь поудобней и хватаю его шею в локтевой изгиб, притягиваю ближе, хочу полностью стереть и так нулевую дистанцию. Мне мало. Мою сильнейшую жажду не утолить так просто. И парень знает это. Чувствует каждой длинной ресничкой, что касается моего лица. Каждым пальцем, что блуждает по талии. Каждым вздохом, что падает на кожу. Моя нужда слишком заметна. Её не скрыть и не спрятать. Она вырывается из сердца. Струится в кипящей крови. Плещется во рту слюной. Читается в зелени глаз. Я пячусь назад, тащу его за собой. Совсем не обращаю внимания на осколки, которые хотят впиться в ноги. Но даже стекло не режет, лишь приносит секундную боль, которую ступни игнорируют с новой силой, полученной страстью. Безумие. Яркое и тёплое, как весеннее солнце, что греет макушки и садится лучами на плечи. Больное и жестокое, как страшный вирус, поставленный в стенах городской клиники. Желанное и благословленное, как тысячи молитв, услышанных стенами храмов. Мы выходим в тёмный коридор, не отрываясь друг от друга ни на секунду. Чувство, будто если наши губы разомкнуться, мы просто задохнемся и умрем в агонии. Сугуру заталкивает меня в спальню. Я цепляюсь за порог и чуть не валюсь с дрожащих ног, но парень притягивает меня сильнее, хватаясь за дверной проём, и удерживая нас двоих. Рваный стон слетает со рта, и отправляется в сухую глотку черноволосого, остается там искоркой, что в ближайшие минуты — точно не потухнет. Грубые ладони бросают меня на кровать. В движениях парня нет трепета или робости. Только контроль и животные желания. Он раздражен и измотан, а это значит только одно — я жертва, что должна повиноваться и неоспоримо слушаться. Я готова к такой роли. Мне хочется побыть немного жалкой и слабой в крепких руках Сугуру.

Он жестоко калечит, но

несмотря на это — нежно исцеляет.

А я нуждаюсь в исцелении. Тёплом и сладком. Томящем сердце и душу. Парень нависает сверху, хватает запястья вновь и припечатывает их к матрасу, прямо над моей головой. Его глаза неспешно блуждают моим лицом, изучают его в лунном свете, что проникает из большого окна. Губы блестят, веки дрожат, щёки наливают краски. Я знаю, ему это нравится. Весь мой вид накаляет его до предела. Вводит бубновый мозг в транс. Нираги улыбается, и его улыбка заставляет появится тугой узелок внизу живота. По ровным зубам пробегается язык, который мигом — прилипает к моей шее. Слюна касается кожи, становится непросто водой, а красивыми завитками и извилинами. Я еложу под крепким телом, барахтаюсь ногами и руками. Эти пытки вынуждают мычать и сгорать от сильнейшего желания большего. Свободная рука стаскивает с меня чёрные лосины, лишает кожу ткани. По ногам бегают мурашки, и парень проходится по ним, заставляет дрожать сильнее. Его прикосновения грубые. Будто всё творящееся — наказание за мой проступок. Это искупление вины за разбитую посуду и оскорбления. Симптомы становятся сильнее, когда его пальцы пробегаются по животу и задевают чувствительную грудь. Каждая клетка тела бьется в агонии, каждая мышца напрягается, каждая мысль уносится прочь. Нираги уничтожает меня. Медленно и жадно. Он испытывает самое опасное — терпение. Заставляет чувство ожидания оседать в печени, и бить по всем органам. Он освобождает шею от своего извращенного рта. Секундно любуется творениям зубов и языка, и метает на меня чёрные зрачки. Его лицо немного красное. Дыхание сорванное, будто он пробежал слишком большое расстояние. Уста влажные, смоченные кипящей слюной. И глаза — абсолютно затуманенные; ржавый метал и грязевое болото смешиваются, и их краски заставляют меня смотреть не отрываясь. Я чувствую, как руки становятся не моими, как пальцы чуть подрагивают, как будто всё тело стало хрупким и обнажённым, даже под одеждой. Внутри поднимается что-то нежное и дикое одновременно — смесь растерянности и желания, зыбкое состояние, как между сном и реальностью. Я медленно закрываю глаза, будто от стыда, но на самом деле, чтобы удержать этот момент. Сберечь тепло. Удержать его в