Тишина

Когда на небе загорались звёзды... Нет, заново. Когда моя Джиу улыбалась, на небе загорались яркие звёзды. Когда она плакала, шел холодный дождь. Она была прекрасна. Ее тонкое, бледное, хрупкое тело, густые черные волосы, каждый вечер рассыпавшиеся у нее на плечах, черные, словно угольки глаза и едва заметная улыбка нежно-алого цвета... Я мог бы говорить о ее красоте вечно. Я видел в ней всю прелесть этого мира, но она замечала в себе только то, что считала худшим, что человеческому взору недоступно. Джиу любила танцевать. Если быть точнее, она танцевала. Насчёт любви к танцу я сказать ничего не могу: она вкладывала в него всю душу, но он причинял ей столько боли... Руки, ноги, спина... Все тело этой тонкой, хрупкой девушки было усыпано синяками и ссадинами, а в некоторых местах проглядывались и кровавые следы. Ее бедные, измученные стопы были покрыты ранами. Она танцевала через адскую боль, и я об этом знал, но ничего не мог поделать. Такова цена искусства. Она светилась на сцене и угасала каждый раз, уходя за кулисы. Она жила танцем, отдавая ему всю себя. Я видел в ней искусство. Но за ее невероятными линиями и движениями скрывалась вся ее боль, которую она в нужный момент умело прятала куда-то глубоко вовнутрь и больше никогда не показывала. Боль сжигала ее изнутри, подобно яду. Я любил в Джиу абсолютно все. Она же, напротив, ненавидела все то, что я в ней любил. Ее красивое тело казалось ей недостаточно тонким, невероятные волосы - слишком неаккуратными, а танцуя перед зеркалом она и вовсе могла упасть на старый, холодный паркет и разрыдаться, закрыв лицо руками. Больше всего в этой жизни она боялась тишины. Ей всегда нужно было с кем-то говорить, но друзей у нее не было. Она находила утешение во мне. И я до сих пор с горечью и тоской вспоминаю наши долгие, искренние разговоры по ночам. Кажется, я заговорился. Это все не имеет значения, если вы ничего о ней не знали. Так позвольте же мне начать мой рассказ. - Мы познакомились весенним утром. Джиу сияла, словно лучик восходящего солнца и никакая усталость ещё не оставила ни одного следа на ее прекрасном, юном лице. История нашего знакомства вышла достаточно забавной: я был юным идиотом, думающим, что есть и пить - бесполезная трата времени. Я бежал, опаздывая на урок, пока не почувствовал, как резко начала кружиться голова. Через секунду в глазах у меня потемнело, а в следующую я уже лежал на земле без сознания. Впрочем, очнулся я очень быстро. Она склонилась надо мной, очевидно, очень испугавшись, а ее длинные волосы почти упали мне на лицо. Я резко сел (от этого у меня ещё сильнее поплыло в глазах), чуть не ударив ее по носу, но она, к счастью, успела отодвинуться. - Вы в порядке? Все хорошо? Ничего не болит? Ее нежный голос вырвал меня из прострации. Глаза мои очень долго отказывались фокусироваться на чем-то, поэтому лицо ее я увидел далеко не сразу. Сначала пялился на нее с минуту, как идиот, а потом неожиданно (даже для себя) тихо и устало ответил: - Я в порядке. - А мне так не кажется, - сказала она, склонив голову набок. Впрочем, я и сам все понял, когда взгляд мой упал на небольшую лужицу крови, оставшуюся на том месте, где я только что лежал. Бедная Джиу... Сразу после того, как я понял, что эта кровь принадлежит мне и текла она с моего разбитого виска, я снова отключился. Пришел в себя я только вечером и уже в больнице. Эта красивая, добрая девочка, имени которой я тогда ещё не знал, спала рядом, положив голову на край моей койки. Почти сразу после того, как я начал приподниматься, она проснулась. В глазах ее появилась искренняя радость, а сама она улыбнулась и тихо сказала, стараясь не нарушать тишину: - Как хорошо, что ты проснулся. Я думала, до утра проспишь. Как ты себя чувствуешь? Я даже не знал, что ответить. С одной стороны, чувствовал я себя отвратительно. С другой же - я не хотел оставаться в больнице и позориться перед этой красивой девушкой. И правда... Только сейчас я заметил, насколько она прекрасна. Мне хотелось разглядывать ее бесконечно, но это выглядело бы уж очень бестактно и некрасиво с моей стороны. Я опустил глаза и так бодро, как только смог ответил ей: - Я отлично себя чувствую. Спасибо. Она облегчённо выдохнула. Я понял, что сделал все правильно. После недолгого молчания я почти заснул, но резко вздрогнул и проснулся от ее голоса. - Ты из другого города, да? Я молча кивнул. - Ты с кем-то живёшь или один? На этот раз промолчать не удалось. Я ненадолго задумался о том, стоит ли мне ей отвечать вообще, но потом решил об этом не думать: уж слишком сильно у меня болела голова от бесконечных размышлений. - С тетей. А что? Что-то случилось? Она вздохнула. Я сразу заметил, как она изменилась в лице. Казалось, она должна была окончательно успокоиться, но этого не случилось: она стала выглядеть только напряжённее. - Она дома, да? Я удивлённо взглянул на нее, ничего не понимая. - Конкретно сейчас - вряд-ли. Она уехала навестить родственников. Это так важно? Девушка покачала головой и встревоженно сказала, повернувшись ко мне: - Значит, встретить она тебя не сможет. Плохо... Ладно, я провожу тебя до дома. Ты приложился головой об камни. Помогу немного... Не знаю, чем я думал, когда привел ее к себе. Не знаю, чем думала она, когда шла ко мне. Ситуация вышла до жути абсурдной и странной, но закончилось все достаточно неплохо и я ни о чем не жалею. Вообще-то, мы договорились лишь дойти вместе до подъезда, но что-то пошло не так. Я уж и не вспомню, что именно, потому что в тот момент в голове у меня все плыло и на ногах я не держался, поэтому запомнить что-либо не представлялось возможным. В любом случае, она зашла ко мне домой. Бесстрашная! Когда мы зашли в квартиру, стало очевидно, что никто со мной не живёт и не жил никогда. У меня было пусто, холодно и уж слишком чисто для дома, где живут люди. Она, конечно, все сразу поняла, но учтиво промолчала. Я, будучи тем ещё придурком, заснул почти сразу, как пришел домой, даже не предложив чудесной девушке воды. Из всего, что я от нее услышал, я запомнил только одно: ее имя. Оно было таким нежным и красивым... О, я опять увлекся. Познакомились мы благодаря моему голодному обмороку. После того случая Джиу писала мне сначала всерьез, в потом в шутку: "Голова не кружится?" Она кружилась, Джиу. От тебя. Но я улыбался и отвечал, что нет. Ничего не было. Время пролетело незаметно: я закончил школу и поступил в университет. Времени у меня заметно поубавилось, но терять бесценное общение с Джиу мне не хотелось. Впрочем, у нее времени было ещё меньше, чем у меня. Джиу, как я уже говорил, танцевала. Она занималась балетом: таким красивым, но совсем мне неведомым. Я не знал об искусстве ничего. Она же, напротив, знала о нем все, но говорить о нем (к моему большому сожалению) не очень-то и любила. Целыми днями она тренировалась. Встречались мы изредка, по вечерам и ненадолго. Кажется, что от этого наши встречи стали ощущаться только драгоценнее. Началась зима. На улице стало слишком холодно для встреч, и я (безумно счастливый от этого) пригласил ее к себе домой. Она долго отказывалась, но спустя пару пропущенных встреч всё-таки согласилась и пришла. Мы говорили. Долго. И я с тоской замечал то, как она говорила со мной. Как смотрела на меня. Как на брата? Возможно. Как на друга? Наверное. Но точно не так, как смотрел на нее я. Я был по уши влюблен. Она нравилась мне так сильно, как не нравился никто другой. Но видя ее взгляд... Я терялся и сердце мое разбивалось на тысячи крошечных осколков. Она видела во мне только хорошего друга. Не более. Возможно, мне стоило ей обо всем