Аффилиация

      2000

      — Он не придёт, — детский голос был ровным, но кисть, державшая карандаш, едва дрогнула.       Озвучить смягчающие оправдания Клэр посчитала опрометчивым, зная, что оболочка чувств Шерри давно стала прозрачной, и любое утешение она воспринимала не более как попытку скрыть правду, способную вызвать у девочки разочаровывающую усмешку.       — Не придёт. У него… — Редфилд бесконечно проклинала Кеннеди, о котором ни слова не слышно за последние месяцы. — Много дел.       Леон опаздывал, либо не приходил. Вечно занят, вечно где-то в другом месте. Отыскать Криса на другом континенте, держа в руках билет в один конец и старенький полуавтоматический пистолет, казалось Клэр куда реальнее, чем выносить до тошноты однообразные гудки и записанное равнодушие автоответчика.       Шерри коротко хмыкнула, не отрываясь от раскраски.        Лепесток за лепестком ложился ровно, без единого лишнего штриха — у неё врождённая привычка доводить всё до идеала. Взгляд Клэр скользнул на свою работу, и она с досадой признала, что цветы выглядели больше, как линии геометрических фигур, никаких кривых. Художественный талант обошёл стороной, как и способность убедительно врать, а Шерри ничего не говорила, зная как Редфилд старается для нее.       Без постоянных прошений Кеннеди этих встреч не было бы. Он умел неоспоримо говорить с ними, она — нет. Клэр только принимала правила, как принимают погоду — бессмысленно вздорить, с ее попытками только учтиво выставляли за порог департамента.       Выбитые разрешения на два визита в месяц в строгом порядке. Каждый раз как на допрос — металлическая рамка, холодный взгляд охраны, ощупывающие руки досмотра. Делалось строго, без лишних слов, но с таким выражением лиц, будто в её сумке могли найти нечто большее, чем коробку пазлов и сладостей.       «Стандартный протокол, Мисс Редфилд. Приложу усилия, чтобы вы могли сами выбирать. В какой угодный вам день посетить.»       Дерек Симмонс сдержал слово, после разговора у стен Белого Дома, Клэр не могла отделаться от неоднозначного впечатления. Он слишком внимательный, чем чуткий над попечительством Шерри. Мало людей встречала Редфилд в своей жизни, чтобы выдвигать серьезные подозрения, который оставила при себе. Пока. Главное, Шерри не жалуется.       В комнате для свиданий пахло старой бумагой и выветрившимся одеколоном охранника, который ушёл, пробурчав что-то о больных коленях. Телевизор в углу, мигая мутным экраном и развеивал гнетущее чувство контроля, которое Клэр ощущала кожей.       — Господин мэр, прокомментируйте статью…       — Это правда, что…       Толпа у здания мэрии бурлила, как штормящее море. Журналисты наперебой выкрикивали вопросы, проталкиваясь к входу. Тучный мужчина в строгом костюме, окружённый телохранителями, шагал к микрофону, готовясь к импровизированной пресс-конференции.       — Издание Walker-Info утверждает, что снос был запланирован заранее ради строительства отеля! Что вы на это скажете? — раздался женский голос из толпы, вытягивая вперед диктофон.       Мэр Балтимора, торопливо провел платком по вспотевшему лбу, поднял руку, призывая к тишине:       — Мы разбираемся в случившемся. Снос не был санкционирован администрацией. Если имело место нарушение, виновные понесут ответственность.       — Подрядчик связан с окружением Беверли!       — Не стоит спешить с выводами. Уверяю вас — будет полное расследование.       Толпа загудела. Ответ был чрезмерно уклончивым, чтобы успокоить кого-либо.       — Может, ещё один? — предложила Клэр, показывая на бледный, не тронутый цветок.       Шерри, немного подумав, протянула карандаш, строго добавив:       — Только не выбивайся из линии.       