себе. Колени подгибаются, упираясь в торс парня. Спина напряжена, словно ток пробежал по позвоночнику. Всё во мне кричит, орёт, воет. Но Нираги игнорирует эти мнимые крики, и просто продолжает бегать по моей оболочке, которую покрывают капли возбуждения. — Так ты объяснишь, Канна, что было на кухне? — шепот касается ушей, врезается, будто стрела в сердце. Он просто смеётся с меня, смеётся над чувствами и ощущениями. — Что? — тяжело дышу, всё ещё не веря его глупому вопросу. — Я жду объяснений. — приближается к лицу, расставляет мои колени по сторонам, впечатывается между бёдер. Его движения вызывают тихий стон. Самая важная зона, ощущает его вставший член, даже ткани одежд не скроют такое состояние. Зелень глаз бросается на его лик, нежно прожигает дырки в мраморной коже, изучает каждую морщинку и ресничку. — Я разозлилась. — хриплю, немного дергаю запястьями, которые затекли. — Почему? — сильнее вдавливает тело в кровать. Даёт понять, что руководит этой сложной игрой. — Из-за твоих обвинений. — ощущаю внутри тяжесть от слов, которые понемногу тушат костёр, — Ты был не прав. Нираги хмурится, смотрит на мои губы, словно слышит слова, что уже не слетают с мокрых тканей. Он обдумывает что-то, при чём, явно серьезно. — Просто признай, — его уста снова торкает улыбка, — что действительно сглупила. Я уже хочу задохнутся от возмущения, и вылить на парня гору дерьма, перемешанного с проклятиями, но его рот жадно накрывает мой. Он вжимается в меня всем телом, просто стискивает между своих грубых рук, отпуская затекшие запястья. Секундный гнев, вновь превращается в страсть, в необузданный никем огонь. Я зарываю пальцы в смоляные волосы, оттягиваю пряди. Причиняю сладкую боль, утоляю свою бурлящую нужду. Все мысли в голове переплетаются. Мозг плавится, растекается горячей лавой по нервам, и касается каждой конечности. На меня падают лепестки красных роз, они залечивают душевные раны, ослабляют бремя, которое я несу слишком долгое время. Сугуру залазит под длинную кофту, пальцами играется с затвердевшими сосками. Я ощущаю узоры подушечек, и стону ему в рот от их превосходства. Парень отрывается, лишает мои губы своих мокрых тканей, прощается с языком и зубами. Его угольные зрачки падают на мой обнаженный живот, который втягивается от одного только взгляда. Мужская рука настигает шершавую кожу, немного щекочет, пробегаясь пальцами. Внутри растекается дрожь, а ткань трусов — стремительно намокает. Мне слишком жарко. Будто я нахожусь в плавильной печке, и растекаюсь как железо, что проигрывает сильнейшей теплоте. Нираги следит за моими мыльными глазами, и распухшими губами, которые выкидывают немые слова. Обводит лицо, покрытое серебряной пылью луны. Запечатывает каждую деталь моего облика. — Чего ты хочешь, Канна? — голос слишком низкий, он вводит меня в транс. Я молчу, тяжело дышу и смотрю на парня. Одним биением сердца пытаюсь дать ответ. И сердце действительно говорит, бьется в быстром ритме, произносит слова, которые мои губы — не в силах даже обронить. — Скажи, — водит ладонью по коленке, — я, ведь, не понимаю. Он играет. Очень грязно и жестоко, совсем немилосердно. Видит всю мою телесную мольбу, но продолжает пытать. — Господи. — перевожу взгляд на белый потолок, сглатываю огромный ком в горле, — Сугуру, прекрати меня мучать. Собственный голос походит на отчаянный скулёж. Он томит душу Цербера, обволакивает нутро теплом и возбуждением. Разрушает все границы, что были неловко собраны нашими мыслями. Парень рывком стягивает с себя чёрную футболку, отдает тело на растерзание комнатному воздуху. Свет луны играет на торсе, делает его тело жестче. Он будто весь налит сталью, словно ничего не может его надломить. Его ладонь хватает мою, и тянет на себя. Я оказываюсь в сидячем положении, слишком близко к его голому торсу. Хочется прикоснуться к кубками, и нежно обвести их пальчиками, но хриплый голос запрещает мне. — На четвереньки. — хрипотца покрывает ухо краской, вызывает новую волну мурашек на