рассказать, но я чертовски боялся потерять это драгоценное общение. Я слишком сильно любил ее, чтобы поддаваться своим жалким эмоциям. Впрочем, нет тут места моим размышлениям. Бессмысленно думать о том, что я мог бы сделать. Я буду говорить только о том, что уже сделал. После того дня она каждый вечер приходила ко мне, устало опускалась на диван со всей своей невероятной грацией (которую ей каким-то удивительным способом удавалось сохранять в любой момент своей жизни) и тихо заговаривала со мной. Однажды я спросил у нее: - Зачем ты так напрягаешься? Неужели тебя не останавливает боль и не напрягают трудности, через которые тебе приходится проходить каждый день? Стоит ли оно того? Она слегка улыбнулась, положила голову мне на плечо и тихо ответила: - Чанхёк, в те редкие моменты, когда я танцую на сцене, я чувствую себя до невозможности счастливой. Боль временна и вполне терпима, в отличии от счастья. Оно безгранично. Я промолчал, не найдя подходящего ответа. Она прошептала, прижавшись ко мне ещё сильнее: - Хочешь посмотреть, как я танцую? Я кивнул. - Хочу. На следующий день она вложила в мою руку один билет на "Лебединое озеро", попутно отметив: - В следующий раз сходишь на "Жизель". Если понравится, конечно. Как я понял из ее слов, "Лебединое озеро" - до жути заезженный, но не менее красивый от этого балет. Если быть честным... Не сильно-то это меня волновало. Единственное, чего мне хотелось - увидеть на сцене произведение искусства, мою невероятную Джиу. И время снова пролетело. Я уж и не вспомню, как прошел тот месяц, что мне оставался до долгожданного дня. Мы с Джиу почти не виделись, но я не смел обижаться или расстраиваться. Нужно было лишь подождать. И я жил мыслью о том, что скоро увижу ее, мою любимую и прекрасную... И я ее увидел. Боже, сколько сил у меня ушло на то, чтобы собраться! Я, кажется, примерил абсолютно все вещи из своего гардероба. Определиться было безумно трудно, но у меня все же получилось (я потратил на это чуть меньше четырех часов). Следующим пунктом стояла покупка цветов. Удивительно, но найти орхидеи оказалось легче, чем выбрать одежду. Почему орхидеи? Сам не знаю. Джиу много раз говорила, что любит их. Я решил не заниматься глупостями и купить те цветы, которые ей нравятся. Месяц пролетел незаметно. А час до представления был подобен пытке. Я места себе не находил. Мне казалось, что что-то обязательно пойдет не так. Я ещё тысячу раз подошёл к зеркалу, чтобы проверить, нормально ли я выгляжу, на протяжении нескольких минут просто разглядывал цветы, а потом ещё несколько раз поправил волосы, искренне не понимая, куда их девать. Но я выдержал. Через час я уже сидел в зале, наслаждаясь красотой. Не стану описывать спектакль: это будет скучно и занудно, потому что в искусстве я не смыслю. Скажу одно - она была невероятна. После представления я с улыбкой вручил ей букет цветов и поздравил, а она еле сдержала смех и шепнула: - Подожди меня внизу. Переоденусь и приду. Когда она подошла ко мне, я чуть не задохнулся, хоть и виду не подал. От нее за километр несло лаком для волос. Кажется, именно в тот раз мой мозг крепко связал образ Джиу и этот запах. Надеюсь, вы не против: описывать наш разговор я не буду. Он был абсолютно бессмысленным и глупым, поэтому я решил обойтись без него. Мы провели очень веселую ночь. Нет, не подумайте, ничего такого! Мы просто потратили больше часа на распутывание ее волос, чуть ли не намертво склеенных в эту прическу. Она сказала, что обычно так не делают, но ее непослушные волосы не оставили другого выбора. После того, как ее несчастные волосы были успешно распутаны и отмыты теплой водой, она укуталась в теплый плед, положила голову мне на колени и тихо уснула. А я опять погрузился в болото своих тяжких мыслей. Боже, как смешно это звучит... Как жаль, что по ночам во мне просыпается невероятной силы красноречие, которое тут совершенно неуместно. Впрочем, сути это не меняет. Джиу лежала на моих коленях, но я чувствовал, что она очень далеко от меня. Я смотрел на ее нежную кожу, на ещё не высохшие до конца волосы... Она была прекрасна. Безусловно, одного слова не хватит, чтобы описать ее красоту, но я, пожалуй, ограничусь и не стану расписывать ещё несколько страниц своими бессмысленными рассуждениями о ее внешности. Я хотел поцеловать ее в щеку (какого черта я об этом говорю?), но не смел сделать даже этого. Мне пришлось начертить для себя четкую грань между своими чувствами и Джиу. Любовь означает уважение. О каком уважении могла идти речь, если бы я домогался ее? Все, что мне оставалось - тихо любить ее. С этим я справлялся на отлично. Каждый день я смотрел на нее и молча радовался тому, что она рядом. О большем я мечтать и не смел: видеть ее, счастливую и улыбающуюся каждый день... Было подобно лучшему подарку в мире. На этом я закончу часть с размышлениями и перейду к дальнейшему рассказу. Я уже упоминал то, что Джиу была стройной. Нет, не стройной... Худой. С самого начала меня напрягала ее худоба, но я убеждал себя в том, что мне все кажется. Женщины в моей семье стройностью не отличались, поэтому я понятия не имел, как должно выглядеть здоровое женское тело. Конечно, сложно было поверить в то, что торчащие кости означают здоровье, но я каким-то образом убедил себя в том, что Джиу в порядке и не стоит так сильно переживать. Зря. Я стал замечать, что ее ноги стали ещё тоньше, чем раньше. Запястья ее выглядели так, словно вот-вот сломаются от лишнего движения. Я не стану расписывать все особенности ее тела: это не то, о чем я имею право говорить. Одно я могу сказать точно: она похудела ещё сильнее. Один раз я нечаянно засмотрелся на ее ноги, в глубине души даже ужаснувшись тому, как много синяков на них было и какими хрупкими выглядели ее колени. Она тут же закрыла их ладонями и поинтересовалась, слегка покраснев: - Я поправилась, да? Заметно? Я покачал головой. - Нет. Мне кажется, ты... Похудела. Очень сильно. Это точно обязательно? Я переживаю за тебя. Она улыбнулась. От ее улыбки мне стало заметно легче, но все тут же омрачилось ее ответом. - Прости. Так надо. Тебе неприятно на меня смотреть, да? Я поражался ее мыслям каждый раз. Она задавала такие вопросы, которые никому другому и в голову бы не пришли. И каждый раз я терялся, не зная, что ей ответить. С одной стороны, мне было плевать на то, как она выглядит. Я любил ее не за ее фигуру и внешность (хотя, несомненно, первым делом меня, малолетнего придурка, привлекла именно ее невероятная красота). Я любил ее за ее мысли, за слова, которые она говорила, за ее душу, за сердце, за то, что она просто дышит и улыбается мне здесь и сейчас... С другой же стороны, я боялся. Она сильно изменилась: и внешне, и поведение ее стало другим. Порой я смотрел на нее, но не узнавал, будто передо мной сидела не та Джиу, которую я знал и любил, а совершенно другой человек с ее лицом, совершенно на нее не похожий. К черту размышления. Несмотря на свою излишнюю худобу, Джиу все еще невероятно танцевала. К сожалению, у нее пока не было ни одного шанса попробовать себя в главной роли, что, безусловно, ее (и меня) расстраивало. Но что еще нам оставалось? Она продолжала танцевать. И сколько бы сольных партий она не станцевала, главную ей не было суждено получить никогда. Иногда мне позволялось наблюдать за ее тренировками. Нет, к моему большому сожалению, это не было личным приглашением. Просто моя учеба давала о себе знать. Кажется, я еще не говорил о том, что учился на журналиста. Когда пришло время заниматься очередным проектом, я вдруг вскочил и с довольным видом заявил о том, что буду писать о балете. Преподаватель