Святость

      «Молва плетёт узор святой земле,

Покорность грехом обозвав.

Ты жжёшь мосты, скрывая глаз обнемлющих волненье.

В трясине страстного, зарытого безвластным,

Я окунулся в кипяток, совсем не обжигая пальцы;

Желанно бы касаться вечно божества, чей срок стекает на рассвете.

Ты сам себя обрёк, и грех твой душу мне корёжит.

Так поднимись, восстань против творца,

Спаси за скверностью державной.

Совет замолк, а вместе с ним

Горел огнём твой третий Рим.»

ㅤВ полумраке старого монастыря, сводами протертыми, стенались две отчужденные тени. Места, пропетые молитвами, в запахе ладана и влажном воздухе создавали кроющую атмосферу интимной святости, где-то за кромками резаных келий, украшенных каменными арками, потаенные запреты сокрывались от глаз чужих. ㅤВ тиши послемоленного времени приглушенные шумы ритуалов и людские шаги, поступательные, краткими ширканьями колыхали огонь свечи. А только приглушенный свет лампасов оставался свидетелем чьего-то присутствия. Чужие покидали помещение, все лица, сокрытые тряпицами, проходя по длинным коридорам, крались души. Двое улавливали собственные в одной из отдаленных часовен. ㅤТусклый, резкий свет плясал на их лицах, очерчивая контуры одеяний, фигур и такой неприкосновенной близости. Искушенные собственными мыслями, гонимые, ведомые желаниями, хватали вместе с жаркими вздохами и попытками набрать в легкие достаточно воздуха, чтобы напиться, ощущали отраду душевную, от мыслей пустующую голову и одновременно питанные греховыми повелениями. Это было возвращение к человеческим наслаждениям, которыми старались проникнуть до опьянения. ㅤОни стояли так близко друг к другу, что могли почувствовать пульс, бьющийся в унисон, словно сердца порождали свою собственную мелодию, наполняя комнату обыденной чувственностью, не пошлостью безликой, коей не найти успокоения. Вейн наклонился, прикасаясь губами к шее Сяо, вдыхая его аромат — смесь благовоний, молитв и человеческого тепла. Руки блуждали по крепкой спине; греху отдаться, не сдерживается разгоревшийся костер в груди из давно тлеющих углей. Божественная сущность его волновала, будоражила, и в этом единении он чувствовал, как мир вокруг исчезает; подчиниться, стиснуть глотку, перетянуть ошейником, всучить бразды правления в его руки и упиваться сладостью собственной слабости пред ним. ㅤ— Не ты ли мне напевал об осторожности? — произнес он, заглядывая в самую глубь глаз напротив. — Твои последователи могли бы обвинить нас в богохульстве. ㅤ— Но разве не это и есть святость? — ответил Сяо, окинутый спокойствием лишь рваными вздохами и огнем, жгущим дыхание в грудь, отдавало. — Настоящая аскеза происходит не лишь от отказа от плотских радостей, а от умения убаюкивать их. ㅤ— Упаси! Хотя бы сейчас не отравляй мой слух этими гнилыми заповедями. – Мужчина опрокинул голову на чужие плечи, вместе с тем бросив на часовню мертвую тишину, без накалов и напряжения. Лю Сяо перебирал пальцами красные локоны, медленно напевая мотив совершенно неважной мелодии; бессмысленность фразы, любых слов ощущалась сразу; стоило ждать. ㅤПроводя ладонью, еле касаясь оголенной грудной клетки, Вейн закрыл глаза и наслаждался нежностью ощупываемой кожи; желание томилось внутри, хотелось вцепиться, одарить каждый сантиметр поцелуями, отдаться пороку, отступиться, оставить позади наигранную выдуманную веру и продолжить склонять голову одному единственному божеству, чей лик крашен был светлой полуулыбкой, покоем, абсолютным пониманием. Будучи запечатанными в своей духовности, они знали, что греховность вплотную связана с их сущим. ㅤ— Свободным? — Игривость отразилась эхом от стен часовни. Ухмыльнувшись, вплёл в новый поцелуй, проклиная всякую святость.