бёдрах. Я перевожу глаза на лицо Нираги, и нахожу там кривой оскал, вещающий о контроле, под которым — я прогнусь без сожалений. Болезнь кипит в теле, повышает температуру. Сжимает каждый орган. Пытается разрезать пульсирующую жилку на шее. Она просто издевается. Но мне нравится её влияние. Жестокое и грязное, слишком пьянящее и дурманящее. Мои руки неловко скидывают кофту, заставляют грудь игриво подпрыгнуть и укусить глазные яблоки черноволосого. Бусины напухли, и стали до жути твердыми. А кожа вокруг вобрала касания пальцев, что блуждали по ней ранее. Я неловко переворачиваюсь, нахожу опору коленям в мягких простынях, локти падают туда же. Моя спина выгибается, ведь Нираги грубо проходится по позвонкам, и оставляет мокрый поцелуй на лопатке. Это сводит с ума. Хочется слишком громко застонать от сжатия внутри, но я сцепив зубы — давлюсь сладкими звуками, что застревают где-то в груди. Я слышу шуршание тканей, его джинсы спускаются вместе с боксерами. Секунды кажутся минутами. Его рука находит бедро, и грубо проходится по нему, словно пробует наощупь новый материал. Он цепляется за трусы, и очень медленно стягивает их к коленям. Проглотив гордость, я поднимаю ноги, и окончательно помогаю ему избавится от ненужной ткани, что скрывает самое пылающее место. Элемент одежды летит на пол, и остаётся там незначащей частицей. Нираги тяжело вздыхает от картины, которая предстала перед его глазами. Он очень рад такому искусству. Свет луны проходится по мягкой коже, а он вслед за ним, словно сеет пыльцу звёзд, что мигом пускает разряды тока. Длинные пальцы распределяют естественную смазку по входе в вагину. Эти звуки заставляют меня закусить губы, и опустить голову в подушку. Мне невыносимо больно, ведь я нуждаюсь в лекарстве, которым станут его неспешные толчки и горячие прикосновения. Сугуру приставляет член ко входу, немного мажет им, вынуждая меня хрипло застонать. Он собирает русые волосы в кулак и дергает их, поднимая мою голову. Первый толчок сопровождается нашими вздохами, наполненными облегчением и желанием. Всё вокруг теряет смысл, и становится ненужным. Мир сходится к одному — к дыханию в жаркой квартирке. Моя пустота заполняется существованием черноволосого и его половым органом. Я теряю рамки, которые выстроила в голове. Забываю принципы. Прощаюсь с правилами. Сугуру начинает двигаться. Его движения медленные, но глубокие. Он словно пытается растянуть этот момент, будто боится, что он закончится слишком быстро. Сердце бешено колотится, пытается вырваться из рёбер. Спина прогибается, как волна под порывом ветра. Ноги дрожат. А рот непозволительно громко стонет, заглушает все другие звуки. Парень дергает рукой, что сжимает копну моих волос, заставляет изогнутся сильнее. Он тихо рычит и зарывается в сено сильнее, чувствуя щекотку от прядей. — Блять… — роняю на постель, — Быстрее. Мне мало его толчков, которые непозволительно медленные для напряженного тела. Шлепки и вздохи наполняют помещение до краёв. Шуршащая под нами ткань, играет неизвестной музыкой, что становится очередной усладой для ушей. Парень не слушает меня, продолжает пытать глубокой, но плавной пыткой. Одной рукой блуждает по спине, дарует позвонкам поцелуи извилинами пальцев. Я смотрю в серую стену, ловлю еле заметные тени, что двигаются в чарующем ритме. Тёмные «мы» заставляют меня чувствовать внутри ещё большее жжение. Черноволосый прижимается ближе, входит до конца. Мне хорошо от одной мысли о том, что мы настолько близко. Его член пульсирует внутри, обжигает сжатые стенки матки, наполняет меня до краёв. — Чёрт. — сгибается и роняет в затылок, туда мигом прилетает порция рваных поцелуев, сухих и быстрых, будто несуществующих. Я знаю, он уже готов окончить, и терпит только ради моего удовольствия, которое должно сопровождаться небольшими фейерверками и не щадящими разрядами тока. Рука вновь тянет мои волосы, позвоночник выгибается как лук в руках стрелка. Я чувствую каждый орган и сердце, что без перерыва лупит по