На экране шёл репортаж, лицо несчастного мэра раскраснелось больше, и Клэр не сомневалась, что это не от палящего солнца. Телевизор шипел, шум был единственным, что мешало слышать каждое откровенное слово в камерах, что следили из вне.       — Говорил, — Шерри ловко подкинула лимонную мармеладку и поймала ртом, — что сводит в ботанический сад, но я не видела отметки.       В календаре для посещения — красных квадратиков становилось больше, чем синих. День рождение и Рождество перекрывалось фиолетовым.       — Когда это было?       — Месяц назад.       Оазис зелени в сердце столицы. Тропический купол, где влажность обволакивала, а под стеклянной крышей росли настоящие лианы, что касались плеч. В детском саду — маленькие грядки, стенды, где можно трогать всё руками, и попугаи, которых Шерри описывала с сияющими глазами.       В такие моменты Клэр чувствовала себя на минном поле с голыми руками, без детектора и шупов. Куда ей сделать шаг, чтоб не нарваться на растяжку, чтобы Шерри не закрылась от нее.       — Потому не хотела со мной в прошлый раз видится?       Девочка училась не ждать и говорить так, как что и ничего и не было. В этом было что-то тяжёлое, что-то, что сжимало ее крохотное сердце. Биркин была подавлена, и не объясняла причину своим надзирателям. С замершими слезами она сдерживала всхлипы и громко дала им понять, что не хочет никого видеть из посетителей.       Клэр сейчас осознавала, что любое ее предложение выйти из этих удушающих стен обернется в самый ужасный жест сочувствия. Шерри прекратила рисовать, она сидела неподвижно, сжав карандаш так, что побелели пальцы.       Так вышло, что у деспотичного мистера Биркина и хладнокровной миссис Биркин, которые поставили свою жизнь в познании науки и выйти за ее пределы, могли иметь ребенка. Не ошибкой ли она была? Шерри терзала себя и собственноручно топила в негативных мыслях. Наказывала себя за то, что любила людей, которые никогда не возвращались домой.       Пыталась понять, что чувствует — ей не хотелось лишиться Клэр и Леона, но то, что происходит изо дня в день одно и тоже, бывало настолько невыносимо, что казалось лучше остаться было с трупами в разрушающей лаборатории.       Она повернулась к Редфилд с раскрасневшимися глазами, шепча:       — Прости.       Биркин медлила, внезапно рвано прижалась, уткнувшись лицом в кожаную куртку. Объятие было неловким, почти робким. Она вдыхала запах — смесь дороги, порошка и чего-то родного. Клэр держала её крепко, могла удержать от всего, что рушится. Пальцы медленно скользили по её волосам, Шерри не всхлипнула.       Проблема состояла не в том, что Леон не сдержал слово. Он исчезал. Сначала редко, потом чаще. Дистанция росла, и Клэр ничего не могла сделать, чтобы сократить. Не в том то была его вина. Ничья.       Любит ли он Шерри? Чувства Кеннеди — запутанный клубок, который душит его изнутри, что нити крепко привязаны с немногими, но важными людьми. Что к живым, что к мертвым. Что к отреченным, что забытым. Любовь не знает ни меры, ни цены. Редфилд знает об этом, и не может судить или оценивать.       Время вышло, и тому дал понять назойливый охранник, стуча по стеклу.       Шерри выбежала из комнаты, не ожидая прихода за ней, чтобы упасть на свою кровать и плакать, уткнувшись в подушку, плакать от обиды, от скуки и одиночества, от мысли, что никто не зайдет за ней, и она будет скучать целый долгий месяц, плакала от того, что были люди, которые не стоят того, чтобы их жалели, но она тосковала по ним.       Клэр не давала надежд, но ей хотелось сделать нечто большее, чем позволяли правила, и подарить немного того, что девочка заслуживала — быть ребёнком.

