яблоко от яблони

Драко был достаточно милым парнем, если одним импульсивным предложением заставить забыть годы их вражды. Обиду блондина, оказывается, очень легко излечить — достаточно протянуть ему крепкую руку для изящного рукопожатия, оставляя Гарри массу простора для лепки идеала из жалкого человека. Отрощенные по просьбе Гарри белые волосы прекрасно наматывались в кулак, помогая вымещать затаенную злость. Драко оказался той ещё услужливой псиной, расползающейся по полу от мелких крох внимания, чем было до невозможности легко пользоваться, не чувствуя угрызений совести. Аристократы, воспитанные в суровой иерархии, никогда не брезговали подчиняться тем, кто был выше, и, что же, это оказалось таким полезным навыком, что Гарри иногда счастливо улыбался, позволяя парню смиренно лежать на своих коленях. Лицом в них. Лицо Гарри никогда не нравилось. Презрительное "Поттер" естественно сменилось на нежное "Гарри", сопровождающееся пронзительным взглядом. Презрительное "Малфой" осталось таковым на веки, и явно не потому, что Драконышу иногда нравилась проскальзывающая грубость и откровенное пренебрежение, сквозившее в Поттере в моменты особенно глухого отчаяния. Драко — панацея. Драко — фальшивка, перебивающая сладостно горький вкус оригинала. Драко пронзает мысли, окутывает их тёмными шипами, заставляя лоб корчиться от боли. И начинать эти отношения никогда не стоило, потому что теперь, когда отважный парень пошёл представлять Гарри родителям, так любезно оправданных в том числе и с помощью яростной защиты Поттера, Гарри чувствовал горький вкус вины и сожаления. Черт возьми! Лорд Малфой разглядывает его своими безжизненно скучающими глазами, сжимая парня до точки грязи на столе — и яйца поджимаются, спина выпремляется помимо воли, а глаза принимают запретно мечтательное выражение. Фарс не должен был заходить так далеко, потому что желаемое — вот оно, на ладони. Смотрит и видит в нём не более, чем глуповатого парня любимого сына. Возможно, Гарри поторопился, предлагая себя ещё в школе. Возможно, следовало дожить до совершеннолетия и вкусить сладкую дрожь признания в чувствах, получить призрачную надежду на исполнение и, в случае неудачи, уже переключиться на бесячего, но так похожего на отца сына. Но как-то в то время не верилось, что он доживёт до столь волнующего возраста, а теперь предпринимать что-то откровенно опасно. За обманутного сынишку его ждала не теплая постель, а болезненные проклятье. Он сжимает руку Драко под столом, он яростно впивается ногтями в бледную кожу. Он ненавидит еë обладателя, быть может, настолько, что мог бы убить в момент гнева, и лишь не до конца сгнившее нутро останавливает его от поспешных решений. Или, нет же, нет. Нельзя делать Лорда, не чаявшего души в своём единственном наследнике, несчастным. Это больше подходит под определение, и это лучше успокаивает разум. Гарри пялится на Люциуса пару минут, механически отвечая на вопросы, пожелания и предложения. Ногти впиваются в чужую ладонь всё сильнее, вызывая со стороны Драко тихое шипение, что успевает перевести Поттера в реальность. Взгляд зелёных глаз поспешно переходит на Нарциссу. Она кажется искренне счастлива счастью сына. Наверняка любящая мать выслушивала от него дифферамбы о Гарри, и наверняка их исполнение приводит её в больший восторг. Из всей этой семейки Гарри испытывает нежные чувства лишь к этой женщине, чьим щедрым жестом он обязан своему выживанию. Даже ревности к её мужу не остаётся. Лорд Малфой был действительно удовлетворён своей семьёй, и Гарри, наверно, самую малость, совсем немного не хотелось её рушить. Интересно, вписываются ли их ненормальные отношения с Драко в это понятие? Поэтому он аккуратно гладит поврежденную руку своего парня и погружается в диалог с удвоенной силой, выслушивая предупреждения о будущей невесте Драко. Это ничего. Даже Люциус перед женитьбой успел вдоволь "нагуляться", со слов любезного Драко. Наверно, Гарри стоило родиться ровестником своего отца. Ночью он особенно жесток. Тонкая, изящная и такая