покрутил пальцем у виска, но это меня не остановило. Боже, сколько страшных слов я услышал за пару часов, проведенных в зале! Во-первых, эти тонкие, хрупкие девочки неоднократно получали в свой адрес резкие, оскорбительные комментарии относительно их фигуры. Это, кажется, задело меня больше всего остального. Ругань и излишнюю придирчивость к выполнению движений у станка я мог оправдать "исскуством" и тягой к чему-то идеальному. Но эти мерзкие, грязные слова, сказанные в сторону и без того чересчур худой Джиу не могли оставить меня спокойным. Именно в тот момент, когда с губ преподовательницы, успешно забывшей о моем присутствии, сорвалось недовольное "разжирела" (именно в такой грубой манере это и звучало, чему я и сам поначалу был удивлен), я вдруг понял, почему Джиу так резко изменилась. Сразу по окончании занятия я подошел к ней и тихо, но при этом весьма эмоционально поинтересовался: - Почему она так говорит с тобой, Джиу? Почему ты ей не отвечаешь? С тобой ведь так нельзя! Я ожидал чего угодно, но только не смеха. Джиу смеялась. - Подумаешь, Чанхек. Она ведь правду сказала. Мне стоит есть чуть-чуть меньше. Не расстраивайся так, она ведь не тебе худеть велела. После этого я окончательно выпал из реальности. Слова и поведение Джиу казались мне до боли чужими. Нет. Нет, она бы никогда и ни за что так не сказала. Джиу всегда была умной и все понимающей девочкой. Что с ней нужно было сотворить, в кого превратить, чтобы она стала такой? Как часто нужно было говорить ей о том, что она толстая, чтобы она в это поверила? Как много она, должно быть, слышала таких упреков, что стала относиться к ним так спокойно? В тот день я больше не нашел сил заговорить с ней. Все свободное от учебы время я прорыдал, уткнувшись лицом в подушку, а Джиу соврал (частично) о том, что плохо себя чувствую. Впрочем, скоро я понял, что нытье мое делу не поможет. Каждый день, каждую минуту, каждый час... Каждый промежуток времени я думал о том, как ей помочь. Тщетно. Ничего не получалось. Проблема заключалась в том, что Джиу ее не замечала. Ей казалось, что все в порядке. Она думала, нет, она верила в то, что происходящее с ней - что-то нормальное и обыденное. Дети, которых бьют дома, никогда не будут считать это чем-то странным и ненормальным. Напротив, они до самого конца будут оправдывать родителей и убеждать весь мир (и себя) в том, что боль, причиняемая им годами - нечто необходимое для жизни и абсолютно нормальное. Мне было больно видеть ее такой. Ещё больнее было не видеть ее совсем. После каждой нашей встречи я тратил около часа только на попытки успокоиться. Получалось... Отвратительно. Впрочем, тогда все было еще не так плохо. Джиу улыбалась. Ее искренняя, нежная, порою даже счастливая улыбка вселяла в меня надежду на лучший конец для нас. А, нет... Тогда я еще не думал о конце. Было ведь время! С учёбой у меня не складывалось. Я тратил все время на попытки помочь Джиу, напрочь забывая о себе. Жалею ли я? Ни в коем случае. Я мог бы сделать даже больше, но что прошло, то изменить уже нельзя. Утопать в страданиях и сожалениях - великая глупость. Впрочем, очень скоро мой слабый организм не выдержал таких нагрузок (поясню: я почти не спал ночами, сидя над заданиями, которые днём решать не успевал, а с утра бежал на учебу, после которой тратил все оставшееся время на беседы с Джиу). Я слег с высокой температурой и целую неделю провалялся в постели, изредка просыпаясь, чтобы сказать очередную невнятную чепуху. Никого из родных у меня в этом городе не было. Если бы не было рядом со мной и Джиу, боюсь, поминали бы меня сейчас добрым словом. Это она позвонила мне, спросив, почему я не встречаю ее с репетиции и все ли со мной в порядке. Это она прибежала ко мне по темноте и она потратила на меня несколько дней, которые могла бы потратить на что-то полезное (я таковым не считаюсь). Я безумно благодарен ей за это до сих пор. Когда мне наконец-то полегчало и я смог хотя бы сесть в постели без адского головокружения, Джиу расплакалась, обняла меня и тихо прошептала: - Спасибо, что выжил. Эта фраза задела меня до глубины души. Я до сих пор ношу ее в самом дальнем уголке своего сердца. И если оно вдруг замирает и замерзает, надеясь больше никогда не сдвинуться с места, слова Джиу согревают его, заставляя биться дальше. Конечно, тогда я серьезности своего положения ещё не понимал и ее слова вызвали у меня лишь улыбку. Только спустя некоторое врем я я понял, что то, что казалось мне сном, на самом деле было смертью. Оказалось, что многого я не помнил. Когда я принялся расспрашивать Джиу, она сначала покраснела и смутилась, а потом тихо ответила: - Боже, это не то, о чем мне хотелось бы рассказывать... Ты точно хочешь это знать? Я кивнул. Правда, от этого резкого движения я снова чуть не рухнул без сил на подушку, но руки Джиу, заботливо обнимающие меня за шею, сделать мне этого не дали. Из ее рассказа я узнал, что почти все это время я плакал и говорил, что скучаю по маме, по дому и по своему коту. С каким выражением лица я тогда ее слушал! Не было для меня ничего хуже мысли о том, что я разнылся при ней. Я действительно скучал. Маму я не видел больше двух лет, дома не был больше пяти, а кота моего не стало за пару недель до того, как я заболел. Каждый день я был готов сорваться, купить билет и вернуться домой. Я жил здесь не по своему желанию, а по отцовскому, а оно, как принято, больше закон, чем желание. Он решил, что мне будет лучше жить в столице. Естественно, что на мои мольбы и просьбы внимания никто не обратил и старшую школу мне пришлось заканчивать уже в другом городе. Поначалу я жил с тётей, отвратительного характера женщиной, которая не оставляла мне ни секунды свободного времени. Она яро отрицала мои проблемы со здоровьем (боже, как бы я хотел, чтобы они действительно были моей выдумкой), но вскоре убедилась в том, что правды в моих словах больше, чем вранья и (совсем чуть-чуть) отстала от меня. Продолжалось это недолго. К счастью, в тот момент, когда она снова начала придираться, мне уже стукнуло девятнадцать, я стал совершеннолетним и быстро переехал в маленькую, но вполне уютную квартиру, которую снимал на деньги, полученные от отца. Я жил в ней и во время учёбы в университете. Правда, частенько мне приходилось лгать о том, что я все ещё живу с тетей, потому что мой внешний вид оставлял желать лучшего. Я был похож на мальчишку лет пятнадцати, но никак не девятнадцати, а попадать на разборки в полицию мне вообще не хотелось, даже несмотря на то, что у меня был паспорт, всецело доказывающий мою правоту. Небольшая вставка обо мне, моем здоровье и внешности закончена. Личность автора не так важна, как личность главного героя. Идём дальше. Когда я поинтересовался, где Джиу спала все это время и спала ли вообще, она покачала головой и ответила, что почти не спала, но по ночам сидела или лежала рядом со мной. По правде говоря, в одну из ночей я не спал, а лишь лежал с закрытыми глазами, поэтому очень хорошо запомнил, как она дотронулась рукой до моего лба, еле слышно вздохнула и и тихо ушла на кухню. Спустя пару минут я впервые за пару лет услышал, как она плачет. Хотелось подойти, обнять и успокоить ее, но мое жалкое состояние не позволяло этого сделать: я едва мог пошевелить рукой. О том, чтобы встать (или хотя бы сесть) и речи идти не могло. Я чувствовал себя виновником ситуации. Меня очень злил тот факт, что плачет она именно из-за меня, а я никак, совсем никак не могу взять себя в руки. В тот момент я почувствовал такое отчаяние, какого никогда прежде не ощущал, и именно оно придало мне сил: я сумел ненадолго