2004

      Официальный прогноз погоды не заявило экстренных предупреждении по радио, но Клэр отметила вторник один из паршивых дней недели. Аномальный снег летел поперек улиц с сильным ветром прямо в лицо в середине осени.       Миссис Обермайер в силе своей природы любопытства, не упускала возможности делится отборными сплетнями. Таких как она, могло бы забрать в любое агентство желтой прессы — и не прогадали б, учитывая уважительный стаж с десяток лет, где уже пробилась седина на висках. Профессионально писала о скандалах кинозвезд о том, что они старались скрыть. Вечерами она смотрела любимые мыльные оперы восьмидесятых годов, что давало ей легко сочинять рецензии сериалов по алфавиту, и промывать этим же головы своих коллег про Изауру и о её борьбе за свободу и любовь.       Клэр сидела напротив и слушала. Слова Обермайер лились, как вода, и невозможно было их остановить.       — … вроде что любовница, то учительница его младшего сына, — легонько дуя на свежий лак с тонких ноготков, миссис Обермайер сделала паузу. — А Джейни-то хвалилась, что он стал заниматься с сыном, ждет его после уроков с репетитором. Говорю же — н-е-в-е-р-е-н.       Снег за окном валил сильнее, невзирая на октябрьское солнце, что после себя оставлял маленькие лужицы. Не зная, как поддержать разговор, Клэр оставалось соглашаться или же кивать, что слушает ее, пытаясь дописать свою статью.       — Будь внимательной, милая, — сказала Обермайер, пригрозив пальчиком, — не спеши идти замуж, если у него хотя бы одна тумбочка в доме закрывается на замок. Поверь мне, дорогуша, мужчины ничего хорошего туда не кладут — ни носков, ни колец. Только грязные секреты.       Она чмокнула губами, одобрительно глянув на свой лак, словно подтверждал слова. В её голосе звучал опыт, который ощутил немалые потери любовных фронтах, что после второго замужества и потери мужа, больше никого не пускала в свое сердце. Редфилд молча работала, с каждым словом ощущая, как голова наполняется ароматом лака и абсурдных, но по-своему логичных выводов.       — Учту, — Клэр слабо улыбнулась, не в силах определить, смеяться или всё-таки встревожиться.       — Умница. И пусть руки у тебя будут заняты не только клавиатурой, но и его шеей — держи под контролем, милая.       Желанный конец дня пришел. Журналисты с недовольством на погоду торопились попасть в метро без сугробов за шиворотами легкой одежды. Миссис Обермайер тепло распрощалась с Клэр, которая осталась одна в офисе.       Редфилд, сжимая подмышкой пачку бумаг, ворвалась в мужской туалет с плеча, пропахший старым табаком и застоявшейся водой. Смрад стоял крепкий, что идеально подходило.       Старая зажигалка заискрила только со второй попытки. Пламя дрожало, отражаясь в хромированной поверхности крана. Клэр бросила смятые листы в урну, и огонь, жадно цапнув края бумаги, пополз вверх. Легкий морозный воздух с открытого окна уносил дым.       Она не знала, что делать дальше, не решалась. Последний комок она сжимала в кулаке, не раскрыв. Джеффри, коллега настырный, как и подобает журналисткой натуре, смог найти больше, чем пыталась Клэр когда-то пару лет назад.       Местом было захолустное кафе за пределами города. Тут пахло пережаренным маслом и дешёвым кофе. Просьба встретиться удивило Клэр, оно пришло в конверте с коротким текстом, без отправителя, но почерк узнаваем.       Джеффри Абрамс выглядел уставшим. Он всегда был дерзким, но теперь казался пустым. Он совсем помрачнел, и последний раз Клэр видела его в начале лета, когда шёл по коридору офиса TerraSave с коробкой вещей, покидая должность корректора. В студенчестве его карьера построена на выдумывании статей, которые читают для развлечения: «12 способов разглядеть ложь в глазах собеседника» или «Выход есть! 7 советов для тех, у кого депрессия».       Он смеялся над этим, называл работу дешёвой. После учебы он устроился в местную газету Walker-Info в Балтиморе, где оттуда нашел свой личностный рост, освещая правду общественности.       Серьезно стали его воспринимать после статей о мэре, который превысил свои полномочия. По сегодняшний день статьи откликается, что тот ходит в зал суда как на работу, чтобы оправдать себя перед присяжными, а имя Абрамса звучало в кулуарах с ненавистью.       