бледная шея принимает болезненного удушье, длинная спина терпит полосы зубов, ногтей и даже пряжку ремня. Разочарование, отчаяние и совсем небольшая частица Блэковского безумия, так ярко проявившая себя после собственной смерти заставляет его медленно плавиться от злости. Если так подумать, нет вины Драко в том, что он не является своим отцом. Но думать Гарри не любит — а требовать в последнее время очень даже. Вот и требует от бедного парня почти невыполнимого — приблизить свой характер ближе к Лордовскому, уже почти не скрывая свои просьбы-приказы вести себя соответствующе. Потому что этого недостаточно. В копилку раздражения добавляется то, что Люциус явно не стал бы терпеть его ярость. Отпихнул бы его, как щенка, тростью, сам привил бы уважительное отношение к себе. А Драко терпит. Шипит, рыдает, иногда молит о пощаде, но терпит. А Гарри пощады не даёт. И за это получает в ответ ещё большую любовь. А это распаляет ненависть лишь сильнее, превращая их отношения в замкнутый, токсичный круг. Когда Драко тянется за палочкой, чтобы исцелить боевые ранения, Гарри жёстко заламывает его руку за спину в неясном порыве. Пару секунд молчит, а потом выдавливает из себя объяснение. — Я бы хотел видеть отметины наутро. Это... Это тебе идёт. Драко молча смотрит на него, и Гарри мерещится понимающий блеск в пронзительных серых — отцовских — глазах. Поттеру бы не хотелось, чтобы Малфой что-либо понимал. — Хорошо, Гарри, — мягко произносит, переплетая чужие пальцы со своими. Никаких возражений, сопротивления. Смиренное принятие болезненной под гнётом ран ночи. Поттеру кажется, что ещё сильнее ненавидеть Малфоя невозможно. Яд в небольших количествах может быть целителен, но Драко уже давно превышает все нужные дозировки. Они лежат молча. Сон ни к кому не идёт — Гарри молча прокручивает заевшей пластинкой лицо Люциуса, а Драко слишком больно. Поэтому, когда блондин поворачивается к Поттеру, всё внимание оказывается направлено на него. — Я ведь очень люблю тебя, Гарри, ты знаешь? — и в темноте чудится, что улыбка таит в себе не нежность, а знающее превосходство. Гарри это бесит. — А я не чувствую того же, — мягко произносит Гарри, перехватив чужие костяшки нежным поцелуем. А Драко валит Гарри под себя, и даже слабое освещение комнаты не скрывает торжествующую улыбку блондина. Живот Поттера сжимает очень дурная эмоция. — Я знаю — Драко медленно, со вкусом покрывает чужое лицо поцелуями, расползаясь во всё более широкой улыбке, — Это не имеет никакого значения, — Поттер очень давно не видел почти забытое чувство убийственного превосходства на малфоевском лице. Сложившаяся перемена, может, даже пугает — за время их отношений Гарри успел позабыть о глубине драковских клыков, иногда разивших в самое сердце,— Ведь в конечном итоге ты здесь, — бледная ладонь мягко обхватывает щеку, тянет оторопевшего Гарри к поцелую, — Как жаль, что я так много болтаю о своём отце, да? Незаменимая кладезь информации. Поттер чётко улавливает смысл этих слов и чувствует, что собственное тело неспособно ему подчиняться. Чувство контроля так внезапно покидает его, впервые за неприлично долгое время, так, что оставшаяся в груди пустота заполняется чем-то, похожим на ненависть к такому глупому себе. Драко — спасение. Драко разжигает чувства к своему отцу одним присутсвием, одними сладкими речами и таким ненужным подчинением. Одной лишь ненавистью, испытываемой к нему. Малфой с той же улыбкой обхватывает его член. С той же улыбкой насаживается одним движением, всеми действиями заставляя никогда не хотящего Гарри заняться ещё одним раундом игры в фальшивые отношения. Ощущение захлопнувшихся кандалов. От отчаяния с губ даже срывается чужое имя, заставляя Драко обезумить. Первое, что видит Гарри по пробуждению — изящную причёску с множеством косичек. Размытое зрение рисует ему Люциуса как еë обладателя, отчего он неверяще обхватывает такое нужное тело в легких обьятиях. А поворачивается к нему уже Драко Малфой, навсегда сменивший свой имидж до отцовского. Гарри сходит с ума.