приподняться на локтях и своим хриплым, уже почти неслышным голосом позвать Джиу. Через секунду она уже сидела рядом со мной, вытирая слезы руками. - Лучше тебе? Лучше, скажи? Нет, что-то заболело? Зачем сел? Почему зовёшь? У меня было два варианта: плакать от ее реакции... Или наоборот, смеяться. Я выбрал второй. Лить слёзы попусту - дурацкая идея, они ещё пригодятся. - Не реви. Джиу оживилась. Кажется, тогда она не слышала моего голоса уже несколько дней, поэтому ее очень порадовало то, что я вообще все ещё не разучился говорить. - Чего? - Не плачь, говорю. Над живыми не плачут, а умирать я пока не собираюсь. Я улыбнулся. Улыбнулась и она. Больше я ничего не помню. Заснул, видимо. Сразу, как мне стало лучше, Джиу вытащила меня на улицу. На самом деле, это очень мне помогло: свежий воздух ударил в голову и я мигом пришел в себя. Тот вечер я храню в сердце с какой-то особой любовью и непередаваемым словами теплом. Я любил и помнил каждый вечер, проведенный за разговором с Джиу, но этот запомнился мне особенно хорошо. Тогда темнело рано, поэтому на небе уже сияли невероятной красоты звёзды. Я лег на траву: сил стоять у меня не было, а уходить вообще не хотелось. Джиу, недолго думая, опустилась на землю рядом со мной. Я видел небо, а в небе - мир. Мир, состоящий из сотен, нет, из тысяч крохотных звёзд, окружающих величественную луну. Но звёзды сияли сами по себе, а луна... Луна лишь отражала свет солнца, на ночь покинувшего нас. - Как ты, Чанхек? Я на секунду отвлекся от звёздного неба, взглянул на Джиу, раскинувшуюся на траве и тихо ответил, не нарушая покой, царящий в парке: - Радуюсь, что жив и могу лицезреть это чудо. - Ты шутишь. Поправился, да? Она еле слышно засмеялась. Я улыбнулся: ее смех был чрезвычайно редким явлением и услышать его было равноценно самому дорогому подарку. Ещё пару минут мы лежали в полной тишине, изредка нарушаемой порывами ветра и разглядывали усыпанное сияющими звёздами небо. Удивительно, что мы смогли оценить эту красоту в полной мере только тогда: за столько лет жизни на земле мы ни разу не нашли в себе сил посмотреть наверх. Еле слышный голос Джиу нарушил эту звенящую тишину. - Чанхек, если бы после смерти ты стал звездочкой на небе, какое место ты бы выбрал и как бы выглядел? Меня действительно поражали ее вопросы. Раньше я воспринимал их исключительно спокойно. Сейчас же каждое неосторожно сказанное ей слово становилось причиной моих переживаний на ближайшие несколько дней. Ее моральное и физическое состояние пугало меня, поэтому я очень трудно воспринимал разговоры о жизни и смерти, которые она начинала. С одной стороны, я не хотел, чтобы она думала об этом. С другой же - ей было просто необходимо поговорить, высказаться и почувствовать себя менее одинокой в своей боли. Тем вечером я взял себя в руки и строго-настрого запретил себе плакать, пугаться или просто показывать какие-либо эмоции как в голосе, так и на лице. Мне предстояло стать умным старшим, умеющим выслушать и поддержать, ответить на все волнующие вопросы и на протяжении всего разговора оставаться полностью спокойным и разумным. В тот день Джиу нужен был именно такой человек. - Выбрал бы место рядом с тобой, чтобы грустно не было. А внешний вид меня не особо волнует: звёзды прекрасны все. Без исключения. Я не смотрел на Джиу, но отчётливо ощутил ее лёгкую улыбку. Правда, почти сразу она снова помрачнела. Я занервничал. Меня пугали эти перепады настроения, бесконечная смесь счастливых улыбок и тоскливых слов... Ее поведение вводило меня в полнейший ступор и я понятия не имел, что должен делать и как мне стоит реагировать. После минутного молчания она вновь заговорила. Я отвлекся от своих размышлений и напряг слух: говорила Джиу очень тихо, а ветер и вовсе уносил ее слова в другую сторону. - Пожалуйста, не молчи. Скажи что-нибудь ещё. Я боюсь тишины. На несколько секунд я замешкался, а потом поинтересовался: - Почему тебя пугает молчание? Разве ты не устаешь от громкой музыки и постоянных разговоров на репетициях? Я думал, что тишина должна успокаивать тебя. - Самые страшные мысли настигают меня именно в тишине. Я докатилась до того, что громкая музыка в зале меня успокаивает, а бесконечные разговоры с родственниками не напрягают. Я вижу спасение во всем, что имеет хоть какой-то звук. Тишина - это одиночество, а одиночество - смерть. Понимаешь меня? В тот раз я ее не понял. Кажется, я в полной мере осознал серьезность сказанного ею только сейчас. Тогда я считал одиночество простым уединением и даже спасением, и совершенно не думал о том, как оно тяготит. Я был молодым и глупым. Мне казалось, что она попросту не может быть одинокой: вокруг нее всегда было много людей и внимания она получала достаточно. Как оказалось позже, друзей у нее и впрямь не было, родители с ней почти не общались, а девушки с репетиций нелестно отзывались о ней за спиной. У нее был только я. Количество людей, окружающих ее никак не влияло на ее внутреннее состояние. Как я узнал о том, что на протяжении всего этого времени был единственным близким человеком в ее жизни? Она позвонила мне, когда я сидел на лекции. Я извинился, взял телефон и вышел в коридор, чтобы ответить. Обычно я всегда слышал ее спокойный (или весёлый) голос, но в этот раз все было иначе. Она плакала. - Джиу, ты в порядке? Ответ последовал не сразу. За несколько секунд его ожидания я прокрутил в голове все возможные варианты случившегося с ней и все же убедил себя в том, что ее звонок - уже хорошо, ведь она как минимум жива и может говорить. - Чанхек, что мне делать? Если бы я знал, то с радостью бы ответил. Но мысли я читать не умел и по сей день не умею, поэтому мне пришлось задать уточняющий вопрос: - Что случилось? Она до ужаса невнятно говорила. Ее слова путались с рыданиями и я с большим трудом разбирал сказанное ею. После пары вопросов и последовавших на них ответов я понял, что она не может ходить. Почему и от чего именно? Это меня уже не волновало. Выспросив у нее место, где она сейчас находится, я забежал в аудиторию, отпросился у преподавателя, схватил вещи и рванул к Джиу. Сбитое дыхание и режущая боль под ребром, появившаяся из ниоткуда, очень быстро отвлекли меня от тяжёлых мыслей. Добежав до парка я замедлил шаг и дал себе минуту-две отдышаться, чтобы не показываться перед Джиу в таком состоянии, а потом пошел искать ее. Ничего делать мне не пришлось: я сразу увидел ее, сидящую на скамейке. Глаза у нее были покрасневшие и мокрые от слез, а руки она прижимала к коленям, которые, как я понял из ее спутанных слов, очень у нее болели. Я подошёл, нет, я подбежал к ней и уже почти задыхаясь встревоженно спросил: - Что случилось? Ты упала? Ногу подвернула? Что, Джиу? Она взглянула на меня, пожала плечами и прошептала себе под нос: - Я не знаю. Ее ответы доводили меня до истерики. - Как, Джиу? Как это? Ты ударилась? Вспомни, пожалуйста, это важно! В тот момент я ещё не понимал, что она действительно не знает и не понимает, что случилось, поэтому позволил себе сорваться. Мой голос стал мягче лишь тогда, когда я снова посмотрел на Джиу и увидел слезы, уже рекой бегущие по ее щекам. - Я не знаю, Чанхёк! Я не падала и не ударялась. Я просто шла, а потом стало так больно... Упала, с трудом поднялась на ноги, села на скамейку и больше встать не смогла. На несколько секунд я замер в оцепенении. Во-первых, Джиу больно. Во-вторых, я повысил на нее голос. В-третьих, нужно что-то делать. Когда поток мыслей сошел на нет, я предложил первое (да и самое логичное), что мне пришло в голову: - Давай к врачу? Она посмотрела на меня, покачала головой и снова опустила