Увидев его, Клэр почувствовала, как внутри что‑то остановилось, а потом медленно упало куда‑то глубже. Он высокий и худощавый, с выгоревшими, светлыми волосами. Обгрызенные ногти, недельная щетина, ржавые пятна на рукавах старой толстовки — выдавало игнорирующую небрежность.       О нём говорили разное. Он сходит с ума, что за ним следят, что ночами сидит в темноте, запирая дверь на все замки. Говорили, что он ждёт чего‑то — то ли врагов, то ли себя самого. Когда-то он был весомой фигурой среди политических обозревателей, автором смелых разоблачений, подрывавших авторитет системы. Покинув родной Балтимор и, ухватился за бьющуюся жилку Вашингтона, рвал связи коррупции. Он писал так, что дрожали стены кабинетов от брызжущего гнева чиновников.       Теперь он жил в тени. Стал человеком, который слишком много знает и слишком мало спит.       — Прошло времени вроде немало, но это, — он поспешно сунул папку █████, стремился стряхнуть с себя ношу, — для них, все еще свежая рана.       — Есть догадки, кто стоял за приказом о зачистке? — забирая из его липких рук бумаги, Клэр отметила, что они холодные.       — Список длинноват: от президента до командира взвода. Солдаты не знали, во что ввязались. Не понимали, куда и зачем их отправляют. А то, что с ними сделали… это за пределами человеческого.       Он посмотрел на неё, глаза блестели усталостью и страхом.        — Иногда я думаю, что со мной случится то же самое. Поэтому, если сможешь, — сожги наши общие неопубликованные статьи. Пока не поздно.       Ей казалось, что его одержимость этим делом объяснялось только ценностью утечки. В Walker-Info анонимность авторов была лишь словом в уставе. Безопасность никто не обещал. Первые материалы по операции «Хавьер» нанесли сильный удар по устойчивому щиту секретности, и обернулись последствиями, зацепившими лично его.       — На счёт твоей просьбы. Учитывая, что Umbrella печется за своих ученных и их семей, вычерпнул немногое. — он протянул сложенный вдвое листок, — Клэр, кого или что ты ищешь… того нет. Во всяком случае, в официальных реестрах.       Редфилд чувствовала, как тяжелеет воздух. Ей не верилось, а взгляд прикован к бумаге, на котором криво просвечивались чернила и пятна кофе. Зря она недооценивала Джеффри, который согласился помочь — «найти, то - не зная чего». Редфилд так описывала, а он же превзошёл ожидания.       — Спасибо, — прошептала девушка.       Коллега кивнул, считывая с ее лица легкое оцепенение и то, что сам когда-то испытал: онемение, когда правда не покроет горечь утраты, а лишь объясняет причины следственных связей. На чёрном рынке купить вирус так же просто, как выбрать шоколад на полке супермаркета.       Последний адрес, где когда-то проживало семейство Бернсайдов, Клэр выбросила вместе с догорающим доказательством Абрамса.       Клэр не знала о нем ничего, кроме имени и бунтующего характера.       У Стива Бернсайда нет могилы и никогда не будет.       Мёртвым безразлично, где истлевают кости, а живые стремятся вложить смысл во все, чтобы не потеряться в хаосе собственного разума. Обрывки чувств и вины, Клэр складывала в призрачный ящик в тусклом воображении, как хоронить питомца в коробке с под обуви, не оставляя для него хоть какого-нибудь надгробья.       От Стива не осталось ничего, что можно было предать земле.       Взрывной, упрямый, юный до абсурда — как и она, которая впечатлила Бернсайда до глубин, что вслед за отрицающей симпатией, переросло в скрытую влюбленность. Его неуклюжие попытки быть рядом, мимолётные прикосновения, помощь — колкая, но внимательная. Дурацкие реплики, которыми он парировал её замечания, были способом остаться рядом. Он влюбился и прекрасно понимал, что напрасно, а она заметила слишком поздно.       В острых приступах перед зеркалом, Редфилд обзывала себя трусихой. Глупой, беспомощной, которая не может признать факты. Она упивалась успокоительными месяц, припрятанные в пузырьке из под витаминов, стараясь от того не смеяться в ладонь. Убеждала себя, что это не эмоциональная ломка, вызвана постоянными мыслями о его смерти, но глядя в отражение – проигрывала.       Редфилд постепенно училась возвращаться в жизнь спустя года. Где нужно париться о пролитом кофе по салону, ругаясь с редактором по телефону о шрифте заголовка нового выпуска.       Частичка чужой жизни навсегда останется в памяти, что со временем потускнеет. Когда-нибудь.       Когда-то девятнадцатилетняя Клэр возразила бы ему, бросилась спорить, доказывать, что в каждом человеке есть шанс на спасение. Доброта — не слабость. Стив знал: не каждый, кого спас, спасёт в ответ. Она извлекла из этого горький урок.              