рёбрам. Гортанные стоны покидают рот, падают на кровать розовыми орхидеями, что теряются в скомканном одеяле. Слюна кипит, приносит горечь на язык. Мне очень мало ощущений. Жажда не может утолится. Нужда становится сильнее всего во мне. Сугуру вновь грубо толкается, придерживая мокрой ладонью за талию, мелкая дрожь бьет тело, на которое набрасываются миллионы искорок. Из глаз выходят бусины слёз, они вещают о моем сильнейшем возбуждении, что горит внутри священным костром, неутолимым и жадным. — Что такое? — хватает меня за подбородок, чувствует влажные дорожки, — Тебе мало, Канна? — его голос заставляет стенки матки сжаться, и ощутить его член сильнее. Тихий стон ласкает мой висок, что чувствует жар изо рта, нелепо выбросившего до боли приятный звук. Я пытаюсь прижаться сильнее, немного шевелю бёдрами, ведь всё зудит и пылает. Я готова продать душу, лишь бы парень настроил более быстрый темп, и утолил мой вопиющий голод. — Хочешь, чтобы я двигался быстрее? — чужой язык касается мочки уха, вырывает из меня тихое мычание, — Попроси. Хриплый голос вынуждает дрожь бросится на ноги, что сжимают пальцы. С шеи стекает пот, лёгкие вбирают побольше воздуха. Он хочет, чтобы я умоляла его. Просила не только телом, но и голосом, что потерялся где-то в горле, и попросту превратился в стоны. Мир плывёт, тени на стенах играют тёмными красками. Луна бросает на меня пыльцу, которая в дурманящем опьянении — становится наркотиком. Мне нужно просто вырвать из себя несколько слов, и уронить их в мужское сердце, которое охвачено животным возбуждением. Но рот молчит, лишь прерывисто выдыхает тёплый воздух. Всё кажется нереальным, будто сном. Комната расщепляется на атомы, что накалены моим сгоранием, которое слишком сильно хочет превратится в дым. На меня несется волна. Громкая, настойчивая, пульсирующая. Она быстро поднимается, разливаясь по телу напряжением, похожим на тонкий ток под кожей. Дыхание сбивается, грудь сжимает нетерпеливый кислород. Все чувства отступает, остаётся лишь одно — жажда. Но она не утоляется. Она разгорается от каждого прикосновения, от каждой мысли. Внутри становится тесно, слишком живо, слишком остро, будто сама плоть требует продолжения, ведь не может иначе. Стыд становится пустышкой. Жалость превращается в глухой звук. Слабость — в ничто. — Молю, Сугуру… — слетает с языка, разбивается об мягкий коврик возле кровати. И Нираги доволен моей мольбой, словно самый настоящий Бог, который долгое время мечтал о признании людей. Парень удобно устраивается, сильнее зарывается в волосы, случайно царапает кожу головы, приносит кислую боль, но она мигом растворяется от его резкого толчка. Дрожащие стоны прощаются с горлом, улетают в горячий комнатный воздух. Зубы сжимаются, дабы удержать такие громкие звуки, но не могут. Между нами не остаётся расстояния — ни в словах, ни в мыслях. Взгляд карих глаз скользит по коже, как шелк по ветру. Прикосновения длинных пальцев осторожные, но жестокие, как будто я стала для Цербера хрупкой, и могу рассыпаться от ненужного движения. Он держат меня бережно, но властно, словно чтит каждую черту, каждый изгиб. Дыхание сливается, оно неровное, тёплое, зовущее друг друга глубже, ближе, сильнее. Время будто останавливается. В этом миге нет ни прошлого, ни будущего. Только я, только он, только дрожащая грань между грубой страстью и нежностью. Это попытка излечиться, хотя бы секундно избавится от хвори. Мы пьем это горячее лекарство, дабы утолить симптомы. Но сами прекрасно осознаём — что не хотим прощаться с болезнью. Нираги двигается быстро и вульгарно, словно насыщается своим контролем и властью над моим пылающим телом. Его половой орган пульсирует, ловит сжатия вагины, изучает её изнутри. Я стону, и захлёбываюсь этими стонами. Просто тону в огромных волнах Персидского залива, который нещадно поглощает не только оболочку, но и душу. Парень рвано дышит, его хватка в моих волосах слабеет, и он опускает колосья сена, давая мне уронить голову на мягкую подушку. Теперь