взгляд куда-то в пол. Добавила: - Я идти не могу. Заставил бы я ее идти? Нет. Оставил бы сидеть и терпеть боль? Тоже нет. Что мне оставалось? С тех пор я часто носил ее на руках. Мило? Ни капли. Никто из нас этому не радовался, потому что радоваться было нечему. Было тяжело. Нет, Джиу была лёгкой и поднять ее на руки не составляло мне труда, но видеть ее слезы почти каждый день походило на пытку. Я хотел ей помочь, но чем? Я сидел ночами, думая о том, что я могу для нее сделать и к утру приходил к одному неизменному выводу: ничего. Нет, я не сидел на месте, ожидая чуда. Я предпринял множество попыток отвести ее к врачу, но она наотрез отказывалась. Почему? Причин было множество. Свои проблемы с ногами она старалась игнорировать, понимая то, что диагноз будет неутешительным и балет придется оставить, а проблемы с питанием и вовсе не замечала, а то и яростно отрицала. Я мог бы заставить ее. Мог бы надавить. Но есть то, что у человека отобрать нельзя. Джиу имела право решать и выбирать сама. Невозможно помочь человеку, который о помощи не просит. Джиу не замечала свою проблему, сколько бы я ей на нее не указывал. Кажется, я заговорился. Так уж вышло, что я часто бывал дома у Джиу. В один из таких дней, вечером, когда я уже стоял у двери и собирался уходить, она положила руку мне на плечо, как-то неестественно нежно улыбнулась и тихо обратилась ко мне, протягивая второй рукой ключ: - Пусть побудет у тебя. Это второй ключ от моей квартиры. Вдруг что случится, а я открыть не смогу? Для чего я об этом рассказываю? Постарайтесь обращать внимание на такие странные моменты. Я не обратил. Напрягся. Задумался. А потом пораскинул мозгами и решил, что зря накручиваю. У Джиу была очевидная причина для таких действий. Что, если бы ей понадобилась помощь, а она не смогла бы даже просто встать? Думал я в верном направлении, но в одной детали все же ошибся. Расскажу позже. Все, что я сделал - слегка улыбнулся, кивнул и чуть ли не шепотом ответил: - Хорошо. Она уточнила: - Ты запомнил, да? Я кивнул во второй раз. Если честно, не очень-то я и понял, что мне стоило запомнить, но это точно относилось к ключу, лежавшему в моей раскрытой и слегка дрожащей ладони. Домой я решил отправиться пешком: слишком много мыслей накопилось в моей голове. Казалось, что еще хоть одна минута, проведенная с ними наедине, и я умру. Во избежание собственной смерти я решил разобраться с кашей, образовавшейся в моих мыслях. С каждым шагом происходящее начинало казаться мне все более серьезным, а я никак не мог разобраться, правда это или выдумка моего больного и уставшего разума. Кажется, я был в шаге от того, чтобы лечь на усыпанную листьями дорожку и разрыдаться. Только ледяной ветер, еле ощутимо гладящий меня по волосам, удерживал меня от этого странного желания. Я шел медленно и тихо, разбираясь со всеми давящими мыслями, обходя стороной только одну: о смерти. Мысли о смерти, преследовавшие меня уже не первый год, которые я предпочитал оставлять где-то на задворках разума и никоим образом их не касаться, но в последнее время это становилось все тяжелее. Смерть, казалось, окружала меня всегда и повсюду. Я и шага сделать не мог без мыслей о о ней. Наверное, вы думаете о том, что я хотел покончить с собой? Ни в коем случае. Мысль о самоубийстве меня совершенно не привлекала и не интересовала. Такой исход казался мне бессмысленным и вряд-ли в чём-то помогающим, поэтому речь здесь пойдет не о моем желании наложить на себя руки. Мысли о смерти накрывали меня в виде страха потерять тех, кого я так сильно любил. К счастью, жизнь моя была достаточно лёгкой, потому и смертей было всего две: бабушки и кота. Смерть бабушки не обошла меня стороной: я переносил ее потерю крайне тяжело и мое состояние напугало родителей до такой степени, что они отвезли меня в больницу. Потерять любимого кота оказалось не легче. Он жил с нами много лет. Кажется, я был ещё совсем маленьким и даже ещё не ходил в школу, когда мы с мамой подобрали его, маленького и измученного, на улице. С тех пор он стал неотъемлемой частью нашей жизни и нашей семьи. Первым ударом для меня стало расставание с ним, и я даже понадеялся, что это самое тяжёлое событие в нашей с ним жизни, но он покинул этот мир, так и не дождавшись меня. Тогда я проплакал сутки без остановки. И понял кое-что, казалось бы, очевидное: мне чертовски страшно потерять кого-то ещё. Этот страх преследовал меня, накрывал с головой и топил. Я смотрел на каждого, с кем пересекался, и меня бросало в дрожь от мысли о том, что он может умереть также, как это случилось с теми, кого я любил. Особенно жутким и сильным этот страх становился при взгляде на Джиу. Ее бледное лицо, дрожащие руки и до невозможности худое тело пугали меня, напоминая о смерти. Один порыв ветра мог сломать ее, а лёгкий удар - убить. Ее жизнь держалась на волоске, который мог порваться от одного неверного движения. Если говорить понятными словами - уверенности в ее жизни у меня не было никакой, а смерть, кажется, обнимала ее за плечи и держала за руку. Впрочем, иногда я начинал сомневаться в своем страхе. Несмотря на сильно изменившееся (в худшую, если можно так выразиться, сторону) поведение Джиу, она продолжала улыбаться. Большую часть времени она ходила с подавленным видом и могла разрыдаться от любой мелочи, но радоваться (или делать вид) она не разучилась. Я дарил ей цветы после выступлений, и она улыбалась. После трудного дня мы вместе прогуливались по вечерним улицам, а она смеялась от моих шуток. Было ли это правдой, а не красивой картинкой, необходимой для жизни? Не знаю, и никогда, наверное, уже не узнаю. Жаль, что мои переживания делу помочь не могли. Раньше я спасал ситуацию разговорами: она открывалась мне, а я, в свою очередь, подробно разбирал решение каждой ее проблемы, вытаскивая ее из ощущения безысходности. Но время не прошло мимо. Джиу больше не могла говорить. Или не хотела? Она закрылась, стала тихой, молчаливой и едва ли походила на себя прежнюю. Джиу, с которой я познакомился тем весенним утром, была веселой девочкой, любившей шутить, постоянно улыбающейся и очень разговорчивой. Она любила кушать, бездельничать и смотреть на свое отражение в зеркале. Больно было наблюдать за тем, как она меняется. Она перестала есть. Сначала просто начала уменьшать количество съеденного, потом отказалась от ужина, чуть позже - перестала обедать, а вскоре и вовсе забыла о завтраках. Мне приходилось кормить ее с ложки (руки у нее дрожали, поэтому она все роняла) и следить за тем, чтобы она вообще ела. К зеркалу она больше не подходила. Завешала его одеждой, чтобы проходя мимо не видеть своего отражения. Ей казалось, что она толстая, страшная и красота ее давно покинула, но я с уверенностью могу сказать, что даже будучи худой и болезненного вида девушкой, она все ещё оставалась одной из самых красивых людей, которых я видел в своей жизни. Быть может, всему виной была моя любовь к ней. Я любил, обожал ее, видел в ней весь свет этого мира и замирал в оцепенении каждый раз, когда видел, как этот свет гаснет, залитый бесконечным потоком ее горьких слез. В какой-то момент он потух окончательно. Тогда Джиу не смогла мне что-либо объяснить или рассказать: она просто без остановки рыдала и чуть ли не кричала от собственного отчаяния, уткнувшись лицом в подушку, а затем сменив ее на мое плечо. Первый раз Джиу умерла, расставшись с танцем. В тот день она бросила балет. Боль оказалась сильнее любви. Я просидел неподвижно в качестве подушки для слез более часа. Вдруг она резко замолчала, посмотрела на меня своими заплаканными глазами, широко улыбнулась, еле