***

      У того, кто отовсюду гоним, есть лишь один дом, одно пристанище – взволнованное сердце другого человека.       Ночь была звонка и просторна, Кеннеди слышал слезливый рёв Эшли в объятьях отца, что гулкие лопасти вертолета не перекрывали ее возглас. От какофонии он желал потерять слух, но в воспаленной памяти звуки назойливо долбили мозг: взрывы, кровожадные крики оккультистов и не только их.       От прошлого никому не избавиться, особенно когда он сам главный участник.       Где нет ни логики, ни неопровержимых фактов, и голос Вонг в Кеннеди без устали вторит его имя. Леону понадобилось большое чувство здравого смысла и выдержанную трезвость, чтобы не свернуть ей шею, когда наводила на него ствол.       Их встречи были заключены в формулы и конструкции, обращенные в экспериментальные схемы. Чувство, на которое была способна Ада, было только внешней схемой этого последнего. Оно было разложено на составные части своих элементарных рефлексов.       Снисходительная улыбка, что бурлит кровь то ли от ее предсказуемого появления, то просто от того, что спустя шесть лет все осталось неизменным. Ада осталась и остается беспристрастной к окружающим, но к каждому держит свой интерес в выгоду себе.       Их связь, сродни хроническому заболеванию — тихо протекающему, но вынуждающему всё время держать руку на пульсе. Он думал, что движется вперед, между тем, двигалась эпоха, а он оставался на том же месте, и Вонг об этом ему прекрасно напоминала.       — Леон?       Перед ним стояла Клэр.       Мокрый снег ложился на легкую кожанку и мгновенно таял, медленно стекаясь, а белые крупицы ненадолго задерживались в непослушных волосах. Она не спеша отпрянула с теплого капота машины, оттянула момент, чтобы быстрее подойти к нему.       Кеннеди выглядел мрачным, его отрешенность отталкивала. Возникала некоторая неловкость, определенная напряженность. Клэр осмотрела коротким взглядом его массивные руки, усыпанные мелких царапинах. Он работал напряженно и упорно, изнурял себя, вместо того чтобы с презрительной иронией опровергнуть, уничтожить — чувство освобождения, превращенное в успех, не входило в число его добродетелей.       Клэр чувствовала, как будто она сделала что-то недостойное или не сделала того, что должна была сделать. Чувство чего-то недоделанного мучило ее, как чувство морального стыда. Внутри себя она почувствовала огорчение и пустоту.       Один метр — близко или далеко? Личные представления о далеком и близком условны и относительны. Один порыв, один шаг сокращает расстояние.       Сказать «дружба» или значит сказать что-то? Может, стоило сказать: трогательная влюбленность, нежность, преданность? Они были юными, которые казались себе взрослыми; взрослыми, которые еще оставались юными.       Редфилд не воплощение света, что озаряет после бесконечной кошмарной ночи, но ее присутствие многое что для него значит.       Пришла тишина, растворившись в крепких объятьях. Ни оставляя и миллиметрового пространства между ними, она растерялась, как дышать, его руки окольцевали. Ладони на её спине двигались хищно, пытались вытеснить из неё всё. Вся тяжесть навалилась на Клэр, которая в силу своего роста, была как маленькой перед ним, но стойко принимала его жажду прикоснуться к чему-то реальному. К ней. Беспорядочный хаос в его голове наконец прервалось в растерянности ее голоса, когда она повторяет его имя, поглаживая по затылку и шепча что она здесь, рядом.       Любовь к Клэр было сложным чувством. Он колебался между противоположными ощущениями. Он стремился к любви, но и стремился отречься от любви всего.       