холодная ткань впитывает мычание. Уши слышат рваное дыхание черноволосого, через которое иногда прорывается секундное рычание. Он сживает бёдра, оставляет на них яркие отметины пальцами и ногтями. Причиняет мне сладкую боль, что мигом скидывается на жестокие ласки. Я понимаю, как ему сейчас трудно. Ведь в горячем мужском теле надрываются все нервы, клубок внизу живота начинает развязываться, и нитки бегут к его члену, который продолжает двигаться в быстром темпе. Мои руки сжимаются в потные кулаки, каждая мышца напрягается. Ток варварски пробегается под кожей, проникает в кровь и доводит её до бурлящего кипения. Сердце начинает сгорать, прожигая вслед за собой лёгкие, которым слишком мало воздуха. Надрывистые стоны покидают грудь, летят прямо к мужским ушам. Очередной глубокий толчок вынуждает меня прогнутся, прямо как ветку, склоняющуюся от сильного порыва ветра. Искры осыпаются на тело, за ними летит громкий гортанный рык парня, который падает на копчик, вырисовывая там священный символ, доводящий до истомы. Свет вспыхивает изнутри. Мир сужается до одной точки — до этого мига. Тело дрожит не от слабости, а от силы, которая нашла выход. Всё внутри взрывается тихо, без звука, но с оглушающей полнотой. Это не просто удовольствие. Это освобождение, восторг, очищение. Нираги покидает меня, лишает кожу своего жара, создаёт внутри пустоту, но она больше не нуждается в наполнении. Парень сваливается рядом, но я не вижу его, ведь даже не могу повернуть голову, что безжизненно лежит на мягкой подушке, и пытается немного совладать с разумом, что покинул её секунды назад. Сил совершенно не осталось. Усталость навалилась с огромной силой, будто крушащий молот упал прямо с небес, одаривая меня сильнейшей слабостью. В теле замедление, как будто кто-то приглушил звук и свет, как в конце затяжного дождя. Мысли не острые, а мягкие, расплывчатые, как тени на закате. Мой огонь превратился в дым, густой и тонкий. Угольки медленно тлеют от комнатного воздуха. Луна прогуливается по мебели, и её взор падает на меня. Я слушаю собственное сердце и дыхание парня, что неподвижно лежит возле левого плеча. Он не смеет касается или говорить. Всё уже потрогано и сказано. Лишние движения здесь — незачем. Черноволосый неожиданно вздыхает, и хватает мою талию своей рукой. Без грубости и требовательности. Чужие ладони приносят несильное тепло. Но оно способно немного расшевелить меня, и я дергаю головой в попытках посмотреть на лицо Нираги. Он переворачивает меня на бок, прижимает к груди спиной. Русые волосы касаются его шеи и подбородка, неприятно колют мягкую кожу. — В следующий раз, — твердят его сухие губы, немного мажут по моей макушке, — когда захочешь разбить посуду, вспоминай сегодняшнюю ночь. Я молчу, отчетливо понимаю, что его уста растянулись в довольной улыбке. А на глаза набросились задорные огоньки. Тишина, перебиваемая нашим дыханием, обволакивает души, заставляет их мечтать о спасительном сне. После принятия лекарства нужен сон. Болезнь любит когда её усыпляют, и дают немного отдохнуть. Она жаждет закрытых век и дрожащих ресниц, причмокивающих губ и протяжного молчания. Цербер поджимает длинные уши и хвост, хватается за моё тело сильнее, роняет патлатую голову в плечо, и прикрывает чёрные глаза. Сказка на ночь рассказана, а организм вымотан. Звёзды заглядывают в окна и машут на прощание ручками, обещают прийти снова. Тёмное небо возвышается над плоской крышей многоэтажки, загребает её в свои объятия, пытается обнять и нас, но мы плотно прижимаемся друг к другу, и лишаем его даже жалких попыток. Сердце Нираги стучит вместе с моим, бьется прямо в мою спину, хочет вырваться из кожи и перепрыгнуть в мою грудь, дабы срастись с тканями. Мои руки заползают под подушку, ловят секундную прохладу. И, наконец, застывают в не движении. Колыбельная вовсе ненужна, ведь она уже сопит под ухом. Мир растворяется, и сознание переносится в голову, ловит отголоски горячей ночи, медленно и радостно — мчится в бездну.