сдерживая ещё один поток слез, а после недолгого молчания прошептала: - Все. Все кончено, Чанхёк! Только я открыл рот, собираясь поинтересоваться, что именно, она продолжила, но уже громче: - Жизнь закончилась, понимаешь? Все закончилось. Одно слово, одна секунда, одно движение... Вот и все. Конец! Хорошая получилась история. Хорошая история с нелепым концом. Знаешь, как все начиналось? Я начала танцевать сразу, как научилась стоять на ногах. Танцевала на каждом празднике, на прогулке, на важном ужине... Позорила родителей. Довела их до того, что они отвели меня в училище. И знаешь, Чанхёк, я столько раз ревела, столько раз кричала от боли, столько раз не могла подняться утром с кровати, но все равно держалась за свою мечту: станцевать Жизель. Было больно, иногда даже слишком, но я терпела, потому что думала - нет, не думала, я знала - где-то там, за всей этой болью и слезами есть свет, есть то, ради чего я должна держаться. Я любила танцевать. Я жила этим на протяжении долгих лет. Каждое утро я бежала в балетный класс и работала так усердно, как только могла, даже если вечером чуть ли не замертво падала в постель. Но помимо любви у меня была мечта, желание, которому, к моему огромному сожалению, не суждено было сбыться. Я знала, а может, просто догадывалась о том, что так и случится, но все равно мечтала. Мечтать ведь не вредно, да? Не вредно... Но чертовски обидно мечту отпускать. Я потеряла все детство, я никогда не была в парке развлечений, никогда не каталась с горки и не качалась на качелях, никогда не дурачилась и не веселилась, как это делали мои сверстники. Я работала. Работала, надеясь на то, что моя мечта исполнится. Но сейчас я оглядываюсь назад и думаю: а стоило ли оно того? Кто я сейчас? Ребенок, повзрослевший слишком рано? Взрослый, не успевший побыть ребенком? Что я из себя представляю? И зачем, для чего мне теперь жить, если мечте моей больше места нет? За что цепляться? За что держаться, когда становится слишком трудно? Я не сделал ни одного движения, пока она говорила. Сидел в каком-то жутком очаровании и внимательно слушал, жадно запоминая ее слова, голос, эмоции, которых раньше никогда не видел... И осознавал, что совсем ее не знаю. За столько времени, проведенного вместе, я никогда не видел эту ее сторону. Я никогда не видел, как она плачет от отчаяния и улыбается одновременно. Я никогда не видел, что ей настолько больно. Такое странное ощущение... Ты думаешь, что знаешь о человеке все, но в один момент эта иллюзия рушится, как карточный домик. И ты понимаешь, что не знал ничего. - Джиу, это не конец. Ты совсем ещё юная, вся жизнь впереди, слышишь? Все ещё будет. Балет? Да к чёрту его. Все истории заканчиваются, закончилась и эта. Не страшно. Справимся. Я с тобой, видишь? Я рядом. Ты не одна. За что зацепиться? За меня. Дай мне руку, я помогу и буду крепко держать тебя, пока ты не найдешь то, что полюбишь и то, ради чего захочешь жить. Все, что она сделала - слегка улыбнулась. Ответа не последовало. Оглушительной тишиной закончился наш день. Больше о том случае мы не заговаривали. Джиу ничуть не изменилась. Все такая же грустная, уставшая, тихая и незаметная тень себя прежней. Единственное, что поменялось (и даже обрадовало нас) - колени теперь болели гораздо реже. Я все не мог выбросить из головы то, что она сказала тем вечером. И снова, снова я тысячу раз задавал себе один и тот же вопрос, надеясь получить хоть какой-то ответ кроме того, что уже тысячу раз слышал, но в итоге получал все то же, что и в прошлый раз. Так и прошла неделя перед нашей самой, кажется, яркой и запоминающейся встречей. Это был странный день: солнце грело, мы были счастливы, но меня не покидало липкое ощущение тревоги, от которого трясло так, как не трясло никогда от холода. Обо всем по порядку. Всю неделю мы не встречались. Я разгребал долги по учебе, которых накопил немало, а Джиу разбиралась с документами. Мне было тяжело оставлять ее одну-одинешеньку в таком состоянии, но я все же сделал это. Мои переживания только доставляли ей (и мне) неудобства, ухудшая ситуацию, а из-за плохих оценок я мог попросту вылететь из университета. Собственно говоря, именно из-за этого я все же решился и позволил себе ненадолго отвлечься. Удивительно, но учеба была для меня праздником. Я был счастлив, потому что у каждой задачи в учебнике было одно, но точно существующее решение, до которого можно было докопаться, используя только разум. В жизни было гораздо сложнее: трудно было не смешивать логику с чувствами. Пятница. Это была пятница. Я заканчивал последнюю работу перед выходными, а Джиу наконец-то решила все дела с документами: оставалось только их забрать. Мы договорились встретиться у театра после того, как она со всем разберётся, потому что разлука длиною в целую неделю уже изрядно надоела. Я скучал по Джиу, а она, наверное, соскучилась по мне. Правда, чувствовал я себя в тот день отвратительно: таблетки, которые я тогда пил ежедневно, куда-то исчезли. Перед выходом я обыскал все полки, рюкзак и карманы, но так ничего и не нашел. Решено было идти без лекарства и купить его на обратном пути. Впрочем, самочувствие ушло на второй план, когда я увидел её. Я всегда знал, что Джиу красивая, но такой я видел её впервые. Она была облачена в костюм, напоминающий цветом горький шоколад, ее темные волосы аккуратно рассыпались на плечах, а вместо привычных кроссовок на ногах были туфли на приличной высоты каблуке. На несколько секунд я замер в оцепенении, но она быстро привела меня в чувство. - Чанхек, тебе плохо? Я не знал, плохо мне или хорошо. Я смотрел на эту Джиу и не мог понять, что я чувствую: радость от того, что она улыбается или страх от того, что она совершенно не похожа на себя? Первым делом я обратил внимание на ее обувь. Прежде Джиу отдавала предпочтение удобным кроссовкам, а туфли надевала лишь в исключительных случаях. Это заставило меня призадуматься и напрягло до такой степени, что я окинул взглядом ее ноги, потом посмотрел ей в глаза и поинтересовался: - Ты чего в туфлях? У тебя же колени болеть будут... Она аккуратно взяла меня за руку и ответила, слегка наклонившись к моему лицу: - Чанхек, у меня больше ничего не болит. Не беспокойся, ладно? Красиво же? Я кивнул. - Красиво. Очень. А по какому поводу? Джиу сделала демонстративно обиженное лицо, слегка отвернулась в сторону и пробурчала себе под нос: - Неужели для всего нужен повод? Я покачал головой. Нет, повод был не нужен, но... Очевидно, что у Джиу он присутствовал. Она была не из той категории людей, которые станут делать что-либо без веской на то причины. Мои размышления были традиционно прерваны ее нежным, вдруг обревшим какую-то странную, несколько непривычную живость голосом: - Чанхек, давай покушаем где-нибудь? Меня как ледяной водой окатило: Джиу действительно собиралась пообедать. Ее не пришлось уговаривать или заставлять, она сама... Я даже не закончил мысль. Резко обернулся к ней, подождал секунду, убедившись в том, что мне не показалось, а потом ответил: - Конечно. Что ты хочешь поесть? Господи, как невероятно ощущалось то, что мы ели вместе... Она сидела напротив меня и с удовольствием уплетала лапшу, пока я чуть ли не плакал от радости: Джиу стало лучше? Лапша, которую я до этого считал самой скучной едой, неожиданно обрела чудесный вкус и заиграла новыми красками. Впервые за несколько месяцев я поел с удовольствием. Когда мы вышли на улицу, Джиу довольно вздохнула и улыбнулась. Мне стало не по себе: за сегодняшний день она выполнила чуть ли не месячную норму улыбок. Обычно Джиу улыбалась по поводу. Сегодня же она сияла с