***

             При физическом браке супруги со временем становятся похожими друг на друга, усваивая взаимные качества и недостатки, — то в духовном это происходит еще чаще.       — Не стоит.       — Знаю, но позволь мне.       Он никогда не любил говорить долго и не выносил расплывчатых фраз. Она стреляла в лоб своею прямолинейностью с долей заботы.       Вероятно, их влюбленность была последним проявлением причудливой юности на рубеже взрослой и безразличной опытности. Стерильный запах бинтов и лидокаина просачивался сквозь кожу и текла по венам, а еще осторожные касания ее пальцев оставляли ожоги.       Клэр отвлекала Леона своими разговорами о себе, о своих знакомых, о последних новостях в журналистских кругах, о заказах на обложки и плакаты от издательства, о склочных ссорах между коллегами отдельных организации, очередные недоразумения, о борьбе за бесплатную вакцинацию пострадавшим, о жалобах, о фельетонах, письмах в редакцию, опровержениях, протоколах заседаний, обо всем том, что выдавало ему признаки перегруженности.       Леон перебил:       — Не устала?       — Не знаю, пока с ног не свалюсь, — Клэр отшутилась, Леон до сих пор молчал, — ответственность не дает бросать дела.       Кеннеди частично поверил.       Газетные вырезки на стене гостиной сливались в одно мутное панно. Доходы от OSINT непредсказуемы — как игра в рулетку: всё, ничего или почти ничего, но честно заработанные. С фиксированной оплатой службы у агентов, то в сравнении — Редфилд несет небольшие прутики в гнездо, как Кеннеди тащил огромные ветки.       Впрочем, дело было не в деньгах, скорее в них самих. Был у них недостаток, который угнетал и от которого никогда избавиться. Чрезвычайно упрямые и это могло вредить им самим. Когда выпадала редкая передышка, нечасто жизнь приносит что-то интересное и нечасто балует химерами, но нужно им было уметь выхватывать из жизни эти скупые подарки судьбы. До первого звонка из департамента или от организации.       — Говорю сразу, — забрав аптечку, Редфилд скрылась в ванной, выкрикнув из-за двери: — Ужин не готовила и на кухню лучше не заглядывай.       Кеннеди повеселило.       Быт походил монастырскую аскезу: вода, доставки на дом, а холодильник, в котором трёхнедельный сыр с плесенью смотрелся уже как деликатес из дорогого ресторана превращался в свидетельство долгого отсутствия владельцев квартиры.       Растущая маленькая армия чашек в умывальнике и не заправленная постель были показателем, что Клэр, что Леон не оставались больше суток дома. Никаких сверхурочных у нее не было, в период командировок Кеннеди она занималась чем-угодно, но полезным, чтобы не начать биться об стены от удручающего бездействия.       Он чувствовал себя уставшим до изнеможения, вслед за накатывающей сонливости пришел подавляющий зевок.       — О нет-нет, не засыпай здесь, — всполохнувшись, Клэр заставила встать Леона с дивана, взявши за его запястья, — а то не смогу дотащить тебя до постели.       — Тебе и не нужно прилагать усилии, — насмешливо вырвалось у Кеннеди.       Клэр густо краснеет. Она опровергает двусмысленную интонацию фразы, которая навешивает на нее моральную испорченность. Девушка быстро отпускает его руки, что Кеннеди мешковато падает назад со стоном от боли.       — А, впрочем, — с кроткой улыбкой, Клэр отступила, — лишние движения и правда ни к чему, верно?       Кеннеди был готов рассмеяться от ее выходки, если б плечо так сильно не ныло, он уточнил:       — Я имел ввиду, сам мог справиться.       Клэр нравилась своевольность в фразах Леона — все это было эффектно, парадоксально и риторично, — но она была совершенно недовольна его поведением. Клэр была уверена, что весь разговор был направлен только на то, чтобы иметь повод поцеловать ее.       Совершенно неожиданно для него, с задором в глазах, вся расцветая, Редфилд перегнулась через подлокотник дивана, наклонилась к Кеннеди, схватила его за шею, пробежала быстрым и беглым поцелуем по его губах, щеке, и тогда на ухо прошептала:       — Мне посоветовали, если теряется контроль, то нужно по крепче ухватится здесь, — пальцами очертила его каждый шейный позвонок.       — Догадываюсь, о ком ты, — ухватывая ее теплое дыхание, он повторил ее же жест.       Любовь — такое же достояние человечества, как и комедии Карло Гоцци, как и сонет Поля Валери, рисунок Рембрандта. Любовь — драгоценный дар, и дело не в том, чтобы отказываться или отрекаться, а только в том, чтобы не обесценивать чувства.       Леон перехватил ее ладони, откидывая рукой ее волосы, чтобы забрать ее поцелуи себе. Клэр переваливалась через быльце, что их губы соскальзывали в стороны. Кеннеди удержал и притянул, усаживая ее на себя, так что она возвышалась над ним.       Она вся была в напряженном ожидании неожиданности, ощущении края бездны, когда его ладони дразняще поглаживали поясницу, заходя вверх под футболку намерено, коснувшись топа, и обратно. Леон чувствовал ее подрагивание тела от щекотки, что Клэр пыталась уклониться, тем самым выгнулась вперед, полностью прислонилась к нему.       — Плечо, — сквозь губы он не сдержал короткое шипение.       — Помню, — извиняясь, она осыпала его шею поцелуем, поймав венку.       Он хотел бы сделать для Клэр что-то особенно утешительное и приятное, полностью отдать себя ей, растаять и исчезнуть в ней. Он привык к одиночеству и в своем одиночестве меньше всего обращал внимание на то, что это взволнованное чувство к ней, было одновременно полна исцеляющей и разрушительной силой.       Леон взял ее под руку. Коснувшись ее пальцев, он вспыхнул от желания и от спорности чувств. Он крепко, до боли сжал ей руку. Волнение передалось Клэр и задала один и тот же вопрос, когда он, уничтоженный миром, который перестал давал смысл существовать:       — Что-то чувствуешь?       — Не знаю.       — Не правда.       Ничто не мешало ей отдаться, и именно поэтому приобрело для нее особую притязательную остроту, которая волновала причудливой сложностью. Она хотела отдаться, тщательно избегать, чтобы, прячась от скуки в любви, не превратить саму любовь в скуку.       Редфилд была упряма в своих вопросах, как судьба. Женщина — это судьба.       Нельзя жить в состоянии перманентной лихорадки, при постоянной тридцати девятиградусной температуре, когда любовь агонизирует. Кеннеди ответил:       — Чувствую нас.       Ожидание растягивается на часы, дни, сутки, недели: его чувства к ней – это постоянное чувство ненасыщенности, так как и она разделяла это с ним. Сердце — банальный насос, там нет никаких чувств, но не будь оно, мозг не смог бы влюбиться.