Никто не узнает

Сатору улыбается. Всегда. Он делает это так естественно, будто родился с этой улыбкой на лице. Весь мир привык к этому выражению — беззаботному, немного насмешливому, наполненному той уверенной легкостью, с которой он идет по жизни. Но Сугуру знает, когда это ложь. Он видел, как сегодня у него дрожали руки. Совсем чуть-чуть, едва заметно, но этого хватило. Никто не должен замечать. Никто — кроме него. Они идут по коридору молча. Годжо привычно сунул руки в карманы, лениво наклонил голову, делая вид, что не замечает внимательного взгляда Сугуру. Слишком тихо. Слишком спокойно. Когда они заходят в комнату, Годжо вздыхает, скидывает с себя верхнюю накидку и бросает ее на стул. — Чего? — спрашивает он, когда Сугуру продолжает стоять рядом, не отводя взгляда. Сугуру молчит. Не потому, что ему нечего сказать. Потому что слова ничего не изменят. Он просто делает шаг вперед. Сатору, конечно, мог бы увернуться. Он мог бы сразу начать шутить, перевести все в привычную игру, сказать что-то вроде: «Ой-ой, Сугуру, ты так смотришь, что мне даже страшно». Но он молчит. А Сугуру поднимает руку и касается его лица. Годжо дергается, неосознанно, едва заметно. Не потому, что он боится прикосновений. А потому, что он не привык к ним, когда они настоящие. Когда в них нет вызова, нет шуточной борьбы, нет дурачества. Сугуру смотрит на него в упор. — Ты можешь не притворяться, — говорит он тихо. Сатору медленно, с нажимом, шумно выдыхает. — Я не притворяюсь, — отвечает он, но голос звучит глухо. — Притворяешься, — спокойно говорит Сугуру. — Но тебе не надо это делать со мной. И в этот момент он видит, как Годжо сжимает губы. Его руки по-прежнему спрятаны в карманах, но Сугуру уже видел, как они дрожали. Поэтому он делает единственное, что кажется правильным. Обнимает его. Годжо замирает. Резко, напряженно, будто его поймали в ловушку. Сугуру не отступает. Он крепко обнимает его, чувствует, как напряжены его плечи, как он стоит, будто каменная статуя, не позволяя себе ни расслабиться, ни пошевелиться. — Я здесь, — говорит Сугуру. Он чувствует, как Годжо делает резкий вдох, как напрягается еще сильнее, прежде чем наконец медленно, почти неощутимо, начинает сдавать позиции. Сначала — просто немного расслабляет плечи. Потом — руки чуть дрожат, но он все еще не поднимает их. Сугуру чувствует, как тот сжимает кулаки. Но через несколько секунд его пальцы разжимаются. И Сугуру знает, что он только что позволил себе отпустить что-то важное. — Я с тобой, — шепчет он. Годжо закрывает глаза. Когда они оказываются на кровати, он все еще напряжен. Сугуру не давит. Он просто ложится рядом, тянет за собой Годжо, заставляя того устроиться ближе, забирая остатки личного пространства. Годжо хрипло смеется: — Ого, Сугуру, так не честно, ты пользуешься моментом. Но его голос не насмешливый. Он усталый. Выжатый. Честный. Сугуру пропускает пальцы в его волосы, легко, медленно, не торопясь. — Я тебе не поверил, — говорит он. Годжо фыркает: — Чему? — Твоей улыбке. Он чувствует, как Годжо хочет снова напрячься, снова выставить защиту, но он проводит пальцами по его виску, мягко, осторожно, и тот остается на месте. — Сатору, — негромко зовет он. Годжо не открывает глаз. Но он уже не делает вид, что все в порядке. Сугуру чувствует, как он тихо выдыхает, как его плечи опускаются, как его пальцы медленно находят запястье Сугуру и сжимаются на нем. — Я здесь, — шепчет Сугуру. — Ты можешь просто быть. Годжо молчит. Но спустя несколько секунд он прячет лицо в его плече. Сугуру улыбается. Ему не нужно, чтобы тот что-то говорил. Никто не узнает. Но ему и не надо. Потому что он знает. И этого достаточно.