самого утра без какой-либо причины. Впрочем, было бы очень странно спросить у нее, почему она выглядит такой счастливой. Я решил просто радоваться тому, что ей стало лучше. Видимо, проблема действительно заключалась в балете. Что бы ни значила ее улыбка, я был рад видеть ее такой довольной. Она снова походила на живого человека. День пролетел незаметно. Если честно, промежуток между обедом и ужином я даже не помню: кажется, мы просто шли и разговаривали обо всем на свете. Помню, что она говорила иначе. Не плакала. Не грустила. Только шутила, смеялась и рассказывала мне обо всем, что знала и видела за свою юную, короткую жизнь. Только когда сумерки опустились на уже сияющий яркими огнями город, мы вспомнили о том, что нормальные люди по ночам бывают дома. Я безумно хотел спать, да и плохое самочувствие в конце дня дало о себе знать, но с Джиу было так хорошо, что я изо всех сил держался и не подавал виду. Что касается Джиу, сна у нее не было ни в одном глазу. Она была бодрой, счастливой и вполне себе активной для человека, проведшего весь день на ногах. Я не помню, куда мы направлялись в тот день, но с каждым шагом шумный город становился от нас все дальше. Тихие, темные улочки уже не казались такими страшными, а тишина... Тишина. Она по-прежнему ее боялась. - Чанхек, ты спать хочешь? Я покачал головой, потер свободной рукой сонные, закрывающиеся от усталости глаза и ответил, немного улыбнувшись: - Нет. Тебе кажется. - Теперь мне неловко. Ты засыпаешь, а я заставляю тебя... Дальше я ничего не слышал. Раскат грома заглушил ее тихий голос. В следующее мгновение сверкнула молния, а ещё через секунду хлынул дождь. Я ожидал чего угодно: обычно девушки, сделавшие укладку, макияж и надевшие новый костюм страшно боятся дождя и спешат от него укрыться, но Джиу даже не дёрнулась. Я предложил ей куда-нибудь спрятаться, но она отказалась. Впрочем, это было бы бесполезно: мы уже промокли до нитки. Спустя какое-то время мы уже почти дошли до дома Джиу, но она наотрез отказалась туда заходить, заявив, что хочет побыть под дождем подольше. Безумная... Она всегда была такой. Мы присели на скамейку. Мы... Нет, сидел я. А Джиу стояла под дождем, запрокинув голову назад и раскинув руки в стороны. - Джиу, ты умом тронулась? Простудишься. Она повернулась, улыбнулась и ничего не ответила. Простояв там ещё с минуту, она вздохнула, подошла ко мне и села рядом. Дождь продолжал идти, но уже не с такой бешеной силой: было даже приятно. Казалось, что капли холодной воды смывают с меня всю усталость этого дня и освобождают от сжирающих изнутри мыслей. Я смотрел вперёд, выглядывая что-то в ночном небе, усыпанном звёздами. Она смотрела на меня. Я чувствовал ее взгляд, блуждающий по моему лицу. Она словно жадно запоминала каждую линию, каждую черту, но ей все никак не хватало. Прежде с таким интересом разглядывали меня только сотрудники полицейского участка. - Чанхек? Я вздрогнул от неожиданности и повернулся к Джиу. - Напугала. Она слегка улыбнулась, словно извиняясь передо мной, а потом сделала то, чего я ожидал меньше всего. Я не могу и не хочу писать об этом как-то загадочно или очень красиво, потому что совершенно не понял, что это действие означало и для чего было выполнено, поэтому просто скажу понятно: она поцеловала меня. Дождь украл ее поцелуй с моих губ в ту же секунду, пощадив только след, оставленный крохотным пятнышком не до конца смывшейся помады. Что это было и к чему? Я не понял до сих пор. Тогда я просто замер в каком-то странном оцепенении: мне не было плохо, но я не мог даже пошевелиться от поражения. Я собирался уточнить у Джиу, что это было, зачем и по какому поводу, но она закрыла мне рот следующим, не менее неожиданным действием. Она сняла с шеи свою цепочку с крохотной подвеской в виде цветка орхидеи и без каких-либо вопросов застегнула ее на моей шее. Я ошарашенно посмотрел на нее, несколько раз моргнул, чтобы убедиться в том, что мне не кажется, а потом поинтересовался: - Зачем? Это твое. Она вздохнула. - Пусть моя любовь всегда будет с тобой. - Что за бред? Я предпринял ещё одну попытку вернуть украшение ей. Успехом она не увенчалась. Цепочка Джиу теперь красовалась на моей шее. - Я подумала... Ты мне столько всего подарил, столько для меня сделал... А я? Я только ревела. Хочется, чтобы и у тебя от меня что-то было. Я покачал головой. - Ты не должна об этом думать. Джиу, это твое, забери. Я не могу взять твою вещь. Ты ведь говорила, что с детства... - Чанхек, а тебе говорили, что ты крайне занудный человек? Возьми и не спорь. Пусть будет у тебя. И береги эту вещицу! Мне ее в день поступления подарили, помнишь? Она важная. Позаботься о ней. Обычно я с ней не спорил. Соглашался на любую чушь, потому что доверял. Но сейчас мое доверие резко исчезло, а в груди начало скапливаться необъяснимое волнение, с которым я с таким трудом расправился утром. - Почему ты не можешь позаботиться о ней сама? Ты меня пугаешь. Она посмотрела на меня так, словно странно вел себя тут я, а потом с веселой улыбкой ответила: - Пугаю? А, это потому что я веду себя иначе? Я думала, ты обрадуешься. Я к врачу сходила. Мне лучше. Заметно? Я молча кивнул. Силы окончательно меня покинули. До конца жизни меня не оставит то странное и тревожное ощущение, преследовавшее меня всю дорогу до ее квартиры. Я стоял напротив нее, прощаясь, но совершенно не хотел ее отпускать. Мои чувства не подавались никаким объяснениям. Мне хотелось схватить ее за руку, вытащить из этого дома, увести подальше от этого всего, обнять и никогда не отпускать, но вместо этого всего я просто посмотрел на нее, улыбнулся и сказал: - Увидимся завтра. Она улыбнулась в ответ и кивнула. Дверь закрылась. До дома я дошел с большим трудом. К счастью, по пути мне удалось наведаться в круглосуточную аптеку и купить лекарство, но, судя по всему, проблема заключалась не только в его отсутствии. Мысли пожирали меня изнутри, а этот странный, внезапный и бессмысленный поцелуй и вовсе сбивал с толку. Зачем она это сделала? Я не понимал. Чувствовала ли она что-то ко мне? Бывают ли поцелуи дружескими? В чем, черт возьми, смысл этого действия? Джиу с самого утра вела себя странно. Внешний вид, улыбка, голос, интонация, с которой она мне отвечала... Это все было совершено не похоже на нее, но ей, кажется, стало лучше. Мне стоило бы просто обрадоваться, но моя тревожность была иного мнения. Ночь прошла ужасно. Заснул я только к утру, да и встать пришлось раньше обычного: мы с Джиу собирались встретиться. Сборы занимали у меня приличное количество времени, поэтому мне пришлось принять свою тяжёлую реальность и встать в восемь. Мерзкое и тяжёлое ощущение никуда не исчезло. Именно с ним я взял в руки телефон и открыл переписку с Джиу, собираясь пожелать ей доброго утра. Именно с ним я увидел несколько сообщений, отправленных ею в пять часов утра. Я до сих пор помню их наизусть. В первых двух она извинялась. В третьем расстроено сообщила, что встретиться не получится. А следующие три выглядели как-то так: "Я очень устала, но никак не могу заснуть" "Забудь это все как страшный сон, ладно?" "Я тебя люблю, скучаю и очень жалею, что причинила тебе столько боли в нашу последнюю встречу" В последнем сообщении было пожелание спокойной ночи, но его я заметил сильно позже. Может, через неделю... Если бы я только знал... За рекордные пять минут я добежал до ее дома. Сердце стучало так, словно вот-вот выпрыгнет из груди, а дыхание и вовсе намеревалось меня покинуть, но в тот момент об этом не думалось. В голове были только призраки сообщений Джиу, которые ещё долго меня не покидали. Я несколько раз постучал в дверь. Мне не открыли. Клянусь, я был готов выбить эту дверь - настолько страшно мне было. В определенный момент я вспомнил о существовании в моем кармане ключа от ее квартиры, который она когда-то вложила в мою руку. В ту же секунду ключ был использован по назначению. Стоит ли мне говорить о том, что было дальше? Я очень постараюсь. Дверь открылась. Я шагнул в квартиру прямо в обуви, потому что почувствовал: если наклонюсь и разуюсь - потеряю сознание. Мне не пришлось никуда идти. Она лежала на диване, находящемся в нескольких шагах от входа. С каждой секундой мне становилось всё хуже, но я убеждал себя в том, что она спит. Да, она спит. И обязательно проснется, когда я к ней подойду, потому что иначе быть просто не может. Смогу ли я описать то, что тогда увидел? Нет. Я попросту не запомнил - так страшно и пугающе это выглядело. А даже если бы помнил... Сил бы моих не хватило на тот ужас. Она не спала. Удивительно, но я понял это ещё в тот момент, когда открыл дверь. Слишком кромешной была тишина в ее доме. Тяжёлое чувство накрыло меня с головой, но где-то в глубине души я все ещё надеялся на то, что она просто крепко спит. Я не запомнил почти ничего, но кое-что осталось в моей памяти кровоточащей раной. Мои таблетки. Пустая упаковка, оставшаяся от моих таблеток, которые я не смог найти у себя вчера. Кажется, в тот момент я совершенно не соображал. От тревоги ничего не осталось: в моей голове был только ужас и шок от увиденного. Меня трясло и на ногах я держался с большим трудом, а после пары шагов назад и вовсе рухнул на пол. Все это время я молчал, изредка прерывая мертвую тишину своим шумным дыханием. Тишина... Ненавистная мне теперь тишина. До тошноты противная, пропитавшаяся смертью и одиночеством. А дальше... Дальше я сделал то, чего меньше всего от себя ожидал. Я закричал. Это был абсолютно бессмысленный крик. Просто ужас, переполнявший меня, больше не мог держаться внутри и был выпущен наружу. Возможно, именно этот крик меня спас. Проходивший мимо сосед невольно заглянул в квартиру, дверь которой была настежь распахнута... Очень скоро на месте были все необходимые люди, а меня осторожно вывели за пределы злополучной квартиры, надеясь на то, что мне полегчает и я смогу хоть что-то рассказать. Маленькое дополнение: лучше мне не стало. В тот момент я не чувствовал абсолютно ничего. Ни страха, ни тоски... Ужас, ещё совсем недавно мешающий мне дышать, бесследно исчез. Я не плакал и не говорил. Просто молча смотрел на дверь и на окружающих меня людей, будто пытаясь понять, что происходит. Осознание произошедшего не пришло даже после того, как из квартиры вынесли тело. В какой-то момент я абсолютно перестал соображать. Не знаю, что произошло на самом деле, да и знать не могу: единственным, что я услышал и запомнил, были слова совсем ещё юного офицера полиции, которому, как мне показалось, лет было столько же, сколько и мне. Он явно был чем-то напуган. Сейчас я догадываюсь, что напугало его мое странное состояние, но тогда я совершенно не понимал, почему он вдруг повернулся ко старшим и встревоженно сообщил: - Мне кажется, что ему нехорошо. Я так и не узнал, что ему ответили. На долю секунды я пришел в себя и даже ощутил резкую боль, но не успев понять, где она и от чего, просто рухнул на пол. Судя по тому, что голова моя разбита не была, добрый полицейский всё-таки успел ее спасти. Спасибо. Не хочу тянуть. Буду говорить прямо. Следующий год после смерти Джиу выдался тяжёлым. Сначала я слег с сердечным приступом, а после того, как почти заново родился, имел наглость сказать матери о том, что предпочел бы умереть. Мама... У мамы было железное терпение. Я безумно благодарен ей за все, что она тогда для меня сделала. Она подолгу сидела и терпела мои бесконечные слезы, слушала мой бред сумасшедшего и никогда не показывала, как тяжело ей видеть меня таким. А я... Я действительно лишился рассудка и здравого смысла. Иначе объяснить мои действия и поступки невозможно. Несколько раз я думал о самоубийстве. Не знаю, на что я надеялся, но в тот момент, когда я собирался сделать шаг, стоивший бы мне жизни, я почему-то вспомнил о маме. О маме, которой пришлось бы хоронить ребенка. О маме, которой пришлось бы мучаться от чувства вины, как и мне сейчас. О маме, с любовью и заботой растившей меня столько лет. И я понял, что я не могу. Хочу ли я принести ей столько горя и печали, сколько принесла мне Джиу своей смертью? Я причинил маме много боли, но не причинит ли моя смерть ещё больше? Остановит ли она бесконечный поток страданий, выпавших на ее долю? Нет. Никогда. А спасет ли меня смерть от боли? Подарит ли покой, которого мне так не хватает? Нет. Смерть - это выход в никуда. Бессмысленная пустота, не решающая ни одну из твоих земных проблем. Смерть смывает проливным дождем все то, чем человек жил. И только немногим удается увековечить свое имя на земле, напоминая живущим о том, что когда-то сделали. А что сделал я, чтобы меня запомнили? Все, что останется от меня - кровавое пятно на асфальте. Людям не за что меня любить и не за что помнить. Я - маленький человек в гигантском мире. Я... Хочу запомниться людям не кровью, впитавшейся в землю. Хочу, чтобы мама гордилась мной, а не оплакивала. Я хочу жить. И я жил. Жил мыслью о том, что Джиу, должно быть, гордилась бы мной и называла бы сильным человеком. Я снова вернулся к учебе. По правде говоря, получалось плохо - экзамены я завалил и сдал только со второй попытки. Забавно, но это только придало мне сил: я точно знал, что Джиу хотела бы увидеть меня хорошим журналистом и очень расстроилась бы, увидев меня таким слабым и бессильным. Только спустя год после ее смерти я нашел в себе силы навестить ее на кладбище. Невыносимо больно было смотреть на холодный камень, подписанный ее именем. Но, как мне кажется, мне было необходимо увидеть это, чтобы больше не оживлять в голове тот образ, увиденный и нечаянно запомненный мною тем утром. Я думал, что отпустил и даже в какой-то степени забыл, но не тут-то было. Я положил несколько веточек белых орхидей и собирался уйти, но не смог. Я проплакал больше получаса. То были слезы исцеляющие и освобождающие, потому что с каждой каплей, стекающей по лицу, становилось гораздо легче. Кажется, что всю свою боль и тоску я оставил там, потому что больше я к ним не возвращался. Нет, я не забыл. Я помню. Я помню все. Я помню, что люди ломаются под непосильной им тяжестью. Помню, что люди слабы. И знаю, что иногда им просто не хватает человеческой любви. Но знай, пожалуйста. Спасти человеческую жизнь - бесценно. Но если попытки не увенчались успехом, а жизнь потеряна навсегда - это не твоя вина. Ты, должно быть, сделал все, что мог. - Вот она - наша маленькая и странная история. Красивая? Не думаю. Трагичная? Вряд ли. Глупая? Может быть... Моя крохотная исповедь. Тяжесть, которую я хранил в себе больше десяти лет. Закончить эту исповедь я хочу парой строк. Депрессия - болезнь, которую нужно лечить. Она не похожа на временную усталость, не похожа на простую грусть... Она не уходит по щелчку пальцев, как мы привыкли думать. Если тебе больно, не молчи. Болеть не стыдно. Лечиться абсолютно нормально. А если станет очень сложно... Посмотри на небо. Если солнце взошло над твоей головой и сегодня, значит, твой час ещё не настал. Суицид никогда не будет решением проблемы. Единственный выход - жизнь. Жизнь - бескрайний простор и множество возможностей. Просто п одожди. Все ещё будет. Даже если сейчас она кажется тебе непроглядной тьмой, просто знай, что лучик света обязательно пробьётся сквозь тучи и осветит твой путь во мгле.